Андрей Столяров Алексей Толстой Иван Тургенев Говард Филлипс Лавкрафт Лорд Дансени Артур Мейкен Роберт Ирвин Говард Абрахам Меррит Кларк Эштон Смит Роберт Блох Жан Рэй Ширли Джексон Брайан Олдисс Андрей Саломатов Андрей Столяров Кирилл Бенедиктов Глеб Елисеев 
Антология мировой фантастики, том 8, "Замок ужаса"

«Антология мировой фантастики. Том 8. Замок ужаса»: Аванта+; Москва; 2003
ISBN 5-94623-067-0, 5-94623-036-0
Аннотация

В пятнадцати томах “Антологии мировой фантастики” собраны произведения лучших зарубежных и российских мастеров этого рода литературы, всего более сотни блистательных имен. Каждый том серии посвящен какой-нибудь излюбленной теме фантастов контакт с инопланетным разумом, путешествия во времени, исследования космоса и т.д. В составлении томов приняли участие наиболее известные отечественные критики и литературоведы, профессионально занимающиеся изучением фантастики. В каждую книгу серии вошли справочные материалы, а также обзор фантастической литературы по теме, которой посвящен этот том.
“Антология мировой фантастики” рассчитана на всех интересующихся такого рода литературой, но особенно полезна будет для школьников. Сон разума рождает чудовищ. Фантастика будит разум.

Антология мировой фантастики
Том 8
Замок ужаса

 

Обращение к читателям

Читатель!  
По-настоящему мы боимся того, о чем ничего не знаем.  
Мы привыкли к обыденному существованию. Мы привыкли к жизни, исчисленной и упорядоченной, к жизни, в которой все известно заранее, к жизни, где происходит лишь то, что происходило уже тысячи и тысячи раз.  
Ничто иное нашего сознания не тревожит.  
Мы легкомысленно полагаем, что так будет всегда.  
Но вот дрожит поверхность зеркала или воды, сгущаются тени, раздается в безветрии мучительный скрип дерева, пленочка реальности, казалось бы, надежно защищавшая нас, расползается, и обнаруживает себя нечто, ранее скрытое от нашего взора.  
Черный озноб внезапно приподнимает сердце.  
Глохнет ход времени. Становится невозможно дышать.  
И тогда мы начинаем догадываться, что, помимо номоса — мира законов, обжитого и понятного нам до самой последней детали, помимо логоса — мира вдохновенных иллюзий, яркостью и привлекательностью своей могущих затмить любую реальность, существует еще и мир танатоса — мир вечного небытия, мир смерти, мир, вероятно, более могущественный, чем тот, в котором мы сейчас пребываем.  
Мы действительно ничего об этом мире не знаем.  
Мы знаем только, что смерть больше, чем жизнь, волны ее бесшумны и иногда — внезапно — проступают в нашей действительности.  
Мы называем это мистикой и суеверием.  
Древние люди в определенном смысле были мудрее нас: они в тот мир верили и заклинали его с помощью магии. Мы, вооруженные техникой и рациональными знаниями, отворачиваемся от него и тем не менее тоже творим заклинания — на языках веры или науки.  
Нам это не помогает.  
Почти невозможно жить, зная, что неизбежно будешь принадлежать тому миру. Миру смерти.  
Почти невозможно жить, по-детски закрывая глаза на пугающую темноту.  
Мир един, его не следует разделять на части.  
Номос… Логос… Танатос…  
И все это — человек.  
Андрей Столяров  

Алексей Константинович Толстой
Упырь

Бал был очень многолюден. После шумного вальса Руневский отвел свою даму на ее место и стал прохаживаться по комнатам, посматривая на различные группы гостей. Ему бросился в глаза человек, по-видимому, еще молодой, но бледный и почти совершенно седой. Он стоял, прислонясь к камину, и с таким вниманием смотрел в один угол залы, что не заметил, как пола его фрака дотронулась до огня и начала куриться. Руневский, возбужденный странным видом незнакомца, воспользовался этим случаем, чтоб завести с ним разговор.
— Вы, верно, кого-нибудь ищете, — сказал он, — а между тем ваше платье скоро начнет гореть.
Незнакомец оглянулся, отошел от камина и, пристально посмотрев на Руневского, отвечал:
— Нет, я никого не ищу; мне только странно, что на сегодняшнем бале я вижу упырей!
— Упырей? — повторил Руневский. — Как упырей?
— Упырей, — отвечал очень хладнокровно незнакомец. — Вы их, Бог знает почему, называете вампирами, но я могу вас уверить, что им настоящее русское название упырь; а так как они происхождения чисто славянского, хотя встречаются во всей Европе и даже в Азии, то и неосновательно придерживаться имени, исковерканного венгерскими монахами, которые вздумали было все переворачивать на латинский лад и из упыря сделали вампира. Вампир, вампир! — повторил он с презрением. — Это все равно что если бы мы, русские, говорили вместо привидения — фантом или ревенант!
— Но однако, — спросил Руневский, — каким бы образом попали сюда вампиры или упыри?
Вместо ответа незнакомец протянул руку и указал на пожилую даму, которая разговаривала с другою дамою и приветливо поглядывала на молодую девушку, сидевшую возле нее. Разговор, очевидно, касался до девушки, ибо она время от времени улыбалась и слегка краснела.
— Знаете ли вы эту старуху? — спросил он Руневского.
— Это бригадирша Сугробина, — отвечал тот. — Я ее лично не знаю, но мне говорили, что она очень богата и что у нее недалеко от Москвы есть прекрасная дача совсем не в бригадирском вкусе.
— Да, она точно была Сугробина несколько лет тому назад, но теперь она не что иное, как самый гнусный упырь, который только ждет случая, чтобы насытиться человеческою кровью. Смотрите, как она глядит на эту бедную девушку; это ее родная внучка. Послушайте, что говорит старуха: она ее расхваливает и уговаривает приехать недели на две к ней на дачу, про которую вы говорите; но я вас уверяю, что не пройдет трех дней, как бедняжка умрет. Доктора скажут, что это горячка или воспаление легких; но вы им не верьте!
Руневский слушал и не верил ушам своим.
— Вы сомневаетесь? — продолжал тот. — Никто, однако, лучше меня не может доказать, что Сугробина упырь, ибо я был на ее похоронах. Если бы меня тогда послушались, то ей бы вбили осиновый кол между плеч для предосторожности; ну да что прикажете? Наследники были в отсутствии, а чужим какое дело?
В эту минуту подошел к старухе какой-то оригинал в коричневом фраке, в парике, с большим Владимирским крестом на шее и с знаком отличия за сорок пять лет беспорочной службы. Он держал обеими руками золотую табакерку и еще издали протягивал ее бригадирше.
— И это упырь? — спросил Руневский.
— Без сомнения, — отвечал незнакомец. — Это статский советник Теляев; он большой приятель Сугробиной и умер двумя неделями прежде ее.
Приблизившись к бригадирше, Теляев улыбнулся и шаркнул ногой. Старуха также улыбнулась и опустила пальцы в табакерку статского советника.
— С донником, мой батюшка? — спросила она.
— С донником, сударыня, — отвечал сладким голосом Теляев.
— Слышите? — сказал незнакомец Руневскому. — Это слово в слово их ежедневный разговор, когда они еще были живы. Теляев всякий раз, встречаясь с Сугробиной, подносил ей табакерку, из которой она брала щепотку, спросив наперед, с донником ли табак Тогда Теляев отвечал, что с донником, и садился возле нее.
— Скажите мне, — спросил Руневский, — каким образом вы узнаете, кто упырь и кто нет?
— Это совсем немудрено. Что касается до этих двух, то я не могу в них ошибаться, потому что знал их еще прежде смерти и (мимоходом буди сказано) немало удивился, встретив их между людьми, которым они довольно известны. Надобно признаться, что на это нужна удивительная дерзость. Но вы спрашиваете, каким образом узнавать упырей? Заметьте только, как они, встречаясь друг с другом, щелкают языком. Это по-настоящему не щелканье, а звук, похожий на тот, который производят губами, когда сосут апельсин. Это их условный знак, и так они друг друга узнают и приветствуют.
Тут к Руневскому подошел один щеголь и напомнил ему, что он его vis-a-vis1. Все пары уже стояли на месте, и так как у Руневского еще не было дамы, то он поспешил пригласить ту молодую девушку, которой незнакомец пророчил скорую смерть, ежели она согласится ехать к бабушке на дачу. Во время танца он имел случай рассмотреть ее с примечанием. Она была лет семнадцати; черты лица ее, уже сами по себе прекрасные, имели какое-то необыкновенно трогательное выражение. Можно было подумать, что тихая грусть составляет ее постоянный характер; но когда Руневский, разговаривая с нею, касался смешной стороны какого-нибудь предмета, выражение это исчезало, а на месте его появлялась самая веселая улыбка. Все ответы ее были остроумны, все замечания разительны и оригинальны. Она смеялась и шутила без всякого злословия и так чистосердечно, что даже те, которые служили целью ее шуткам, не могли бы рассердиться, если б они их слышали. Видно было, что она не гоняется за мыслями и не изыскивает выражений, но что первые рождаются внезапно, а вторые приходят сами собою. Иногда она забывалась, и тогда опять облако грусти помрачало ее чело. Переход от веселого выраженья к печальному и от печального к веселому составлял странную противоположность. Когда стройный и легкий стан ее мелькал между танцующими, Руневскому казалось, что он видит не существо земное, но одно из тех воздушных созданий, которые, как уверяют поэты, в месячные ночи порхают по цветам, не сгибая их под своей тяжестью. Никогда никакая девушка не производила на Руневского такого сильного впечатления; он тотчас после танца попросил, чтоб его представили ее матери.
Вышло, что дама, разговаривавшая с Сугробиной, была не мать ее, а какая-то тетка, которую звали Зориной и у которой она воспитывалась. Руневский узнал после, что девушка уже давно сирота. Сколько он мог заметить, тетка ее не любила; бабушка ее ласкала и называла своим сокровищем, но трудно было угадать, от чистого ли сердца происходили ее ласки? Сверх этих двух родственниц, у нее никого не было на свете. Одинокое положение бедной девушки еще более возбудило участие Руневского, но, к сожалению его, он не мог продолжать с ней разговора. Толстая тетка после нескольких пошлых вопросов представила его своей дочери, жеманной барышне, которая тотчас им завладела.
— Вы много смеялись с моей кузиной, — сказала она ему. — Кузина любит смеяться, когда бывает в духе. Я чаю, всем от нее досталось?
— Мы мало говорили о присутствующих, — отвечал Руневский. — Разговор наш более касался Французского театра.
— Право? Но признайтесь, что наш театр не заслуживает даже, чтоб его бранили. Я всегда страх как скучаю, когда туда езжу, но я это делаю для кузины; маменька по-французски не понимает, и для нее все равно, есть ли театр или нет, а бабушка и слышать про него не хочет. Вы еще не знаете бабушки; это в полном смысле слова бригадирша. Поверите ли, она сожалеет, что мы более не пудримся!
Софья Карповна (так называли барышню), посмеявшись насчет бабушки и желая ослепить Руневского своею колкостью, перешла и к прочим гостям. Более всех от нее доставалось одному маленькому офицеру с черными усами, который очень высоко прыгал, танцуя французскую кадриль.
— Посмотрите, пожалуйста, на эту фигуру, — говорила она Руневскому. — Можно ли видеть что-нибудь смешнее ее, и можно ли для нее придумать фамилию приличней той, которой она гордится: ее зовут Фрышкин! Это самый несносный человек в Москве, и, что всего досаднее, он себя считает красавцем и думает, что все в него влюблены. Смотрите, смотрите, как его эполеты хлопают о плечи! Мне кажется, он скоро проломает паркет!
Софья Карповна продолжала злословить всех и каждого, а Фрышкин между тем, приняв сердитый вид и закручивая усы, прыгал самым отчаянным образом. Руневский, глядя на него, не мог удержаться от смеха. Софья Карповна, ободренная его веселостью, удвоила свое злословие насчет бедного Фрышкина. Наконец Руневскому удалось избавиться от докучливой собеседницы. Он подошел к ее толстой матери, попросил позволения ее навещать и завел разговор с бригадиршей.
— Смотри ж, мой батюшка, — сказала ему ласково старуха, — к Зориной-то ходи, к Федосье Акимовне, да и меня грешную не забывай. Ведь не все ж с молодежью-то балагурить! В наше время не то было, что теперь: тогда молодые люди меньше франтили да больше слушали стариков; куцых-то фраков не носили, а не хуже вашего одевались. Ну, не в укор тебе сказать, а на что ты похож, мой батюшка, с своими хвостиками-то? Птица не птица, человек не человек! Да и обхождение-то было другое; учтивее люди были, нечего сказать! А офицеры-то не ломались на балах, вот как этот Фрышкин, а дрались-то не хуже ваших. Вот как покойный мой Игнатий Савельич, бывало, начнет рассказывать, как они под турку-то ходили, так индо слушать страшно. Мы, говорит, стоим себе на Дунае, говорит, с графом Петром Александровичем, а на той стороне турка стоит; наших-то немного, да и все почти новички, а ихних-то тьма-тьмущая. Вот от матушки-государыни повеленье пришло к графу: перейди, дискать, через Дунай да разбей басурмана! Нечего делать, не хотелось графу, а послушался, перешел через Дунай, с ним и мой Игнатий Савельич. В наше время не рассуждали, мой батюшка: куда велят идти, туда и шли. Вот стали осаждать крепость-то басурманскую, что зовут Силистрией, да силы не хватило; начал отступать граф Петр Александрович, а они-то, некрести, и заслонили ему дорогу. Прищемили его между трех армий; тут бы ему и живот кончить, да и моему Игнатию Савельичу с ним, если б немец-то, Вейсман, не выручил. Напал он на тех, что переправу-то стерегли, да и разбил в пух супостата, даром что немец. Тут же и Игнатий Савельич был, и ногу ему прострелили басурманы, а Вейсмана-то убили совсем. Что ж, мой батюшка? Граф-то переправился на свою сторону, да тотчас и начал готовиться опять к бою с некрестями! Не уступлю, дискать; знай наших! Вот каковы, мой батюшка, в старину люди-то были, не нашим чета, даром что куцых-то фраков не носили, не в укор тебе буди сказано!
Старуха еще много говорила про старину, про Игнатья Савельича и про Румянцева.
— Вот приехал бы ты ко мне на дачу, — сказала она ему под конец, — я бы тебе показала портрет и графа Петра Александровича, и князя Григория Александровича, и моего Игнатья Савельича. Живу я не так, как живали прежде, не то теперь время; а гостям всегда рада. Кто меня вспомнит, тот и завернет ко мне в Березовую Рощу, а мне-то оно и любо. Семен Семенович, — прибавила она, указывая на Теляева, — меня тоже не забывает и через несколько дней обещался ко мне приехать. Вот и моя Дашенька у меня погостит; она доброе дитя и не оставит своей старой бабушки; не правда ли, Даша?
Даша молча улыбнулась, а Семен Семенович поклонился Руневскому и, вынув из кармана золотую табакерку, обтер ее рукавом, и поднес ему обеими руками, сделав притом шаг назад, вместо того чтоб сделать его вперед.
— Рад служить, рад служить, матушка Марфа Сергеевна, — сказал он сладким голосом бригадирше, — и даже… если бы… то есть… — Тут Семен Семенович щелкнул точно так, как описывал незнакомец, и Руневский невольно вздрогнул. Он вспомнил о странном человеке, с которым разговаривал в начале вечера, и, увидев его на том же месте, возле камина, обратился к Сугробиной и спросил ее: не знает ли она, кто он? Старуха вынула из мешка очки, протерла их платком, надела на нос и, поглядев на незнакомца, отвечала Руневскому:
— Знаю, мой батюшка, знаю; это господин Рыбаренко. Он родом малороссиянин и из хорошей фамилии, только он, бедняжка, уж три года как помешался в уме. А все это от модного воспитания. Ведь кажется, еще молоко на губах не обсохло, а надо было поехать а чужие края! Пошатался там с года два да и приехал с умом наизнанку. — Сказав это, она своротила разговор на кампании Игнатья Савельича.
Вся тайна обращения г. Рыбаренки объяснилась теперь в глазах Руневского. Он был сумасшедший, бригадирша Сугробина добрая старушка, а Семен Семенович Теляев не что иное, как оригинал, который щелкал только потому, что заикался или что у него недоставало зубов.
Прошло несколько дней после бала, и Руневский короче познакомился с тетушкой Даши. Сколько Даша ему нравилась, столько же он чувствовал отвращения к Федосье Акимовне Зориной. Она была женщина лет сорока пяти, замечательно толстая, очень неприятной наружности и с большими притязаниями на щегольство и на светское обращение. Недоброжелательство ее к племяннице, которое, несмотря на свои старания, она часто не могла скрыть, Руневский приписал тому, что собственная ее дочь, Софья Карповна, не имела ни Дашиной красоты, ни молодости. Софья Карповна, казалось, сама это чувствовала и старалась всячески отмстить своей сопернице. Она была так хитра, что никогда открыто ее не злословила, но пользовалась всеми случаями, когда могла неприметно подать об ней невыгодное мнение; между тем Софья Карповна притворялась ее искреннею приятельницею и с жаром извиняла ее мнимые недостатки.
Руневский заметил с самого начала, что ей очень хочется его пленить, и сколько это ни было ему неприятно, но он почел за нужное не показывать, до какой степени она ему противна, и старался обходиться с нею как можно учтивее.
Общество, посещавшее дом Зориной, состояло из людей, которых не встречали в высших кругах и из коих большая часть по примеру хозяйки дома проводила время в сплетнях и злословии. Среди всех этих лиц Даша являлась как светлая птичка, залетевшая из цветущей стороны в темный и неопрятный курятник. Но, хотя она не могла не чувствовать перед ними своего превосходства, ей и в мысль не приходило чуждаться или пренебрегать людьми, коих привычки и воспитание так мало согласовывались с тем родом жизни, для которого она была рождена. Руневский удивлялся ее терпению, когда из снисхождения к старикам она слушала их длинные рассказы, не занимающие ее нисколько; он удивлялся ее постоянной приветливости к этим барыням и барышням, из коих большая часть не могла ее терпеть. Не раз также он был свидетелем, как она со всею приличною скромностью, иногда одним только взглядом удерживала молодых франтов в границах должной почтительности, когда в разговорах с нею им хотелось забыться. Мало-помалу Даша привыкла к Руневскому. Она уже не старалась скрыть своей радости при его посещениях; казалось, внутреннее чувство говорило ей, что она может положиться на него как на верного друга. Доверенность ее с каждым днем возрастала; она уже поверяла ему иногда свои маленькие печали и наконец однажды призналась, как она несчастлива в доме своей тетки.
— Я знаю, — говорила она, — что они меня не любят и что я им в тягость; вы не поверите, как это меня мучит. Хотя я с другими смеюсь и бываю весела, но зато как часто наедине я горько плачу!
— А ваша бабушка? — спросил Руневский.
— О, бабушка совсем другое дело! Она меня любит, всегда меня ласкает и не иначе со мной обходится, когда мы одни, как и при чужих. Кроме бабушки и еще старой маменькиной гувернантки, я думаю, нет никого, кто бы меня любил! Эту гувернантку зовут Клеопатрой Платоновной; она меня знала еще ребенком, и только с ней я и могу разговаривать про маменьку. Я так рада, что увижу ее у бабушки на даче; не правда ли, вы тоже туда приедете?
— Непременно приеду, если это вам не будет неприятно.
— О, напротив! Не знаю почему, хотя я с вами знакома только несколько дней, но мне кажется, будто бы я вас знаю уже так давно, что я и не припомню, когда мы в первый раз виделись. Может быть, это оттого, что вы мне напоминаете двоюродного брата, которого я люблю как родного и который теперь на Кавказе.
Однажды Руневский застал Дашу с заплаканными глазами. Боясь ее еще более расстроить, он притворился, будто ничего не примечает, и начал разговаривать об обыкновенных предметах. Даша хотела отвечать, но слезы брызнули из ее глаз, она не могла выговорить ни слова, закрыла лицо платком и выбежала из комнаты.
Через несколько времени вошла Софья Карповна и стала извинять Дашу в странности ее поступка.
— Мне самой стыдно за сестрицу, — сказала она, — но это такой ребенок, что малейшая безделица может привести ее в слезы. Сегодня ей очень хотелось ехать в театр, но, к несчастию, никак не могли достать ложи, и это ее так расстроило, что она еще долго не утешится. Впрочем, ежели бы вы знали все ее хорошие качества, вы бы ей охотно простили эти маленькие слабости. Я думаю, нет на свете существа добрее ее. Кого она любит, тот хоть сделай преступление, она найдет средство его извинить и уверить всех, что он прав. Зато уж об ком она дурного мнения, того она не оставит в покое и всем расскажет, что она об нем думает.
Таким образом, Софья Карповна, расхваливая бедную Дашу, успела намекнуть Руневскому, что она малодушна, пристрастна и несправедлива. Но слова ее не сделали на него никакого впечатления. Он в них видел одну только зависть и вскоре удостоверился, что не ошибся в своем предположении.
— Вам, вероятно, показалось странным, — сказала ему на другой день Даша, — что я от вас ушла, когда вы со мной говорили; но, право, я не могла сделать иначе. Я нечаянно нашла письмо от моей бедной маменьки. Теперь уже девять лет, как она скончалась; я была еще ребенком, когда его получила, и оно мне так живо напомнило время моего детства, что я не могла удержаться от слез, когда при вас об нем подумала. Ах, как я тогда была счастлива! Как я радовалась, когда получила это письмо! Мы тогда были в деревне, маменька писала из Москвы и обещалась скоро приехать. Она в самом деле приехала на другой день и застала меня в саду. Я помню, как я вырвалась из рук нянюшки и бросилась к маменьке на шею.
Даша остановилась и несколько времени молчала, как бы забывшись.
— Вскоре потом, — продолжала она, — маменька вдруг, без всякой причины сделалась больна, стала худеть и чахнуть и через неделю скончалась. Добрая бабушка до самой последней минуты от нее не отходила. Она по целым ночам сидела у ее кровати и за ней ухаживала. Я помню, как в последний день ее платье было покрыто маменькиной кровью. Это на меня сделало ужасное впечатление, но мне сказали, что маменька умерла от чахотки и кровохарканья. Вскоре я переехала к тетушке, и тогда все переменилось!
Руневский слушал Дашу с большим участием. Он старался превозмочь свое смущение; но слезы показались на его глазах, и, не будучи в состоянии удержать долее порыва своего сердца, он схватил ее руку и сжал ее крепко.
— Позвольте мне быть вашим другом, — вскричал он, — положитесь на меня! Я не могу вам заменить той, которую вы потеряли, но, клянусь честью, буду вам верным защитником, доколе останусь жив!
Он прижал ее руку к горячим устам, она приклонила голову к его плечу и тихонько заплакала. Чьи-то шаги послышались в ближней комнате.
Даша легонько оттолкнула Руневского и сказала ему тихим, но твердым голосом:
— Оставьте меня; я, может быть, дурно сделала, что предалась своему чувству, но я не могу себе представить, что вы чужой; внутренний голос мне говорит, что вы достойны моей доверенности.
— Даша, любезная Даша! — вскричал Руневский. — Еще одно слово! Скажите мне, что вы меня любите, и я буду самый счастливый смертный!
— Можете ли в этом сомневаться? — отвечала она спокойно и вышла из комнаты, оставя его пораженным этим ответом и в недоумении: поняла ли она точный смысл его слов?
В тридцати верстах от Москвы находится село Березовая Роща. Еще издали виден большой каменный дом, выстроенный по-старинному и осененный высокими липами, главным украшением пространного сада, который расположен на покатом пригорке, в регулярном французском вкусе.
Никто, видя этот дом и не зная его истории, не мог бы подумать, что он принадлежит той самой бригадирше, которая рассказывает про походы Игнатия Савельича и нюхает русский табак с донником. Здание было вместе легко и величественно; можно было с первого взгляда угадать, что его строил архитектор итальянский, ибо оно во многом напоминало прекрасные виллы в Ломбардии или в окрестностях Рима. В России, к сожалению, мало таких домов; но они вообще отличаются своею красотою, как настоящие образцы хорошего вкуса прошедшего века, а дом Сугробиной можно бесспорно назвать первым в этом роде.
В один теплый июльский вечер окна казались освещенными ярче обыкновенного, и даже, что редко случалось, в третьем этаже видны были блуждающие огни, переходящие из одной комнаты в другую.
В это время на дороге показалась коляска, которая, поравнявшись с дачею, въехала через длинную аллею на господский двор и остановилась перед подъездом дома. К ней подбежал казачок в изорванном платье и помог выйти Руневскому.
Когда Руневский вошел в комнату, он увидел множество гостей, из которых иные играли в вист, а другие разговаривали между собою. К числу первых принадлежала сама хозяйка, и против нее сидел Семен Семенович Теляев. В одном углу комнаты накрыт был стол с огромным самоваром, и за ним заседала пожилая дама, та самая Клеопатра Платоновна, о которой Руневскому говорила Даша. Она казалась одних лет с бригадиршей, но бледное лицо ее выражало глубокую горечь, как будто бы ее тяготила страшная тайна.
При входе Руневского бригадирша ласково его приветствовала.
— Спасибо тебе, мой батюшка, — сказала она, — что ты не забыл меня, старуху. А я уж начинала думать, что ты совсем не приедешь; садись-ка возле нас да выпей-ка чайку, да расскажи нам, что у нас нового в городе?
Семен Семенович сделал Руневскому очень оригинальный поклон, коего характер невозможно выразить словами, и, вынув из кармана свою табакерку, сказал ему сладким голосом:
— Не прикажете ли? Настоящий русский, с донником. Я французского не употребляю: этот гораздо здоровее, да и к тому ж… в рассуждении насморка…
Громкий удар языком окончил эту фразу, и щелканье старого чиновника обратилось в неопределенное сосанье.
— Покорно благодарю, — отвечал Руневский, — я табаку не нюхаю.
Но бригадирша бросила недовольный взгляд на Теляева и, обратившись к соседке, сказала ей вполголоса:
— Что за неприятная привычка у Семен Семеновича вечно щелкать. Уж я бы на его месте вставила себе фальшивый зуб да говорила бы как другие.
Руневский очень рассеянно слушал и бригадиршу, и Семена Семеновича. Взоры его искали Даши, и он увидел ее в кругу других девушек возле чайного стола. Она приняла его с обыкновенной своей приветливостью и со спокойствием, которое могло бы показаться равнодушием. Что касается до Руневского, ему было трудно скрыть свое смущение, и неловкость, с которой он отвечал на ее слова, можно было принять за замешательство. Вскоре, однако, он оправился; его представили некоторым дамам, и он стал с ними разговаривать как будто ни в чем не бывало.
Все в доме бригадирши ему казалось необычайным. Богатое убранство высоких комнат, освещенных сальными свечами; картины итальянской школы, покрытые пылью и паутиной; столы из флорентийского мозаика, на которых валялись недовязанные чулки, ореховая скорлупа и грязные карты, — все это вместе с простонародными приемами гостей, с старосветскими разговорами хозяйки и со щелканьем Семена Семеновича составляло самую странную смесь.
Когда приняли самовар, девушки захотели во что-нибудь играть и предложили Руневскому сесть за их стол.
— Давайте гадать, — сказала Даша. — Вот какая-то книга; каждая из нас должна по очереди ее раскрыть наудачу, а другая назвать любую строчку с правой или с левой стороны. Содержание будет для нас пророчеством. Например, я начинаю; господин Ру-нев-ский, назовите строчку.
— Седьмая на левой стороне, считая снизу. — Даша прочитала:
— Пусть бабушка внучкину высосет кровь.
— Ах, боже мой! — вскричали девушки, смеясь. — Что это значит? Прочитайте это сначала, чтобы можно было понять!
Даша передала книгу Руневскому. Это был какой-то манускрипт, и он начал читать следующее:
Как филин поймал летучую мышь, 
Когтями сжал ее кости, 
Как рыцарь Амвросий с толпой удальцов 
К соседу сбирается в гости. 
Хоть много цепей и замков у ворот, 
Ворота хозяйка гостям отопрет. 
“Что ж, Марфа, веди нас, где спит твой старик? 
Зачем ты так побледнела? 
Под замком кипит и клубится Дунай, 
Ночь скроет кровавое дело. 
Не бойся, из гроба мертвец не встает, 
Что будет, то будет, — веди нас вперед!” 
Под замком бежит и клубится Дунай, 
Бегут облака полосою: 
Уж кончено дело, зарезан старик, 
Амвросий пирует с толпою. 
В кровавые воды глядится луна, 
С Амвросъем пирует злодейка-жена. 
Под замком бежит и клубится Дунай, 
Над замком пламя пожара, 
Амвросий своим удальцам говорит: 
“Всех резать от мала до стара! 
Не сетуй, хозяйка, и будь веселей! 
Сама ж ты впустила веселых гостей! ” 
Сверкая, клубясь, отражает Дунай 
Весь замок, пожаром объятый; 
Амвросий своим удальцам говорит: 
“Пора уж домой нам, ребята! 
Не сетуй, хозяйка, и будь веселей, 
Сама ж ты впустила веселых гостей!” 
Над Марфой проклятие мужа гремит, 
Он проклял ее, умирая: 
“Чтоб сгинула ты и чтоб сгинул твой род. 
Сто раз я тебя проклинаю! 
Пусть вечно иссякнет меж вами любовь, 
Пусть бабушка внучкину высосет кровь! 
И род твой проклятье мое да гнетет, 
И места ему да не станет 
Дотоль, пока замуж портрет не пойдет, 
Невеста из гроба не встанет 
И, череп разбивши, не ляжет в крови 
Последняя жертва преступной любви!” 
Как филин поймал летучую мышь, 
Когтями сжал ее кости, 
Как рыцарь Амвросий с толпой удальцов 
К соседу нахлынули в гости. 
Не сетуй, хозяйка, и будь веселей, 
Сама ж ты впустила веселых гостей! 
Руневский замолчал, и ему опять пришли в голову слова того человека, которого он видел несколько времени тому на бале и который в свете слыл сумасшедшим. Пока он читал, Сугробина, сидя за карточным столом, со вниманием слушала и сказала ему, когда он кончил:
— Что ты, мой батюшка, там за страсти читаешь? Уж не вздумал ли ты пугать нас, отец мой?
— Бабушка, — отвечала Даша, — я сама не знаю, что это за книга. Сегодня в моей комнате передвигали большой шкап, и она упала с самого верху.
Семен Семенович Теляев мигнул бригадирше и, повернувшись на стуле, сказал:
— Это должна быть какая-нибудь аллегория, что-нибудь такое метафорическое, гм!.. фантазия!..
— То-то, фантазия! — проворчала старуха. — В наше время фантазий-то не писали, да никто бы их и читать не захотел! Вот что вздумали! — продолжала она с недовольным видом. — Придет же в голову писать стихи про летучих мышей! Я их смерть боюсь, да и филинов тоже. Нечего сказать, не трус был и мой Игнатий Савельич, как под турку-то ходил, а мышей и крыс терпеть не мог; такая у него уж натура была; а все это с тех пор, как им в Молдавии крысы житья не давали. И провизию-то, мой батюшка, и амуницию — все поели. Бывало, заснешь, говорит, в палатке-то, ан крысы придут да за самую косу теребят. Тогда-то косы еще носили, мой батюшка, не то что теперь, взъероша волосы, ходят.
Даша шутила над предсказанием, а Руневский старался прогнать странные мысли, теснившиеся в его голове, и ему удалось себя уверить, что соответственность читанных им стихов с словами г. Рыбаренки не что иное, как случай. Они продолжали гадать, а старики между тем кончили вист и встали из-за столов.
К крайней досаде Руневского, ему ни разу не удалось поговорить с Дашей так, чтобы их не слыхали другие. Его мучила неизвестность; он знал, что Даша на него смотрит как на друга, но не был уверен в ее любви и не хотел просить руки ее, не получив на то позволения от нее самой.
В продолжение вечера Теляев несколько раз принимался щелкать, с значительным видом посматривая на Руневского.
Около одиннадцати часов гости начали расходиться. Руневский простился с хозяйкою, и Клеопатра Платоновна, позвав одного лакея, коего пунцовый нос ясно обнаруживал пристрастие к крепким напиткам, приказала отвести гостя в приготовленную для него квартиру.
— В зеленых комнатах? — спросил питомец Бахуса.
— Разумеется, в зеленых! — отвечала Клеопатра Платоновна. — Разве ты забыл, что в других нет места?
— Да, да, — проворчал лакей, — в других нет места. Однако с тех пор, как скончалась Прасковья Андреевна, в них никто еще не жил!
Разговор этот напомнил Руневскому несколько сказок о старинных замках, обитаемых привидениями. В этих сказках обыкновенно путешественник, застигнутый ночью на дороге, останавливается у одинокой корчмы и требует ночлега; но хозяин ему объявляет, что корчма уже полна приезжими, но что в замке, коего башни торчат из-за густого леса, он найдет покойную квартиру, если только он человек нетрусливого десятка. Путешественник соглашается, и целую ночь привидения не дают ему заснуть.
Вообще, когда Руневский вступил в дом Сугробиной, странное чувство им овладело, как будто что-то необыкновенное должно с ним случиться в этом доме. Он приписал это влиянию слов Рыбаренки и особенному расположению духа.
— Впрочем, мне все равно, — продолжал лакей, — в зеленых так в зеленых!
— Ну, ну, возьми свечку и не умничай! — Лакей взял свечку и повел Руневского во второй этаж.
Прошедши несколько ступенек, он оглянулся и, увидев, что Клеопатра Платоновна ушла, стал громко сам с собой разговаривать:
— Не умничай! Да разве я умничаю? Какое мне дело до их комнат? Разве с меня мало передней? Гм, не умничай! Вот кабы я был генеральша, так я бы, разумеется, их не запирал, велел бы освятить да и принимал бы в них гостей или сам жил. А то на что они? Какой от них прок?
— А что это за комнаты? — спросил Руневский.
— Что за комнаты? Позвольте, я вам сейчас растолкую. Блаженной памяти Прасковья Андреевна, — сказал он набожным голосом, остановясь среди лестницы и подымая глаза кверху, — дай Господь ей царство небесное…
— После, после расскажешь! — сказал Руневский. — Прежде проводи меня.
Он вошел в просторную комнату с высоким камином, в котором уже успели разложить огонь. Предосторожность эта, казалось, была взята не столько против холода, как для того, чтобы очистить спертый воздух и дать старинному покою более жилой вид. Руневского поразил женский портрет, висевший над диваном близ небольшой затворенной двери. То была девушка лет семнадцати, в платье на фижмах с короткими рукавами, обшитыми кружевом, напудренная и с розовым букетом на груди. Если бы не старинное одеяние, он бы непременно принял этот портрет за Дашин. Тут были все ее черты, ее взгляд, ее выражение.
— Чей это портрет? — спросил он лакея.
— Это она-то и есть, покойница Прасковья Андреевна. Господа говорят, что они похожи на Дарью Васильевну-с; но, признательно сказать, я тут сходства не вижу! У этой волосы напудренные-с, а у Дарьи Васильевны они темно-русого цвета. К тому же Дарья Васильевна так не одеваются, это старинный манер!
Руневский не счел за нужное опровергать логические рассуждения своего чичероне, но ему очень хотелось знать, кто была Прасковья Андреевна, и он спросил об ней у лакея.
— Прасковья Андреевна, — отвечал тот, — была сестрица матушки теперешней генеральши-с. Они, извольте видеть, были еще невесты какого-то… как бишь его!., ну, провал его возьми! Приехал он из чужих краев, скряга был такой престрашный!.. Я-то его не помню, а так понаслышке знаю, Бог с ним! Он-то, извольте видеть, и дом этот выстроил, а наши господа уже после всю дачу купили. Вот для него да для Прасковьи Андреевны приготовили эти покои, что мы называем зелеными, отделали их получше, обили полы коврами, а стены обвешали картинами и зеркалами. Вот уже все было готово, как за день перед свадьбою жених вдруг пропал. Прасковья Андреевна тужили, тужили да с горя и скончались. А матушка, вишь, их, это, выходит, бабушка нашей генеральши, купили дом у наследников да и оставили комнаты, приготовленные для их дочери, точь-в-точь как они были при их жизни. Прочие покои несколько раз переделывали да обновляли, а до этих никто не смел и дотронуться. Вот и наша генеральша их до сих пор запирали, да, вишь, много наехало гостей, так негде было бы вашей милости ночевать.
— Но ты, кажется, говорил, что на месте генеральши велел бы освятить эти комнаты?
— Да оно бы, сударь, и не мешало; куда лет шестьдесят никто крещеный не входил, там мудрено ли другим хозяевам поселиться?
Руневский попросил красноносого лакея, чтобы он теперь его оставил; но тот, казалось, был не очень расположен исполнить эту просьбу. Ему все хотелось рассказывать и рассуждать.
— Вот тут, — говорил он, указывая на затворенную дверь возле дивана, — есть еще целый ряд покоев, в которых никто никогда не жил. Если б их отделать по-нынешнему да вынесть из них старую мебель, так они были бы еще лучше тех, где живет барыня. Ну да что прикажете, сами господа не догадаются, а у нашего брата совета не спросят!
Чтобы от него скорее избавиться, Руневский всунул ему в руку целковый и сказал, что ему теперь хочется спать и что он желает остаться один.
— Чувствительнейше благодарим, — отвечал лакей, — желаю вашей милости спокойной ночи. Ежели вам что-нибудь, сударь, понадобится, извольте только позвонить, и я сейчас явлюсь к вашей милости. Ваш камердинер не то, что здешний человек, им дом неизвестен, а мы, слава Богу, впотьмах не споткнемся.
Он удалился, и Руневский еще слышал, как он, уходя с его человеком, толковал ему, сколь бы выгодно было, если бы бригадирша не запирала зеленых комнат.
Оставшись один, он заметил углубление в стене и в нем богатую кровать с штофными занавесами и высоким балдахином; но либо из почтения к памяти той, для кого она была назначена, либо оттого, что ее считали беспокойною, ему приготовили постель на диване, возле маленькой затворенной двери.
Собираясь лечь, Руневский бросил еще взгляд на портрет, столь живо напомнивший ему черты, вырезанные в его сердце.
“Вот, — подумал он, — картина, которая по всем законам фантастического мира должна ночью оживиться и повесть меня в какие-нибудь подземелья, чтобы показать мне неотпетые свои кости!” Но сходство с Дашей дало другое направление его мыслям. Потушив свечку, он старался заснуть, но никак не мог. Мысль о Даше не давала ему покою; он долго ворочался с боку на бок и наконец погрузился в какой-то полусон, где, как в тумане, вертелись перед ним старая бригадирша, г. Рыбаренко, рыцарь Амвросий и Семен Семенович Теляев.
Тяжелый сон, вырвавшийся как будто из стесненной сильным отчаянием груди, его внезапно пробудил. Он открыл глаза и при свете огня, еще не погасшего в камине, увидел подле себя Дашу. Вид ее очень его удивил, но его еще более поразило ее одеяние. На ней было совершенно такое платье, как на портрете Прасковьи Андреевны; розовый букет был приколот к ее груди, и в руке она держала старинное опахало.
— Вы ли это? — вскричал Руневский. — Об эту пору, в этом наряде!
— Мой друг, — отвечала она, — если я вам мешаю, я уйду прочь.
— Останьтесь, останьтесь! — возразил он. — Скажите, что вас сюда привело и чем я могу вам служить?
Она опять застонала, и стон этот был так странен и выразителен, что он пронзил ему сердце.
— Ах, — сказала она, — мне немного времени остается с вами говорить; я скоро должна возвратиться туда, откуда пришла; а там так жарко!
Она опустилась на кресла подле дивана, где лежал Руневский, и стала обмахивать себя опахалом.
— Где жарко? Откуда вы пришли? — спросил Руневский.
— Не спрашивайте меня, — отвечала она, вздрогнув при его вопросе, — не говорите со мной об этом! Я так рада, что вас вижу, — прибавила она с улыбкой. — Вы долго здесь пробудете?
— Как можно дольше!
— И всегда будете здесь ночевать?
— Я думаю. Но зачем вы меня об этом спрашиваете?
— Для того чтобы мне можно было говорить с вами наедине. Я всякую ночь сюда прихожу, но в первый раз вас здесь вижу.
— Это немудрено, я только сегодня приехал.
— Руневский, — сказала она, помолчав, — окажите мне услугу. В углу, возле дивана, на этажерке есть коробочка; в ней вы найдете золотое кольцо; возьмите его и завтра обручитесь с моим портретом.
— Боже мой! — воскликнул Руневский. — Чего вы от меня требуете!
Она в третий раз застонала, еще жалобнее, нежели прежде.
— Ради Бога, — закричал он, не в силах удержаться от внутреннего содрогания, — ради Бога, не шутите надо мной! Скажите мне, что вас сюда привело? Зачем вы так нарядились? Сделайте милость, поверьте мне свою тайну!
Он схватил ее руку, но сжал только холодные костяные пальцы и почувствовал, что держит руку остова.
— Даша, Даша! — закричал он в исступлении. — Что это значит?
— Я не Даша, — отвечало насмешливым голосом привидение, — отчего вы приняли меня за Дашу?
Руневский чуть не упал в обморок, но в эту минуту послышался сильный стук в дверь, и знакомый его лакей вошел со свечою в руках.
— Чего изволите, сударь? — спросил он.
— Я тебя не звал.
— Да вы изволили позвонить. Вот и снурок еще болтается!
Руневский в самом деле увидел снурок от колокольчика, которого прежде не заметил, и в то же время понял причину своего испуга. То, что он принял за Дашу, был портрет Прасковьи Андреевны; когда он ее хотел взять за руку, он схватил жесткую кисть снурка, и ему показалось, что он держит костяные пальцы скелета.
Но он с нею разговаривал, она ему отвечала; он принужден был внутренне сознаться, что истолкование его не совсем естественно, и решил, что все виденное им — один из тех снов, которым на русском языке нет, кажется, приличного слова, но которые французы называют cauchemar2. Сны эти обыкновенно продолжаются и после пробуждения и часто, но не всегда, бывают сопряжены с давлением в груди. Отличительная их черта — ясность и совершенное сходство с действительностью.
Руневский отослал лакея и готовился уснуть, как вдруг лакей опять явился в дверях. Пионы на его носу уступили место смертельной бледности; он дрожал всем телом.
— Что с тобой случилось? — спросил Руневский.
— Воля ваша, — отвечал он, — я не могу ночевать в этом этаже и ни за что не войду опять в свою комнату!
— Да говори же, что в твоей комнате?
— Что в моей комнате? А то, что в ней сидит портрет Прасковьи Андреевны!
— Что ты говоришь! Это тебе показалось, оттого что ты пьян!
— Нет, нет, сударь, помилуйте! Я только что хотел войти, как увидел, что она там, сердечная; прости меня, Боже! Она сидела ко мне спиной, и я бы умер со страха, если бы она оглянулась, да, к счастью, я успел тихонько уйти, и она меня не заметила.
В эту минуту вошел слуга Руневского.
— Александр Андреевич, — сказал он дрожащим голосом, — здесь что-то нехорошо!
На вопрос Руневского он продолжал:
— Мы было поговорили с Яковом Антипычем да и легли спать, как Яков Антипыч мне говорит: ваш барин звонит! Я, признаться, засыпал, да к тому ж Яков Антипыч не совсем были в пропорции, так я и думаю себе, что им так показалось; повернулся на другой бок да и захрапел. Чуть только захрапел, слышу — кто-то шарк, шарк да как будто каблучками постукивает. Я открыл глаза, да уж не знаю, увидел ли что или нет, а так холодом и обдало; вскочил и пустился бежать по коридору, теперь уж как прикажете, а позвольте мне ночевать где-нибудь в другом месте, хоть во дворе!
Руневский решился исследовать эту загадку. Надев халат, он взял в руки свечу и отправился туда, где, по словам Якова, была Прасковья Андреевна. Яков и слуга Руневского следовали за ним и дрожали от страха. Дошедши до полурастворенной двери, Руневский остановился. Всех его сил едва достало, чтобы выдержать зрелище, представившееся его глазам.
То самое привидение, которое он видел у себя в комнате, сидело тут на старинных креслах и казалось погруженным в размышления. Черты лица его были бледны и прекрасны, ибо то были черты Даши, но оно подняло руку — и рука была костяная! Привидение долго на нее смотрело, горестно покачало головой и застонало.
Стон этот проник в самую глубину души Руневского.
Он, сам себя не помня, отворил дверь и увидел, что в комнате никого нет. То, что казалось ему привидением, было не что иное, как пестрая ливрея, повешенная через спинку кресла и которую издали можно было принять за сидящую женщину. Руневский не понимал, как он до такой степени мог обмануться. Но товарищи его все еще не решались войти в комнату.
— Позвольте мне ночевать поближе к вам, — сказал лакей, — оно все-таки лучше; да и к тому ж, если вы меня потребуете, я буду у вас под рукою. Извольте только крикнуть: Яков!
— Позвольте уж и мне остаться с Яковом Антипычем, а то неравно…
Руневский воротился в свою спальню, а слуга его и лакей расположились за дверьми в коридоре. Остаток ночи Руневский провел спокойно; но когда проснулся, он не мог забыть своего приключения.
Сколько он ни заговаривал об зеленых комнатах, но всегда бригадирша или Клеопатра Платоновна находили средство своротить разговор на другой предмет. Все, что он мог узнать, было то же, что ему рассказывал Яков: тетушка Сугробиной, будучи еще очень молода, должна была выйти за богатого иностранца, но за день перед свадьбою жених исчез, а бедная невеста занемогла от горести и вскоре умерла. Многие даже в то время уверяли, что она отравила себя ядом. Комнаты, назначенные для нее, остались в том же виде, как были первоначально, и никто до приезда Руневского не смел в них входить. Когда он удивлялся сходству старинного портрета с Дашей, Сугробина ему говорила:
— И немудрено, мой батюшка; ведь Прасковья-то Андреевна мне родная тетка, а я родная бабушка Даши. Так что ж тут необыкновенного, если они одна на другую похожи? А что с Прасковьей-то с Андреевной несчастье случилось, так и этому нечего удивляться. Вышла бы за нашего, за русского, так и теперь бы еще жива была, а то полюбился ей бродяга какой-то! Нечего сказать, и в наше время иногда затмение на людей находило; только не прогневайся, мой батюшка, а все-таки умнее люди были теперешних!
Семен Семенович Теляев ничего не говорил, а только потчевал Руневского табаком и щелкал и сосал попеременно.
В этот день Руневский нашел случай объясниться с Дашей и открыл свое сердце старой бригадирше. Она сначала очень удивилась, но нельзя было заметить, чтобы его предложение ей было неприятно. Напротив того, она поцеловала его в лоб и сказала ему, что, с ее стороны, она не желает для своей внучки жениха лучше Руневского.
— А что касается до Даши, — прибавила она, — то я давно заметила, что ты ей понравился. Да, мой батюшка, даром что старуха, а довольно знаю вашу братью молодежь! Впрочем, в наше время дочерей-то не спрашивали; кого выберет отец или мать, за того они и выходили, а право, женитьбы-то счастливее были! Да и воспитание было другое, не хуже вашего. И в наше время, отец мой, науками-то не брезгали да фанаберии-то глупой девкам в головы не вбивали; оттого и выходили они поскромнее ваших попрыгуний-то. Вот и я, мой батюшка, даром что сама по-французски не говорю, а взяла же гувернантку для Дашиной матери, и учители-то к ней ходили, и танцмейстер был. Всему научилась, нечего сказать, а все-таки скромной и послушной девушкой осталась. Да и сама-то я за Игнатья Савельича по воле отцовской вышла, а уж полюбила-то его как! Не наплачусь, бывало, как в поход ему идти придется, да нечего делать, сам, бывало, рассердится, как плакать-то начну. Что ты, говорит, Марфа Сергеевна, расхныкалась-то? На то я и бригадир, чтоб верой и правдой матушке-государыне служить! Не за печкой же сидеть мне, пока его сиятельство граф Петр Александрович будет с турками воевать! Ворочусь — хорошо! Не ворочусь — так уж, по крайней мере, долг свой исполню по-солдатски! А мундир-то какой красивый на нем был! Весь светло-зеленый, шитый золотом, воротник алый, сапоги как зеркало!.. Да что я, старуха, заболталась про старину-то! Не до того тебе, мой батюшка, не до того; поезжай-ка в Москву да попроси Дашиной руки у тетки ее, у Зориной Федосьи Акимовны; от нее Даша зависит, она опекунша. А когда Зорина-то согласится, тогда уж приезжай сюда женихом да поживи с нами. Надобно ж тебе покороче познакомиться с твоей будущей бабушкой!
Старуха еще много говорила, но Руневский уже ее не слушал. Он бросился в коляску и поскакал в Москву.
Уже было поздно, когда Руневский приехал домой, и он почел за нужное отложить до другого утра свой визит к Дашиной тетушке. Между тем сон его убегал, и он, пользуясь лунной ночью, пошел ходить по городу без всякой цели, единственно чтоб успокоить волнение своего сердца.
Улицы были уже почти пусты, лишь изредка раздавались на тротуарах поспешные шаги или сонно стучали о мостовую дрожки извозчиков. Вскоре и эти звуки утихли, и Руневский остался один посреди огромного города и самой глубокой тишины. Прошед всю Моховую, он повернул в Кремлевский сад и хотел идти еще далее, как на одной скамье увидел человека, погруженного в размышления. Когда он поравнялся со скамьею, незнакомец поднял голову, месяц осветил его лицо, и Руневский узнал г. Рыбаренко. В другое время встреча с сумасшедшим не могла бы ему быть приятна, но в этот вечер, как будто нарочно, он все думал о Рыбаренко. Напрасно он сам себе повторял, что все слова этого человека не что иное, как бред расстроенного рассудка; что-то ему говорило, что Рыбаренко не совсем сумасшедший, что он, может быть, не без причины облекает здравый смысл своих речей в странные формы, которые для непосвященного должны казаться дикими и несвязными, но коими он, Руневский, не должен пренебрегать. Его даже мучила совесть за то, что он оставил Дашу одну в таком месте, где ей угрожала опасность.
Увидев его, Рыбаренко встал и протянул к нему руку.
— У нас, видно, одни вкусы, — сказал он, улыбаясь. — Тем лучше! Сядем вместе и поболтаем о чем-нибудь.
Руневский молча опустился на скамью, и несколько времени оба сидели, не говоря ни слова.
Наконец Рыбаренко прервал молчание.
— Признайтесь, — сказал он, — что, когда мы познакомились на бале, вы приняли меня за сумасшедшего.
— Не могу скрыть от вас, — отвечал Руневский, — что вы мне показались очень странным. Ваши слова, ваши замечания…
— Да, да; я думаю, что я вам показался странным. Меня рассердили проклятые упыри. Да впрочем, и было за что сердиться, я никогда не видывал такого бесстыдства. Что, вы после никого из них не встречали?
— Я был на даче бригадирши Сугробиной и видел там тех, которых вы называли упырями.
— На даче у Сугробиной? — повторил Рыбаренко. — Скажите, поехала ли к ней ее внучка?
— Она теперь у нее, я видел ее недавно.
— Как, и она еще жива?
— Конечно, жива. Не прогневайтесь, почтенный друг, но мне кажется, что вы сильно наклепали на бедную бригадиршу. Она предобрая старушка и любит свою внучку от чистого сердца.
Рыбаренко, казалось, не слыхал последних слов Руневского. Он приставил палец к губам с видом человека, ошибшегося в своем расчете.
— Странно, — сказал он наконец, — упыри обыкновенно так долго не мешкают. А Теляев там?
— Там.
— Это меня еще более удивляет. Теляев принадлежит к самой лютой породе упырей, и он еще гораздо кровожаднее Сугробиной. Но это так недолго продолжится, и если вы принимаете участие в бедной девушке, я вам советую взять свои меры как можно скорей.
— Воля ваша, — отвечал Руневский, — я никак не могу думать, чтоб вы говорили серьезно. Ни старая бригадирша, ни Теляев мне не кажутся упырями.
— Как, — возразил Рыбаренко, — вы в них ничего не приметили необыкновенного? Вы не слыхали, как Семен Семенович щелкает?
— Слышал; но, по мне, это еще не есть достаточная причина, чтоб обвинять человека, почтенного летами, служащего уже более сорока пяти лет беспорочно и пользующегося общим уважением.
— О, как вы мало знаете Теляева! Но положим, что он щелкает без всякого намерения, неужели вас ничто не поразило во всем быту бригадирши? Неужели, проведши ночь у нее в доме, вы не почувствовали ни одного содрогания, ни одного из тех минутных недугов, которые напоминают нам, что мы находимся вблизи существ нам антипатических и принадлежащих другому миру?
— Что касается до такого рода ощущений, то я не могу сказать, чтобы их не имел; но я все приписал своему воображению и думаю, что почувствовал их у Сугробиной, как мог бы почувствовать и во всяком другом месте. К тому же характер и приемы бригадирши, столь противуположные с архитектурой и убранством ее дома, без сомнения, много содействуют к особенному расположению духа тех, которые ее посещают.
Рыбаренко улыбнулся.
— Вы заметили архитектуру ее дома? — сказал он. — Прекрасный фасад! Совершенно в итальянском вкусе! Только будьте уверены, что не одно устройство дома на вас подействовало. Послушайте, — продолжал он, схватив руку Руневского, — будьте откровенны, скажите мне как другу, не случилось ли с вами чего-нибудь особенного на даче у старой Сугробиной?
Руневский вспомнил о зеленых комнатах, и так как Рыбаренко внушал ему невольную доверенность, то он не почел за нужное что-либо от него скрывать и все ему рассказал так точно, как оно было. Рыбаренко слушал его со вниманием и сказал ему, когда он кончил:
— Напрасно вы приписываете воображению то, что действительно с вами случилось. История покойной Прасковьи Андреевны мне известна. Если хотите, я вам когда-нибудь ее расскажу; впрочем, самые любопытные подробности могла бы вам сообщить Клеопатра Платоновна, если б она только захотела. Но, ради Бога, не говорите легкомысленно о вашем приключении; оно имеет довольно сходства и более связи, нежели вы теперь можете подозревать, с одним обстоятельством моей жизни, которое я должен вам сообщить, чтобы вас предостеречь.
Рыбаренко несколько времени помолчал, как бы желая собраться с мыслями, и, прислонившись к липе, возле которой стояла скамья, начал следующим образом:
— Три года тому назад предпринял я путешествие в Италию для восстановления расстроенного здоровья, в особенности чтобы лечиться виноградным соком.
Прибыв в город Комо на известном озере, куда обыкновенно посылают больных для этого рода лечения, услышал я, что на площади piazza Volta есть дом, уже около ста лет никем не обитаемый и известный под названием чертова дома (la casa del diavolo). Почти всякий день, идучи из предместья borgo Vico, где была моя квартира, в albergo3 del Angelo, чтобы навещать одного приятеля, я проходил мимо этого дома, но, не зная об нем ничего особенного, никогда не обращал на него внимания. Теперь, услышав странное его название и несколько любопытных о нем преданий, вовсе одно на другое не похожих, я нарочно пошел на piazza Volta и с особенным примечанием начал его осматривать. Наружность не обещала ничего необыкновенного: окна нижнего этажа с толстыми железными решетками, ставни везде затворены, стены обклеены объявлениями о молитвах по умершим, а ворота заперты и ужасно запачканы.
В стороне была лавка цирюльника, и мне пришло в голову туда зайти, чтобы спросить, нельзя ли осмотреть внутренность чертова дома.
Входя, увидел я аббата, развалившегося в креслах и обвязанного грязным полотенцем. Толстый цирюльник, засучив рукава, тщательно и проворно мылил ему бороду и даже, в жару действия, нередко мазал его по носу и по ушам, что, однако, аббат сносил с большим терпением.
На вопрос мой цирюльник отвечал, что дом всегда заперт и что едва ли хозяин дозволит для кого-либо отпереть его. Не знаю почему, цирюльник принял меня за англичанина и, делая руками пояснительные знаки, рассказал очень красноречиво, что уже несколько из моих соотечественников старались получить позволение войти в этот дом, но что попытки их оставались тщетными, ибо дон Пьетро д’Урджина им всегда отвечал наотрез, что дом его не трактир и не картинная галерея.
Пока цирюльник говорил, аббат слушал его со вниманием, и я не раз заметил, как под толстым слоем мыльной пены странная улыбка показывалась на его губах.
Когда цирюльник, окончив свою работу, обтер ему бороду полотенцем, он встал, и мы вместе вышли из лавки.
— Могу вас уверить, синьор, — сказал он, обращаясь ко мне, — что вы напрасно так беспокоитесь и что чертов дом нисколько не заслуживает вашего внимания. Это совершенно пустое строение, и все, что вы могли о нем слышать, не что иное, как выдумка самого дон Пьетро.
— Помилуйте, — возразил я, — зачем бы хозяину клепать на свой дом, когда он при таком стечении иностранцев мог бы отдавать его внаймы и получать большой доход?
— На это есть более причин, чем вы думаете, — отвечал аббат.
— Как, — спросил я с удивлением, вспомнив известный анекдот про Тюренна, — неужели он делает фальшивую монету?
— Нет, — возразил аббат, — дон Пьетро — большой чудак, но честный человек Говорят про него, что он торгует запрещенными товарами и что даже он в сношениях с известным контрабандистом Титта Каннелли; но я этому не верю.
— Кто такой Титта Каннелли? — спросил я.
— Титта Каннелли был лодочником на нашем озере, но раз на рынке он поспорил с товарищем и убил его на месте. Совершив преступление, он убежал в горы и сделался начальником контрабандистов. Говорят, будто ввозимые им из Швейцарии товары он складывает в одной вилле, принадлежащей дон Пьетро; еще говорят, что, кроме товаров, он в той же вилле сохраняет большие суммы денег, приобретенные им вовсе не торговлею; но, повторяю вам, я не верю этим слухам.
— Скажите же, ради Бога, что за человек ваш дон Пьетро и что значит вся эта история про чертов дом?
— Это значит, что дон Пьетро, чтобы скрыть одно событие, случившееся в его семействе, и отвлечь внимание от настоящего места, где случилось это событие, распустил о городском доме своем множество слухов, один нелепее другого. Народ с жадностью бросился на эти рассказы, возбуждающие его любопытство, и забыл о приключении, которое первоначально дало им повод.
Надобно вам знать, что хозяину чертова дома с лишком восемьдесят лет. Отец его, который также назывался дон Пьетро д’Урджина, не пользовался уважением своих сограждан. В неурожайные годы, когда половина жителей умирала с голоду, он, имея огромные запасы хлеба, продавал его по необыкновенно высокой цене, несмотря на несметные свои богатства. В один из таких годов, не знаю для чего, предпринял он путешествие в ваше отечество. Я давно заметил, продолжал аббат, что вы не англичанин, а русский, несмотря на то, что синьор Финарди, мой цирюльник, уверен в противном. Итак, в один из самых несчастных годов старый дон Пьетро отправился в Россию, поручив все дела своему сыну, теперешнему дон Пьетро.
Между тем настала весна, новые урожаи обещали обильную жатву, и цена на хлеб значительно спала. Пришла осень, жатва кончилась, и хлеб стал нипочем. Сын дон Пьетро, которому отец, уезжая, оставил строгие наставления, сначала так дорожился, что не много сбывал своего товара; потом ему не стали уже давать цены, назначенной его отцом, и наконец, перестали к нему приходить вовсе. В нашем краю, слава Богу, неурожаи очень редки, и потому весь барыш, на который надеялся старый Урджина, обратился в ничто. Сын его несколько раз к нему писал, но перемена в цене произошла так быстро, что он не успел получить от отца разрешение ее убавить.
Многие уверяют, что покойный дон Пьетро был скуп до невероятности, но я скорее думаю, что он был большой злодей и притом такой же чудак, как и его сын. Письма сего последнего заставили его поспешно покинуть Россию и воротиться в Комо. Если бы дон Пьетро был так скуп, как говорят, то он бы или продал свой хлеб по существующей цене, или оставил его в магазинах; но он распустил в городе слух, что раздаст его бедным, а вместо того приказал весь запас вывалить в озеро. Когда же в назначенный день бедный народ собрался перед его домом, то он, высунувшись из окошка, закричал толпе, что хлеб его на дне озера и что кто умеет нырять, может там достать его. Такой поступок еще более унизил его в глазах жителей Комо, и они дали ему прозвание злого, il cattivo.
В городе давно уже ходил слух, что он продал душу черту и что черт вручил ему каменную доску с каббалистическими знаками, которая до тех пор должна доставлять ему все наслаждения земные, пока не разобьется. С уничтожением ее магической силы черт, по договору, получил право взять душу дон Пьетро.
Тогда дон Пьетро жил в загородном доме, недалеко от villa d’Este. В одно утро приор монастыря св. Севастиана, стоя у окошка и смотря на дорогу, увидел человека на черной лошади, который остановился у окна и ему сказал: “Знай, что я черт и еду за Пьетро д’Урджина, чтобы отвести его в ад. Расскажи это всей братии!”. Через несколько времени приор увидел того же человека, возвращающегося с дон Пьетро, лежащим поперек седла. Он скакал во весь опор, покрыв жертву свою черным плащом. Сильный ветер раздувал этот плащ, и приор мог заметить, что старик был в халате и в ночном колпаке: черт, посетивший его неожиданно, застал его в постели и не дал ему времени одеться.
Вот что говорит предание. Дело в том, что дон Пьетро вскоре по возвращении своем из России пропал без вести. Сын его, чтобы прекратить неприятные толки, объявил, что он скоропостижно умер, и велел для формы похоронить пустой фоб. После погребения, пришедши в спальню отца, он увидел на стене картину al fresco4, которой никогда прежде не знал. То была женщина, играющая на гитаре. Несмотря на красоту лица, в глазах ее было что-то столь неприятное и даже страшное, что он немедленно приказал ее закрасить. Через несколько времени увидели ту же фигуру на другом месте; ее опять закрасили; но не прошло двух дней, как она опять явилась там же, где была в первый раз. Молодой Урджина так был этим поражен, что навсегда покинул свою виллу, приказав сперва заколотить двери и окна. С тех пор лодочники, проезжавшие мимо нее ночью, несколько раз слышали в ней звук гитары и два поющие голоса, один старого дон Пьетро, другой неизвестно чей; но последний был так ужасен, что лодочники недолго оставались под окнами.
— Вы видите, синьор, — продолжал аббат, — что хотя и есть нечто необыкновенное в истории дон Пьетро, но оно все относится к загородному дому, на берегу озера, недалеко от villa d’Este, по ту сторону Capriccio, а не к тому строению, которое вам так хотелось видеть.
— Скажите мне, — спросил я, — что, слышны ли еще в вилле дон Пьетро голоса и звук гитары?
— Не знаю, — отвечал аббат. — Но если это вас интересует, — прибавил он с улыбкой, — то кто вам мешает, когда сделается темно, пойти под окна виллы или, что еще лучше, провести в ней ночь?
Этого-то мне и хотелось.
— Но как туда войти? — спросил я. — Ведь вы говорите, что сын дон Пьетро велел заколотить двери и окна?
Аббат призадумался.
— Правда, — сказал он наконец. — Но если не ошибаюсь, то можно, влезши на утес, к которому прислонен дом, спуститься в незаколоченное слуховое окно.
Разговаривая таким образом, мы, сами того не замечая, прошли весь borgo Vico и очутились на шоссе, ведущей вдоль озера к villa d’Este. Аббат остановился перед одним palazzo5, которого фасад казался выстроен по рисункам славного Палладия. Величественная красота здания меня поразила, и я не мог понять, как, живучи столько времени в Комо, я ничего не слыхал о таком прекрасном дворце.
— Вот вилла дон Пьетро, — сказал аббат, — вот утес, а вот то окно, в которое вы можете влезть, если вам угодно.
В голосе аббата было что-то насмешливое, и мне показалось, что он сомневается в моей смелости. Но я твердо решился во что бы то ни стало проникнуть в тайну, сильно возбудившую мое любопытство.
В этот день мне не сиделось дома. Я рыскал по городу без цели, заходил в готический собор и без удовольствия смотрел на прекрасные картины Bernardino Luini. Я спотыкался на корзины с фигами и виноградом и раз даже опрокинул целый лоток горячих каштанов. Надобно вам знать, что в Комо каштаны жарят на улицах; обычай этот существует и в других итальянских городах, но нигде я не видел столько жаровен и сковород, как здесь. Добрые ломбардцы на меня не сердились, но только смеялись от всего сердца и даже провожали благодарениями, когда за причиненный им убыток я им бросал несколько цванцигеров.
Вечером было собрание в villa Sallazar. Большая часть общества состояла из наших соотечественников, прочие почти все были австрийские офицеры или итальянцы, приехавшие из Милана посетить прелестные окрестности Комо.
Когда я рассказал свое намерение провести следующую ночь в villa Urgina, надо мной сначала начали смеяться, потом мысль моя показалась оригинальною, а напоследок вызвалось множество охотников разделить со мной опасности моего предприятия. Замечательно, что не только я, но и никто из жителей Милана не знал о существовании этой виллы.
— Позвольте, господа, — сказал я, — если мы все пойдем туда ночевать, то экспедиция наша потеряет всю свою прелесть, и я уверен, что черт не захочет петь в присутствии такого общества знатоков; но я согласен взять с собой двух товарищей, которых назначит судьба.
Предложение было принято, и жребий пал на двух моих приятелей, из коих один был русский и назывался Владимиром, другой итальянец по имени Антонио. Владимир был мой искренний друг и товарищ моего детства. Он, так же как и я, приехал в Комо лечиться виноградом и вместе со мной должен был по окончании лечения ехать во Флоренцию и провести там зиму. Антонио был наш общий приятель, и хотя мы познакомились с ним только в Комо, но образ наших мыслей и вообще нравы наши так были сходны, что мы невольно сблизились. Мы поклялись вечно любить друг друга и не забывать до самой смерти. Антонио уже исполнил свою клятву.
Но я напрасно предаюсь печальным воспоминаниям и преждевременно намекаю на трагический оборот, который приняла наша необдуманная шалость.
Любезный друг! Вы молоды и имеете пылкий характер. Послушайте человека, узнавшего на опыте, что значит пренебрегать вещами, коих мы не в состоянии понять и которые, слава Богу, отделены от нас темной, непроницаемой завесой. Горе тому, кто покусится ее поднять! Ужас, отчаянье, сумасшествие будут наградою его любопытства. Да, любезный друг, я тоже молод, но волосы мои седы, глаза мои впалы, я в цвете лет сделался стариком — я приподнял край покрывала, я заглянул в таинственный мир. Я, так же как и вы, тогда не верил ничему, что люди условились называть сверхъестественным; но, несмотря на то, нередко в груди моей раздавались странные отголоски, противоречившие моему убеждению. Я любил к ним прислушиваться, потому что мне нравилась противуположность мира, тогда передо мною открывшегося, с холодною прозою мира настоящего; но я смотрел на картины, которые развивались передо мною, как зритель смотрит на интересную драму. Живая игра актеров его увлекает, но между тем он знает, что кулисы бумажные и что герой, покинув сцену, снимет шлем и наденет колпак. Поэтому, когда я затеял ночевать в villa Urgina, я не ожидал никаких приключений, но только хотел возбудить в себе то чувство чудесного, которого искал так жадно. О, сколь жестоко я обманулся! Но если мое несчастие послужит уроком для других, то это мне будет утешением и пребывание мое в доме дон Пьетро принесет хотя какую-нибудь пользу.
На другой день, едва лишь смеркалось, Владимир, Антонио и я уже шли на ночлег в таинственный palazzo. Малейшие обстоятельства этого вечера врезались в моей памяти, и хотя с тех пор прошло три года, но я так живо помню все подробности нашего разговора и наших неосторожных шуток, в которых мы так скоро раскаялись, что мне кажется, будто все это происходило не далее как вчера.
Проходя мимо villa Remondi, Антонио остановился. В правом флигеле слышно было несколько женских голосов, поющих какую-то веселую песнь. Мелодия ее до сих пор раздается в моих ушах!
— Подождем, — сказал Антонио, — теперь еще рано, мы успеем вовремя туда прийти.
Сказав это, он хотел подойти к окну, чтобы лучше слышать, но, нагнувшись вперед, споткнулся на камень и упал на землю, разбив окно головой. На шум его падения выбежала молодая девушка со свечою. То была дочь сторожа villa Remondi. Лицо Антонио было покрыто кровью. Девушка казалась очень испуганною: она бегала, суетилась, принесла рукомойник с водою и, восклицая беспрестанно: “О dio! Poverino! Maladetta strada!”6 — мыла ему лицо.
— Это дурной знак! — сказал, улыбаясь, Антонио, как скоро он оправился от своего падения.
— Да, — отвечал я, — не лучше ли нам воротиться и отложить до другого раза нашу шалость?
— О нет, нет! — возразил он. — Это совершенно ничего, и я не хочу, чтобы вы после смеялись надо мной и думали, что мы, жители Юга, нежнее вас, русских!
Мы пошли далее. Минут через десять нас догнала та самая девушка, которая из villa Remondi вышла на помощь к Антонио. Она и теперь к нему обратилась и долго с ним говорила вполголоса. Я заметил, что она с трудом удерживалась от слез.
— Что она тебе сказала? — спросил его Владимир, когда девушка удалилась.
— Бедная Пепина, — отвечал Антонио, — просит меня, чтобы я через отца моего выхлопотал прощение ее брату. Она говорит, что уже несколько раз ко мне приходила, но никогда меня не заставала дома.
— А кто ее брат? — спросил я.
— Какой-то контрабандист по имени Титта.
— А как фамилия этой девушки?
— Каннелли. Но что тебе до этого?
— Титта Каннелли! — воскликнул я и вспомнил аббата и рассказ его про старого Урджина. Воспоминание это очень неприятно на меня подействовало. Все, что я тогда считал выдумками, бреднями или плутовством каких-нибудь мошенников, теперь в воображении моем приняло характер страшной истины, и я бы непременно воротился, если бы мне не было стыдно. Я сказал своим товарищам, что уже прежде слыхал о Титта Каннелли, и мы продолжали идти. Вскоре в стороне показался свет лампады. Она освещала одну из тех часовен, которых так много в северной Италии и которые служат хранилищем человеческих костей. Я всегда имел отвращение от этого рода часовен, где в симметрическом порядке и как будто в насмешку расставлены и развешаны узорами печальные останки умерших. Но в этот вечер я почувствовал невольный страх, когда мимоходом заглянул за железную решетку. Я ничего, однако, не сказал, и мы молча дошли до виллы.
Нам было очень легко влезть на утес и оттуда посредством веревки спуститься в слуховое окно. Там мы зажгли одну из принесенных с собою свеч и, нашедши проход из-под крыши в верхний этаж, очутились в просторной зале, убранной по-старинному. Несколько картин, представлявших мифологические предметы, развешаны были на стенах, мебели обтянуты шелковою тканью, а пол составлен из разноцветного мрамора. Мы прошли пять или шесть подобных покоев; в одном из них увидели маленькую лестницу и спустились по ней в большую комнату с старинной кроватью под золоченым балдахином. На столе возле кровати была гитара, на полу лежали дребезги от каменной доски. Я поднял один из этих обломков и увидел на нем странные, непонятные знаки.
— Это должна быть спальня старого дон Пьетро, — сказал Антонио, приблизив свечу к стене. — Вот та фигура, о которой тебе говорил аббат!
В самом деле, между дверью, ведущей на узкую лестницу, и кроватью виден был фреск, представляющий женщину необыкновенной красоты, играющую на гитаре.
— Как она похожа на Пепину, — сказал Владимир, — я бы это принял за ее портрет!
— Да, — отвечал Антонио, — черты лица довольно схожи, но у Пепины совсем другое выражение. У этой в глазах что-то такое зверское, несмотря на ее красоту. Заметь, как она косится на пустую кровать; знаешь ли что, мне при взгляде на нее делается страшно!
Я ничего не говорил, но вполне разделял чувство Антонио.
Комната возле спальни была большая круглая зала с колоннами, а примыкавшие к ней с разных сторон покои были все прекрасно убраны и обтянуты гобеленами, почти как на даче у Сугробиной, только еще богаче. Везде отсвечивали большие зеркала, мраморные столы, золоченые карнизы и дорогие материи. Гобелены представляли сюжеты из мифологии и из Ариостова “Orlando”. Здесь Парис сидел в недоумении, которой из трех богинь вручить золотое яблоко, а там Ангелика с Медором обнимались под тенистым деревом, не замечая грозного рыцаря, выглядывающего на них из-за кустов.
Пока мы осматривали старинные ткани, оживленные красноватым отблеском свечи, остальные части комнаты терялись в неопределенном мраке, и когда я нечаянно поднял голову, то мне показалось, что фигуры на потолке шевелятся и что фантастические формы их отделяются от потолка и, сливаясь с темнотою, исчезают в глубине залы.
— Я думаю, мы теперь можем лечь спать, — сказал Владимир, — но чтобы уже все сделать по порядку, то вот мой совет: ляжем в трех разных комнатах и завтра поутру расскажем друг другу, что с нами случится в продолжение ночи.
Мы согласились. Мне как предводителю экспедиции дали спальню дон Пьетро; Владимир и Антонио расположились в двух отдаленных комнатах, и вскоре во всем доме воцарилась глубокая тишина.
Здесь г. Рыбаренко остановился и, обращаясь к Руневскому, сказал:
— Я вас, может быть, утомляю, любезный друг, теперь уже поздно, не хочется ли вам спать?
— Нисколько, — отвечал Руневский, — вы меня обяжете, если будете продолжать.
Рыбаренко немного помолчал и продолжал следующим образом:
— Оставшись один, я разделся, лег в старинную кровать под богатый балдахин, накрыл себя штофным одеялом и готовился потушить свечу, как дверь медленно отворилась и вошел Владимир. Он поставил свечу свою на маленький комод возле кровати и, подошедши ко мне, сказал:
— Я целый день не нашел случая поговорить с тобой о наших делах. Антонио уже спит; мы можем немного поболтать, и я опять уйду дожидаться приключений. Я тебе еще не сказывал, что получил письмо от матушки. Она пишет, что обстоятельства ее непременно требуют моего присутствия. Поэтому я не думаю, что проведу с тобой зиму во Флоренции.
Известие это меня крайне огорчило. Владимир тоже казался невесел. Он сел ко мне на постель, прочитал мне письмо, и мы долго разговаривали о его семейных делах и о наших взаимных намерениях. Пока он говорил, меня несколько раз в нем поражало что-то странное, но я не мог дать себе отчета, в чем именно оно состояло. Наконец он встал и сказал мне растроганным голосом:
— Меня мучит какое-то предчувствие; кто знает, увидимся ли мы завтра? Обними меня, мой друг… может быть, в последний раз!
— Что с тобой! — сказал я, засмеявшись. — С которых пор ты веришь предчувствиям?
— Обними меня! — продолжал Владимир, необыкновенным образом возвыся голос. Черты лица его переменились, глаза налились кровью и горели, как уголья. Он простер ко мне руки и хотел меня обнять.
— Поди, поди, Владимир, — сказал я, скрывая свое удивление, — дай Бог тебе уснуть и забыть свои предчувствия!
Он что-то проворчал сквозь зубы и вышел. Мне показалось, что он странным образом смеется; но я не был уверен, его ли я слышу голос или чужой.
Между тем глаза мои мало-помалу сомкнулись, и я заснул. Не знаю, что я увидел во сне, но, вероятно, это было что-нибудь страшное, ибо я вскоре с испугом проснулся и начал протирать глаза. В ушах моих раздавались аккорды гитары, и я сначала думал, что звуки эти не что иное, как продолжение моего сновидения; но кто опишет мой ужас, когда между моею кроватью и стеною я увидел женщину-фреск, вперивший в меня какой-то страшный, нечеловеческий взгляд. В одной руке держала она гитару, другою трогала струны. Ужас мною овладел, я схватил со стола пистолет и только что хотел в нее выстрелить, как она уронила гитару и упала на колени. Я узнал Пепину.
— Пощадите меня, синьор, — кричала бедная девушка, — я ничего не хотела у вас украсть; будьте милосердны, не убивайте меня!
Мне очень было стыдно, что я в глазах ее обнаружил свой страх, и я всячески старался ее успокоить, спросив ее, однако, зачем она ко мне пришла и чего от меня хочет.
— Ах, — отвечала Пепина, — после того как я догнала синьора Антонио и с ним говорила, я тихонько пошла за вами и видела, что вы влезли в окно. Но я знала другой вход, ибо этот дом служит иногда убежищем брату моему Титта, об котором вы, вероятно, слыхали. Я из любопытства вошла за вами и, когда хотела воротиться, то увидела, что в торопливости захлопнула за собою потаенную дверь и что мне невозможно выйти. Я пришла к вам в комнату и, не смея вас разбудить, стала играть на гитаре, чтобы вы проснулись. Ах, не сердитесь на меня; любовь к моему брату заставила меня вас беспокоить. Я знаю, что вы друг синьора Антонио, так спасите, если можете, моего брата! Я вам клянусь всем, что дорого моему сердцу, он давно хочет сделаться честным человеком; но если его будут преследовать, как дикого зверя, он поневоле останется разбойником, убийствами отяготит свою душу и погубит себя навсегда! О, достаньте ему прощение, умоляю вас, на коленях умоляю вас, сжальтесь над его раскаяньем, сжальтесь над его бедною сестрою!
И, говоря это, она обнимала мои колени, и крупные слезы катились по ее щекам. Огненного цвета лента, опоясывавшая ее голову, развязалась, и волосы, извиваясь как змеи, упали на ее плечи. Она так была прекрасна, что в эту минуту я забыл о своем страхе, о вилле Urgina и об ее преданиях. Я вскочил с кровати, и уста наши соединились в долгий поцелуй. Знакомый голос в ближней зале нас пробудил.
— С кем ты там, Пепина? — сказал кто-то, отворяя дверь.
— Ах, это мой брат! — вскричала девушка и, вырвавшись из моих объятий, убежала прочь.
В комнату вошел человек в плаще и в шляпе с черным пером. Увидев меня, он остановился, и каково было мое удивление, когда, вглядевшись в черты его лица, я в нем узнал моего аббата!
— А, это вы, signor Russo7! — сказал он, затыкая за пояс большой пистолет, которым готовился меня приветствовать. — Добро пожаловать! Не удивляйтесь перемене моего одеяния. Вы меня видели аббатом, в другой раз вы меня увидите ветурином или трубочистом. Увы, я до тех пор должен скрываться, пока не получу прощения от правительства!
Сказав это, Титта Каннелли глубоко вздохнул; потом, приняв веселый вид, подошел ко мне и ударил меня по плечу.
— Я вас нарочно, — сказал он, — зазвал в виллу друга моего дон Пьетро для небольшого дельца. Я нуждаюсь в деньгах, а у меня здесь спрятано множество дорогих вещей, между прочим целый ящик колец, ожерелий, серег и браслет. За все я с вас возьму только семьдесят семь наполеонов. — Он нагнулся под мою кровать, вытащил оттуда большой ящик, и я увидел кучу золотых уборов, один прекраснее другого. Несколько фермуаров были украшены самыми редкими каменьями, и все работано с таким вкусом, как я никогда еще не видывал. Цена, которую он требовал, мне показалась очень необыкновенною, и хотя она очевидно доказывала, что эти вещи достались ему даром, но теперь было не время входить в разбирательство; к тому ж Пепинин брат, стоя между моим оружием и мною, так красноречиво играл своим пистолетом, что я почел за нужное тотчас согласиться и, раскрыв свой кошелек, нашел в нем ровно семьдесят семь наполеонов, которые отдал разбойнику.
— Благодарю вас, — сказал он, — вы сделали доброе дело! Теперь мне только остается предупредить вас, что, если вы вздумаете открыть полиции, откуда вы получили эти вещи, я вам непременно размозжу голову. Желаю вам покойной ночи.
Он мне дружески пожал руку и исчез так скоро, что я не мог видеть, куда он скрылся. Я только слышал, как в стене повернулись потаенные петли, и потом все погрузилось в молчание. Взоры мои нечаянно упали на изображение на стене, и я невольно вздрогнул. Мне опять показалось, что это была не Пепина, а нарисованная женщина, которая несколько минут тому назад выступила из стены и которую я целовал. Я стал сожалеть, что в то время не догадался посмотреть на стену, чтобы увидеть, там ли она или нет. Но я превозмог свою боязнь и принялся шарить в ящике. Между разными цепочками, флакончиками и прочими вещицами нашел я одну склянку рококо, величиною с большое яблоко и оправленную в золото с необыкновенным вкусом. Работа была так нежна, что я, боясь, чтобы склянка не исцарапалась в ящике, тщательно завернул ее в платок и поставил подле себя на стол. Потом, закрыв ящик, я опять лег и вскоре заснул. Во сне я всю ночь видел Пепину и женщину-фреск и часто среди самых приятных картин моего воображения я вскакивал в страхе и опять засыпал. Меня также беспокоило какое-то болезненное чувство на шее. Я думал, что простудился, солнце уже было высоко, и я, наскоро одевшись, спешил отыскать своих товарищей.
Антонио лежал в бреду. Он, как сумасшедший, махал руками и беспрестанно кричал:
— Оставьте меня! Разве я виноват, что Венера — прекраснейшая из богинь? Парис человек со вкусом, и я его непременно сделаю совестным судьею в Пекине, как скоро въеду в свое Китайское государство на крылатом грифоне!
Я употреблял все силы, чтобы привесть его в себя, как вдруг дверь отворилась и Владимир, бледный, расстроенный, вбежал в комнату.
— Как, — вскричал он радостно, увидев Антонио, — он жив? Я его не убил? Покажи, покажи, куда я его ранил?
Он бросился осматривать Антонио, но раны нигде не было видно.
— Вот видишь, — сказал Антонио, — я тебе говорил, что бог Пан так же искусно играет на свирели, как и стреляет из пистолета.
Владимир не переставал щупать Антонио и наконец, удостоверившись, что он жив и не ранен, вскричал с восторгом:
— Слава Богу, я его не убил, это был только дурной сон!
— Друзья мои, — говорил я, — ради Бога, объяснитесь, я ничего не могу понять!
Наконец мне и Владимиру удалось привести Антонио в память; но он так был слаб, что я ничего не хотел у него спрашивать, а попросил Владимира, чтобы он нам рассказал, что с ним случилось ночью.
— Вошедши в свою комнату, — сказал Владимир, — я воткнул свечу в один из ветвистых подсвечников, которые, как огромные пауки, держались на золотой раме зеркала, и тщательно осмотрел свои пистолеты. Мне удалось отворить заколоченную ставню, и с неизъяснимым удовольствием я стал дышать чистым воздухом ночи. Все вокруг меня было тихо. Луна была уже высоко, а воздух так прозрачен, что я мог различать все изгибы самых отдаленных гор, между которыми башня замка Baradello величественно подымала голову. Я погрузился в размышления и уже около полуночи смотрел на озеро и на горы, как легкий шорох за моими плечами заставил меня оглянуться. Свеча очень нагорела, и я сначала ничего не мог различить, но, вглядевшись хорошенько в темноту, я увидел в дверях большую белую фигуру.
“Кто там?” — закричал я. Фигура испустила жалобный вопль и как будто на невидимых колесах приблизилась ко мне. Я никогда не видел лица страшнее этого. Привидение подняло обе руки, как бы желая завернуть меня в свое покрывало. Я не знаю, что я почувствовал в эту минуту, но в руке моей был пистолет, раздался выстрел, и призрак упал на землю, закричав: “Владимир! Что ты делаешь? Я Антонио!”. Я бросился его подымать, но пуля пролетела ему сквозь грудь, кровь била фонтаном из раны, он хрипел, как умирающий.
“Владимир, — сказал он слабым голосом, — я хотел испытать твою храбрость, ты меня убил; прости мне, как я тебе прощаю!”
Я начал кричать, ты прибежал на мой крик; мы оба перенесли Антонио в его комнату.
— Что ты говоришь? — прервал я Владимира. — Я всю ночь не выходил из спальни. После того как ты мне прочитал письмо твоей матери и от меня ушел, я остался в постеле и ничего не знаю про Антонио. К тому же ты видишь, что он жив и здоров, стало быть, ты все это видел во сне!
— Ты сам говоришь во сне! — отвечал с досадою Владимир. — Никогда я к тебе не приходил и не читал тебе никакого письма от матушки!
Тут Антонио встал со стула и к нам подошел.
— О чем вы спорите? — сказал он. — Вы видите, что я жив. Клянусь честью, что я никогда и не думал стращать Владимира. Впрочем, мне и не до того было. Когда я остался один, я, так же как Владимир, сначала осмотрел свои пистолеты. Потом я лег на диван, и глаза мои невольно устремились на расписанный потолок и высокие карнизы, украшенные золотыми арабесками. Звери и птицы странным образом сплетались с цветами, фруктами и разного рода узорами. Мне показалось, что узоры эти шевелятся, и, чтобы не дать воли своему воображению, я встал и начал прохаживаться по зале. Вдруг что-то сорвалось с карниза и упало на пол. Хотя в зале так было темно, что я ничего не увидел, но я рассудил по звуку, что упавшее тело было мягкое, ибо оно совсем не произвело стуку, а только глухой шум. Через несколько времени я услышал за собою шаги, как будто животного. Я оглянулся и увидел золотого грифона величиною с годовалого теленка. Он смотрел на меня умными глазами и повертывал своим орлиным носом. Крылья его были подняты, и концы их свернуты в кольца. Вид его меня удивил, но не испугал. Однако, чтобы от него избавиться, я на него закричал и притопнул ногою. Грифон поднял одну лапу, опустил голову и, пошевелив ушами, сказал мне человеческим голосом: “Напрасно вы беспокоитесь, синьор Антонио; я вам не сделаю никакого вреда. Меня нарочно прислал за вами хозяин, чтобы я вас отвез в Грецию. Наши богини опять поспорили за яблоко. Юнона уверяет, что Парис только потому отдал его Венере, что она обещала ему Елену. Минерва тоже говорит, что Парис покривил душой, и обе они обратились с жалобою к старику; а  старик им сказал: пусть вас рассудит синьор Антонио. Теперь, если вам угодно, садитесь на меня верхом, я вас мигом привезу в Грецию”.
Мысль эта мне так показалась забавна, что я уже подымал ногу, чтобы сесть на грифона, но он меня остановил. “Каждая земля, — сказал он, — имеет свои обычаи. Все над нами будут смеяться, если вы приедете в Грецию в сюртуке”. “А как же мне ехать?” — спросил я. “Не иначе, как в национальном костюме: разденьтесь донага и обдрапируйтесь плащом. Все боги и даже богини точно так одеты”. Я послушался грифона и сел к нему на спину. Он пустился бежать рысью, и мы долго ехали по разным коридорам, через длинные ряды комнат, опускались и подымались по лестницам и, наконец, прибыли в огромную залу, освещенную розовым светом. Потолок залы был расписан и представлял небо с летающими птицами и купидонами, а в конце ее возвышался золотой трон, и на нем сидел Юпитер. “Это наш хозяин, дон Пьетро д’Урджина!” — сказал мне грифон.
У ног трона протекала прозрачная река, и в ней купалось множество нимф и наяд, одна прекраснее другой. Реку эту, как я узнал после, называли Ладоном. На берегу ее росло очень много тростнику, у которого сидел аббат и играл на свирели. “Это кто такой?” — спросил я у грифона. “Это бог Пан”, — отвечал он. “Зачем же он в сюртуке?” — спросил я опять. “Затем, что он принадлежит к духовному сословию и ему бы неприлично было ходить голым”. “Но как же он может сидеть на берегу реки, в которой купаются нимфы?” — “Это для того, чтобы умерщвлять свою плоть; вы видите, что он от них отворачивается”. “А для чего у него за поясом пистолеты?” — “Ох, — отвечал с досадою грифон, — вы слишком любопытны; почему я это знаю!”
Мне показалось странным видеть в комнате реку, и я заглянул за китайские ширмы, из-за которых она вытекала. За ширмами сидел старик в напудренном парике и, по-видимому, дремал. Подошед к нему на цыпочках, я увидел, что река бежала из урны, на которую он опирался. Я начал его рассматривать с большим любопытством; но грифон подбежал ко мне, дернул меня за плащ и сказал мне на ухо: “Что ты делаешь, безрассудный? Ты разбудишь Ладона, и тогда непременно сделается наводнение. Ступай прочь, или мы все погибнем!”. Я отошел. Мало-помалу зала наполнилась народом. Нимфы, дриады, ореады прогуливались между фавнами, сатирами и пастухами. Наяды вышли из воды и, накинув на себя легкие покрывала, стали также с ними прохаживаться. Боги не ходили, а чинно сидели с богинями возле Юпитерова трона и смотрели на гуляющих. Между последними заметил я одного человека в домино и в маске, который ни на кого не обращал внимания, но которому все давали место. “Это кто?” — спросил я у грифона. Грифон очевидно смешался. “Это так, кто-нибудь! — отвечал он, поправляя носом свои перья. — Не обращайте на него внимания!” Но в эту минуту к нам подлетел красивый попугай и, сев ко мне на плечо, проговорил гнусливым голосом: “Дуррак, дуррак! Ты не знаешь, кто этот человек? Это наш настоящий хозяин, и мы его почитаем более, нежели дон Пьетро!”. Грифон с сердцем посмотрел на попугая и значительно мигнул ему одним глазом, но тот уже слетел с моего плеча и исчез в потолке между купидонами и облаками.
Вскоре в собрании сделалась суматоха. Толпа расступилась, и я увидел молодого человека в фригийской шапке, с связанными руками, которого вели две нимфы. “Парис! — сказал ему Юпитер, или дон Пьетро дУрджина (как называл его грифон). — Парис! Говорят, что ты золотое яблоко несправедливо присудил Венере. Смотри, ведь я шутить не люблю. Ты у меня как раз полетишь вверх ногами!” — “О могущий громовержец! — отвечал Парис. — Клянусь Стиксом, я судил по чистой совести. Впрочем, вот синьор Антонио; он, я знаю, человек со вкусом. Вели ему произвесть следствие, и если он не точно так решит, как я, то я согласен полететь вверх ногами!” — “Хорошо! — сказал Юпитер. — Быть по-твоему!”
Тут меня посадили под лавровое дерево и дали мне в руки золотое яблоко. Когда ко мне подошли три богини, свирель аббата зазвучала сладостнее прежнего, тростник реки Ладона тихонько закачался, множество блестящих птичек вылетели из его середины, и песни их были так жалобны, так приятны и странны, что я не знал, плакать ли мне или смеяться от удовольствия. Между тем старик за ширмами, вероятно, пробужденный песнями птичек и гармоническим шумом тростника, начал кашлять и произнес слабым голосом и как будто впросонках: “О Сиринга! О дочь моя!”.
Я совсем забылся, но грифон очень больно ущипнул меня за руку и сердито сказал мне: “Скорей за дело, синьор Антонио! Богини вас ждут; решайте, пока старик не проснулся!”. Я превозмог сладостное волнение, увлекшее меня далеко от виллы Urgina в неведомый мир цветов и звуков, и, собравшись с мыслями, устремил глаза на трех богинь. Они сбросили с себя покрывала. О мои друзья! Как вам описать, что я тогда почувствовал! Какими словами дать вам понятие об остром летучем огне, который в одно мгновение пробежал по всем моим жилам! Все мои чувства смутились, все понятия перемешались, я забыл о вас, о родных, о самом себе, обо всей своей прошедшей жизни; я был уверен, что я сам Парис и что мне предоставлено великое решение, от которого пала Троя. В Юноне я узнал Пепину, но она была сто раз прекраснее, нежели когда она вышла ко мне на помощь из виллы Remondi. Она держала в руках гитару и тихонько трогала струны. Она так была обворожительна, что я уже протягивал руку, чтобы вручить ей яблоко, но, бросив взгляд на Венеру, внезапно переменил намерение. Венера, сложив небрежно руки и приклонив голову к плечу, смотрела на меня с упреком. Взоры наши встретились, она покраснела и хотела отвернуться, но в этом движении столько было прелести, что я не колеблясь подал ей яблоко.
Парис восторжествовал; но человек в домино и в маске подошел к Венере и, вынув из-под полы большой бич, начал немилосердно ее хлестать, приговаривая при каждом ударе: “Вот тебе, вот тебе; вперед знай свою очередь и не кокетничай, когда тебя не спрашивают; сегодня не твой день, а Юнонин; не могла ты подождать? Вот же тебе за то, вот тебе, вот тебе!”. Венера плакала и рыдала, но незнакомец не переставал ее бить и, обратившись к Юпитеру, сказал: “Когда я с ней расправлюсь, то и до тебя дойдет очередь, проклятый старикашка!” Тогда Юпитер и все боги соскочили с своих мест и бросились к незнакомцу в ноги, жалобно вопия: “Умилосердись, наш повелитель! В другой раз мы будем исправнее!”. Между тем Юнона или Пепина (я до сих пор не знаю, кто она была) подошла ко мне и сказала мне с очаровательной улыбкой: “Не думай, мой милый друг, что я была на тебя сердита за то, что ты не мне присудил яблоко. Верно, так было написано в неисповедимой книге судьбы! Но чтобы ты видел, сколь я уважаю твое беспристрастие, позволь мне дать тебе поцелуй”. Она обняла меня прелестными руками и жадно прижала свои розовые губы к моей шее. В ту же минуту я почувствовал в ней сильную боль, которая, однако, тотчас прошла. Пепина так ко мне ласкалась, так нежно меня обнимала, что я бы вторично забылся, если бы крики Венеры не отвлекли от нее моего внимания. Человек в домино, запустив руку в ее волосы, продолжал ее сечь самым бесчеловечным образом. Жестокость его меня взорвала. “Скоро ли ты перестанешь!” — закричал я в негодовании и бросился на него. Но из-под черной маски сверкнули на меня невыразимым блеском маленькие белые глаза, и взгляд этот меня пронзил, как электрический удар. В одну секунду все боги, богини и нимфы исчезли.
Я очутился в Китайской комнате, возле круглой залы. Меня окружила толпа фарфоровых кукол, фаянсовых мандаринов и глиняных китаек, которые с криком: “Да здравствует наш император, великий Антонио Фу Цинг Танг!” — бросились меня щекотать. Напрасно я старался от них отделаться. Маленькие их ручонки влезали мне в нос и в уши, я хохотал, как сумасшедший. Не знаю, как я от них избавился, но когда я очнулся, то вы оба, друзья мои, стояли подле меня. Стократ вас благодарю за то, что вы меня спасли!
И Антонио начал нас обнимать и целовать, как ребенок. Когда прошел его восторг, то я, обратившись к нему и к Владимиру, сказал им очень сериозно:
— Я вижу, друзья мои, что вы оба бредили нынешнюю ночь. Что касается до меня, то я удовлетворился, что все чудесные слухи про этот palazzo не что иное, как выдумка контрабандиста Титта Каннелли. Я сам его видел и с ним говорил. Пойдем со мною, я вам покажу, что я у него купил.
С сими словами я пошел в свою спальню, Антонио и Владимир за мною последовали. Я открыл ящик, всунул в него руку и вытащил человеческие кости! Я их с ужасом отбросил и побежал к столу, на который накануне поставил склянку рококо. Развернув платок, я остолбенел. В нем был череп ребенка. Пустой кошелек мой лежал подле него.
— Это ты купил у твоего контрабандиста? — спросили меня в один голос Антонио и Владимир.
Я не знал, что отвечать. Владимир подошел к окну и воскликнул с удивлением:
— Ах Боже мой! Где же озеро?
Я также подошел к окну. Передо мной была piazza Volta, и я увидел, что смотрю из окна чертова дома.
— Как мы сюда попали? — спросил я, обращаясь к Антонио.
Но Антонио не мог мне отвечать. Он был чрезвычайно бледен, силы его покинули, и он опустился в кресла. Тогда я только заметил, что у него на шее маленькая синяя ранка, как будто от пиявки, но немного более. Я тоже чувствовал слабость и, подошед к зеркалу, увидел у себя на шее такую же ранку, как у Антонио. Владимир ничего не чувствовал, и ранки у него не было. На вопросы мои Владимир признался, что когда он выстрелил в белый призрак и потом узнал своего друга, то Антонио умолял его, чтобы он с ним в последний раз поцеловался; но Владимир никак не мог на это решиться, потому что его пугало что-то такое во взгляде Антонио.
Мы еще рассуждали о наших приключениях, как кто-то сильно стал стучаться в ворота. Мы увидели полицейского офицера с шестью солдатами.
— Господа! — кричал он снаружи. — Отворите ворота; вы арестованы от имени правительства.
Но ворота были так крепко заколочены, что их принуждены были сломать. Когда офицер вошел в комнату, мы его спросили, за что мы арестованы.
— За то, — отвечал он, — что вы издеваетесь над покойниками и нынешнюю ночь перетаскали все кости из Комской часовни. Один аббат, проходивший мимо, видел, как вы ломали решетку, и сегодня утром на вас донес.
Мы тщетно протестовали, офицер непременно хотел, чтобы мы шли за ним. К счастью, я увидел комского подесту (известного археолога R…i), с которым был знаком, и призвал его на помощь. Узнав меня и Антонио, он очень перед нами извинялся и велел привесть аббата, сделавшего на нас донос; но его нигде не могли отыскать. Когда я рассказал подесте, что с нами случилось, он нисколько не удивился, но пригласил меня в городской архив. Антонио был так слаб, что не мог за нами следовать, а Владимир остался, чтобы проводить его домой. Когда мы вошли в архив, подеста раскрыл большой in folio8 и прочитал следующее:
“Сего 1679 года сентября 20-го дня казнен публично на городской площади разбойник Giorambatista Cannelli, около двадцати лет с шайкою своею наполнявший ужасом окрестности Комо и Милана. Родом он из Комо, лет ему по собственному показанию 50. Пришед на место казни, он не хотел приобщиться святых тайн и умер не как христианин, а как язычник”.
Сверх того, подеста (человек во всех отношениях заслуживающий уважения и который скорее бы дал себе отрезать руку, нежели бы согласился сказать неправду) открыл мне, что чертов дом построен на том самом месте, где некогда находился языческий храм, посвященный Гекате и ламиям. Многие пещеры и подземельные ходы этого храма, как гласит молва, и поныне сохранились. Они ведут глубоко в недра земли, и древние думали, что они имеют сообщение с Тартаром. В народе ходит слух, что ламии, или эмпузы, которые, как вам известно, имели много сходства с нашими упырями, и поныне еще бродят около посвященного им места, принимая всевозможные виды, чтобы заманивать к себе неопытных людей и высасывать из них кровь. Странно еще то, что Владимир через несколько дней в самом деле получил письмо от своей матери, в котором она его просила возвратиться в Россию.
Рыбаренко замолчал и опять погрузился в размышления.
— Что ж, — спросил его Руневский, — и вы не делали никаких разысканий о вашем приключении?
— Делал, — отвечал Рыбаренко. — Сколько я ни уважал подесту, но истолкование его мне не казалось вероятным.
— И что ж вы узнали?
— Пепина ничего не понимала, когда ее спрашивали о брате ее Титта. Она говорила, что у нее никогда не бывало брата. На наши вопросы она отвечала, что она действительно вышла из виллы Remondi на помощь к Антонио, но что никогда она нас не догоняла и не просила Антонио, чтобы он выхлопотал прощение ее брату. Никто также ничего не знал о прекрасном дворце дон Пьетро между виллою Remondi и виллою d’Este, и когда я нарочно пошел его отыскивать, я ничего не нашел. Происшествие это сделало на меня сильное впечатление. Я выехал из Комо, оставив Антонио больным. Чрез месяц я узнал в Риме, что он умер от изнеможения. Я сам так был слаб, как будто после сильной и продолжительной болезни; но наконец старания искусных врачей возвратили мне, хотя не совсем, потерянное здоровье.
Прожив еще год в Италии, я возвратился в Россию и вступил в круг своих прежних занятий. Я работал с усердием, и труды мои меня развлекали; но каждое воспоминание о пребывании моем в Комо приводило меня в содрогание. Поверите ли вы мне, что я и теперь часто не знаю, куда мне деваться от этого воспоминания! Оно повсюду меня преследует, как червь, подтачивает мой рассудок, и бывают минуты, что я готов лишить себя жизни, чтобы только избавиться от его присутствия! Я бы ни за что не решился об этом говорить, если бы не думал, что рассказ мой вам послужит предостережением. Вы видите, что похождения мои несколько похожи на то, что с вами случилось на даче у старой бригадирши. Ради Бога, берегитесь, любезный друг, а особливо не вздумайте шутить над вашим приключением.
Пока Рыбаренко говорил, заря уже начала освещать горизонт.
Сотни башен, колоколен и позолоченных глав заиграли солнечными лучами. Свежий ветер повеял от востока, и громкий, полнозвучный удар в колокол раздался на Иване Великом. Ему отвечали, один после другого, все колокола соборов кремлевских, потом всех московских церквей. Пространство наполнилось звуком, который, как будто на незримых волнах колебался, разливаясь по воздуху. Москва превратилась в необъятную гармонику.
В это время странное чувство происходило в груди Руневского. С благоговением внимал он священному звону колоколов, с любовию смотрел на блестящий мир, красующийся перед ним. Он видел в нем образ будущего счастья и чем более увлекался этою мыслью, тем более страшные видения, вызванные из мрака рассказами Рыбаренки, бледнели и исчезали.
Рыбаренко также был погружен в размышления, но глубокая грусть омрачала его лицо. Он был смертельно бледен и не сводил глаз с Ивана Великого, как будто бы желал измерить его высоту.
— Пойдем, — сказал он наконец Руневскому, — вам нужно отдохнуть!
Они оба встали со скамьи, и Руневский, простившись с Рыбаренкой, отправился домой.
Когда он вошел в дом Дашиной тетушки, Федосьи Акимовны Зориной, то и она и дочь ее, Софья Карповна, приняли его с большой приветливостью. Но обхождение матери тотчас с ним изменилось, как скоро он объявил, зачем к ней приехал.
— Как, — вскричала она, — что это значит? А Софья-то? Разве вы для того так долго ездили в мой дом, чтобы над нею смеяться? Позвольте вам сказать: после ваших посещений, после всех слухов, которыми наполнен город о вашей женитьбе, поведенье это мне кажется чрезвычайно странным! Как, милостивый государь? Обнадежив мою дочь, когда уже все ее считают невестой, вы вдруг сватаетесь на другой и просите ее руки — у кого же? У меня, у матери Софьи!
Слова эти, как гром, поразили Руневского. Он только теперь догадался, что Зорина давно уже на него метила как на жениха для своей дочери, а вовсе не для племянницы, и в то же время понял ее тактику. Пока еще она питала надежду, все ее действия были рассчитаны, чтобы удержать Руневского в кругу ее общества, она старалась отгадывать и предупреждать все его желания; но теперь, при неожиданном требовании, она решилась прибегнуть к последнему средству и через трагическую сцену надеялась вынудить у него обещание. К несчастью своему, она ошиблась в расчете, ибо Руневский весьма почтительно и холодно отвечал ей, что он никогда и не думал жениться на Софье Карповне, что он приехал просить руки Даши и надеется, что она не имеет причин ему отказать. Тогда Дашина тетушка позвала свою дочь и, задыхаясь от злости, рассказала ей, в чем дело. Софья Карповна не упала в обморок, но залилась слезами, и с ней сделалась истерика.
— Боже мой, Боже мой, — кричала она, — что я ему сделала? За что хочет он убить меня? Нет, я не снесу этого удара, лучше тысячу раз умереть! Я не могу, я не хочу теперь жить на свете!
— Вот в какое положение вы привели бедную Софью, — сказала ему Зорина. — Но это не может так остаться!
Софья Карповна так искусно играла свою роль, что Руневскому стало ее жалко.
Он хотел отвечать, но ни матери, ни Софьи Карповны уже не было в комнате. Подождав несколько времени, он отправился домой с твердым намерением не прежде возвратиться на дачу к бригадирше, как попытавшись еще раз получить от Дашиной тетушки удовлетворительный ответ.
Он сидел у себя, задумавшись, когда ему пришли доложить, что ротмистр Зорин желает с ним говорить. Он приказал просить и увидел молодого человека, коего открытое и благородное лицо предупреждало в его пользу. Зорин был родной брат Софьи Карповны; но так как он только что приехал из Тифлиса, то Руневский никогда его не видел и не имел об нем никакого понятия.
— Я пришел с вами говорить о деле, касающемся до нас обоих, — сказал Зорин, учтиво поклонившись.
— Прошу садиться, — сказал Руневский.
— Два месяца тому назад вы познакомились с моею сестрою, начали ездить в дом к матушке, и скоро распространились слухи, что вы просите руки Софьи.
— Не знаю, распространились ли эти слухи, — прервал его Руневский, — но могу вас уверить, что не я был тому причиной.
— Сестра была уверена в вашей любви, и с самого начала обхождение ваше с нею оправдывало ее предположения. Вам удалось внушить ей участие, и она вас полюбила. Вы даже с нею объяснились…
— Никогда! — воскликнул Руневский.
Глаза молодого Зорина засверкали от негодования.
— Послушайте, милостивый государь, — вскричал он, выходя из пределов холодной учтивости, в которых сначала хотел остаться, — вам, верно, неизвестно, что когда я еще был на Кавказе, то Софья мне об вас писала; от нее я знаю, что вы обещали просить ее руки, и вот ее письма!
— Если Софья Карповна в них это говорит, — отвечал Руневский, не дотрагиваясь до писем, которые Зорин бросил на стол, — то я сожалею, что должен опровергать ее слова. Я повторяю вам, что не только никогда не хотел просить ее руки, но и не давал ей малейшего повода думать, что я ее люблю!
— Итак, вы не намерены на ней жениться?
— Нет. И доказательством тому — что я нарочно приехал в Москву просить у вашей матушки руки ее племянницы.
— Довольно. Я надеюсь, что вы не откажете мне в удовлетворении за оскорбление, которое нанесли моему семейству.
— Я всегда к вашим услугам, но прежде прошу вас обдумать ваш поступок. Может быть, при хладнокровном размышлении вы убедитесь, что я никогда и не помышлял наносить оскорблений вашему семейству.
Молодой ротмистр бросил гордый взгляд на Руневского.
— Завтра в пять часов я вас ожидаю на Владимирской дороге, на двадцатой версте от Москвы, — сказал он сухо.
Руневский поклонился в знак согласия. Оставшись один, он начал заниматься приготовлениями к следующему утру. У него было мало знакомых в Москве; к тому же почти все были на дачах; итак, неудивительно, что выбор его пал на Рыбаренку.
На другой день, в три часа утра, он и Рыбаренко уже ехали по Владимирской дороге и на условленном месте нашли Зорина с его секундантом.
Рыбаренко подошел к Зорину и взял его за руку.
— Владимир, — сказал он, сжав ее крепко, — ты не прав в этом деле; помирись с Руневским!
Зорин отвернулся.
— Владимир, — продолжал Рыбаренко, — не шути с судьбою, вспомни виллу Урджина!
— Полно, братец, — сказал Владимир, освобождая свою руку из рук Рыбаренки, — теперь не время говорить о пустяках!
Они углубились в кустарник.
Секундант Зорина был маленький офицер с длинными черными усами, которые он крутил беспрерывно. С самого начала лицо его показалось Руневскому знакомым; но когда, размеряя шаги для барьера, маленький офицер начал особенным родом подпрыгивать, Руневский тотчас узнал в нем Фрышкина, того самого, над которым Софья Карповна так смеялась на бале, где Руневский с ней познакомился.
— Друзья мои, — сказал Рыбаренко, обращаясь к Владимиру и к Руневскому, — помиритесь, пока еще можно: я чувствую, что один из вас не воротится домой.
Но Фрышкин, приняв сердитый вид, подскочил к Рыбаренке.
— Позвольте объяснить, — сказал он, уставив на него большие красные глаза, — здесь оскорбление нестерпимоес… примирение невозможно-с… здесь обижено почтенное семейство-с, весьма почтенное-с… я до примирения не допущу-с… а если бы приятель мой Зорин и согласился, то я сам, Егор Фрышкин, буду стреляться вместо его-с!
Оба противника уже стояли один против другого. Вокруг их царствовала страшная тишина, прерванная на одну секунду щелканьем курков.
Фрышкин не переставал горячиться; он был красен, как рак
— Да, — кричал он, — я сам хочу стреляться с господином Руневским-с! Если приятель мой Зорин его не убьет, так я его убью-с!
Выстрел прервал его речь, и от головы Владимира отлетел клочок черных кудрей. Почти в ту же минуту раздался другой выстрел, и Руневский грянулся на землю с окровавленною грудью. Владимир и Рыбаренко бросились его подымать и перевязали его рану. Пуля пробила ему грудь; он был лишен чувств.
— Это твое видение в вилле Урджина! — сказал Рыбаренко на ухо Владимиру. — Ты убил друга.
Руневского перенесли в коляску, и так как дом бригадирши был самый ближний и хозяйка всем известна как добрая и человеколюбивая старушка, то его отвезли к ней, несмотря на сопротивление Рыбаренки.
Долго Руневский пролежал без памяти. Когда он начал приходить в себя, первое, что ему бросилось в глаза, был портрет Прасковьи Андреевны, висящий над диваном, на котором он лежал. В нише стояла старинная кровать с балдахином, а посреди стены виден был огромный камин.
Руневский узнал свою прежнюю квартиру, но он никак не мог понять, каким образом в нее попал и отчего он так слаб. Он захотел встать, но сильная боль в груди удержала его на диване, и он стал вспоминать свои похождения до поединка. Он также вспомнил, как дрался с Зориным, но не знал, когда это было и сколько времени продолжался его обморок Пока он размышлял о своем положении, вошел незнакомый доктор, осмотрел его рану и, пощупав пульс, объявил, что у него лихорадка. Ночью несколько раз приходил Яков и давал ему лекарство.
Таким образом прошло несколько дней, в продолжение коих он никого не видал, кроме доктора и Якова. С этим последним он иногда разговаривал о Дарье Васильевне; но он мог от него только узнать, что Даша еще находилась у своей бабушки и что она совершенно здорова. Доктор, посещая Руневского, говорил ему, что нужно как можно более спокойствия, и на вопрос его, скоро ли ему можно будет встать, отвечал, что он еще должен пролежать по крайней мере неделю. Все это еще более усилило беспокойство и нетерпение Руневского, и лихорадка его, вместо того чтобы уменьшиться, значительно увеличилась.
В одну ночь, когда сильный жар никак не давал ему заснуть, странный шум раздался близ него. Он стал прислушиваться, и ему показалось, что шум этот происходит в покоях, смежных с его комнатою. Вскоре он начал различать голоса бригадирши и Клеопатры Платоновны.
— Подождите хоть один день, Марфа Сергеевна, — говорила Клеопатра Платоновна, — подождите хоть до утра!
— Не могу, мать моя, — отвечала Сугробина. — Да и ожидать-то к чему? Немного раньше, немного позже, а все тем же кончится. А ты, сударыня, уж всегда расхныкаешься, как девчонка какая. И в тот раз та же была история, как до Дашиной-то матери дело дошло. Какая бы я и бригадирша-то была, если б крови-то видеть не могла?
— Вы не хотите? — вскричала Клеопатра Платоновна. — Вы не хотите один раз отказаться от…
— Рыцарь Амвросий! — закричала Сугробина. Руневский не мог удержаться, чтобы при этих словах не привстать и не приложить глаза к ключевой дыре.
Среди комнаты стоял Семен Семенович Теляев, одетый с ног до головы в железные латы. Перед ним на полу лежал какой-то предмет, закрытый красным сукном.
— Чего тебе надобно, Марфа? — спросил он грубым голосом.
— Пора, мой батюшка! — прошептала старуха.
Тут Руневский заметил, что на бригадирше было платье яркого красного цвета с вышитою на груди большою черною летучею мышью. На латах Теляева изображен был филин, и на шлеме его торчали филиновы крылья.
Клеопатра Платоновна, коей черты обнаруживали ужасное внутреннее борение, подошла к стене и, сорвав с нее небольшую доску с странными, непонятными знаками, бросила ее на пол и разбила вдребезги.
Внезапно обои раздвинулись, и из потаенной двери вошел в комнату высокий человек в черном домино и в маске, при виде коего Руневский тотчас догадался, что это тот самый, которого видел Антонио в вилле дон Пьетро д’Урджина.
Сугробина и Теляев обмерли от страха, когда он вошел.
— Ты уж здесь? — сказала, дрожа, бригадирша.
— Пора! — отвечал незнакомец.
— Подожди хоть один день, подожди хоть до утра! Отец ты мой, кормилец, голубчик мой, благодетель!
Старуха упала на колени; лицо ее стало страшным образом кривляться.
— Не хочу ждать! — отвечал незнакомец.
— Еще хоть часочек! — простонала бригадирша. Она уже не говорила ни слова, но губы еще судорожно шевелились.
— Три минуты! — отвечал тот. — Воспользуйся ими, если можешь, старая ведьма!
Он подал знак Теляеву. Семен Семенович нагнулся, поднял с полу красное сукно, и Руневский увидел Дашу, лежащую без чувств, с связанными руками. Он громко вскрикнул и рванулся соскочить с дивана, но на него сверкнули маленькие белые глаза черного домино и пригвоздили его на месте. Он ничего более не видал; в ушах его страшно шумело; он не мог сделать ни одного движения. Вдруг холодная рука провела по его лицу, и оцепенение исчезло. За ним стояло привидение Прасковьи Андреевны и обмахивало себя опахалом.
— Хотите жениться на моем портрете? — сказало оно. — Я вам дам свое кольцо, и вы завтра его наденете моему портрету на палец. Не правда ли, вы это сделаете для меня?
Прасковья Андреевна обхватила его костяными руками, и он упал на подушки, лишенный чувств.
Долго был болен Руневский, и почти все время он не переставал бредить. Иногда он приходил в себя, но тогда мрачное отчаянье блистало в его глазах. Он был уверен в смерти Даши, и хотя он ни в чем не был виноват, но проклинал себя за то, что не мог ее спасти. Лекарства, которые ему подносили, он с бешенством кидал далеко от себя, срывал перевязи с своей раны и часто приходил в такое исступление, что Яков боялся к нему подойти.
Однажды, страшный пароксизм только что миновался, природа взяла верх над отчаяньем, и он неприметно погружался в благодетельный сон, как ему показалось, что он слышит голос Даши. Он раскрыл глаза, но в комнате не было никого, и он вскоре заснул крепким сном. Во сне он был перенесен в виллу Урджина. Рыбаренко водил его по длинным залам и показывал ему места, где с ним случились те необыкновенные происшествия, которые он ему рассказывал. “Сойдем вниз по этой лестнице, — говорил Рыбаренко, — я вам покажу ту залу, куда Антонио ездил на грифоне”. Они начали спускаться, но лестнице не было конца. Между тем воздух становился все жарче и жарче, и Руневский заметил, как сквозь щели стен по обеим сторонам лестницы время от времени мелькал красный огонь. “Я хочу воротиться”, — говорил Руневский; но Рыбаренко дал ему заметить, что по мере того, как они продвигались вперед, лестница за ними заваливалась огромными утесами. “Нам нельзя воротиться, — говорил он, — надобно идти далее!” И они продолжали сходить вниз. Наконец ступени кончились, и они очутились перед большою медною дверью. Толстый швейцар молча ее отворил, и несколько слуг в блестящих ливреях проводили их через переднюю; один лакей спросил, как о них доложить, и Руневский увидел, что у него из рта выходит огонь. Они вошли в ярко освещенную комнату, в которой толпа народа кружилась под шумную музыку. Далее стояли карточные столы, и за одним из них сидела бригадирша и облизывала свои кровавые губы; но Теляева не было с нею; вместо его напротив старухи сидело черное домино. “Ох! — вздыхала она. — Скучно стало с этой чучелой! Когда-то к нам будет Семен Семенович!” — и длинная огненная струя выбежала из ее рта. Руневский хотел обратиться к Рыбаренке, но его уже не было; он находился один посреди незнакомых лиц. Вдруг из той комнаты, где танцевали, вышла Даша и подошла к нему. “Руневский, — сказала она, — зачем вы сюда пришли? Если они узнают, кто вы, то вам будет беда!” Руневскому сделалось страшно, он сам не знал отчего. “Следуйте за мной, — продолжала Даша, — я вас выведу отсюда, только не говорите ни слова, а то мы пропали”. Он поспешно пошел за нею, но она вдруг воротилась. “Постойте, — сказала она, — я вам покажу наш оркестр!” Даша подвела его к одной двери и, отворив ее, сказала: “Посмотрите, вот наши музыканты!”. Руневский увидел множество несчастных, скованных цепями и объятых огнем. Черные дьяволы с козлиными лицами хлопотливо раздували огонь и барабанили по их головам раскаленными молотками. Вопли, проклятия и стук цепей сливались в один ужасный гул, который Руневский сначала принял за музыку. Увидев его, несчастные жертвы протянули к нему длинные руки и завыли: “К нам! Ступай к нам!”. “Прочь, прочь!” — закричала Даша и повлекла Руневского за собою в темный узкий коридор, в конце которого горела только одна лампа. Он слышал, как в зале все заколыхалось. “Где он? Где он? — блеяли голоса. — Ловите его, ловите его!” — “За мной, за мной!” — кричала Даша, и он, запыхаясь, бежал за нею, а позади их множество копыт стучало по коридору. Она отворила боковую дверь и, втащив в нее Руневского, захлопнула за собою. “Теперь мы спасены!” — сказала Даша и обняла его холодными костяными руками. Руневский увидел, что это не Даша, а Прасковья Андреевна. Он громко закричал и проснулся.
Возле его постели стояли Даша и Владимир.
— Я рад, — сказал Владимир, пожав ему руку, — что вы проснулись; вас тяготил неприятный сон, но мы боялись вас разбудить, чтоб вы не испугались. Доктор говорит, что ваша рана неопасна, и никто ему за это так не благодарен, как я. Я бы никогда себе не простил, если б вы умерли. Простите же меня; я признаюсь, что погорячился!
— Любезный друг! — сказала Даша, улыбаясь. — Не сердись на Владимира; он предобрый человек, только немножко вспыльчив. Ты его непременно полюбишь, когда с ним короче познакомишься!
Руневский не знал, верить ли ему своим глазам или нет. Но Даша стояла перед ним, он слышал ее голос, и в первый раз она ему говорила ты. С тех пор как он был болен, воображение столько раз его морочило, что понятия его совершенно смешались, и он не мог различить обмана от истины. Владимир заметил его недоверчивость и продолжал:
— С тех пор как вы лежите в постеле, много произошло перемен. Сестра моя вышла замуж за Фрышкина и уехала в Симбирск; старая бригадирша… но я вам слишком много рассказываю; когда вам будет лучше, вы все узнаете!
— Нет, нет, — сказала Даша, — ему никогда не будет лучше, если он останется в недоумении. Ему надобно знать все. Бабушка, — продолжала она, обратившись со вздохом к Руневскому, — уже два месяца как скончалась!
— Сама Даша, — прибавил Владимир, — была опасно больна и поправилась только после смерти Сугробиной. Постарайтесь и вы поскорей выздороветь, чтобы нам можно было сыграть свадьбу!
Видя, что Руневский смотрит на них, ничего не понимая, Даша улыбнулась.
— Самое главное, — сказала она, — мы и забыли ему сказать: тетушка согласна на наш брак и меня благословляет!
Услышав эти слова, Руневский схватил Дашину руку, покрыл ее поцелуями, обнял Владимира и спросил его: точно ли они дрались?
— Я бы не думал, — отвечал, смеясь, Владимир, — что вы можете в этом сомневаться.
— Но за что ж мы дрались? — спросил Руневский.
— Признаюсь вам, я и сам не знаю за что. Вы были совершенно правы, и сказать правду, я рад, что вы не женились на Софье. Скоро я сам увидел ее неоткровенность и дурной нрав, особенно когда узнал, что из мщения к вам она пересказала Фрышкину, как вы над ним смеялись; но тогда уже было поздно, и вы лежали в постеле с простреленною грудью. Не люблю я Софьи; но, впрочем, Бог с нею! Желаю, чтобы она была счастлива с Фрышкиным, а мне до нее нет дела!
— Как тебе не стыдно, Владимир, — сказала Даша, — ты забываешь, что она твоя сестра!
— Сестра, сестра! — прервал ее Владимир. — Хороша сестра, по милости которой я чуть не убил даром человека и чуть не сделал несчастною тебя, которую люблю, уж верно, больше Софьи.
Еще месяца три протекли после этого утра. Руневский и Даша уже были обвенчаны. Они сидели вместе с Владимиром перед пылающим камином, и Даша, в красивом утреннем платье и в чепчике, разливала чай. Клеопатра Платоновна, уступившая ей эту должность, сидела молча у окошка и что-то работала. Взор Руневского нечаянно упал на портрет Прасковьи Андреевны.
— До какой степени, — сказал он, — воображение может овладеть человеческим рассудком! Если б я не был уверен, что во время моей болезни оно непростительным образом меня морочило, я бы поклялся в истине странных видений, связанных с этим портретом.
— История Прасковьи Андреевны в самом деле много имеет странного, — сказал Владимир. — Я никогда не мог добиться, как она умерла и кто был этот жених, пропавший так внезапно. Я уверен, что Клеопатра Платоновна знает все эти подробности, но не хочет нам их открыть!
Клеопатра Платоновна, до этих пор ни на кого не обращавшая внимания, подняла глаза, и лицо ее приняло выражение еще горестнее обыкновенного.
— Если бы, — сказала она, — смерть старой бригадирши не разрешала моей клятвы, а женитьба Руневского и Даши не разрушила страшной судьбы, обременявшей ее семейство, вы бы никогда не узнали этой ужасной тайны. Но теперь обстоятельства переменились, и я могу удовлетворить вашему любопытству. Я подозреваю, об каких видениях говорит господин Руневский, и могу его уверить, что в этом случае он не должен обвинять своего воображения.
Чтобы объяснить многие обстоятельства, для вас непонятные, я должна вам объявить, что Дашина бабушка, урожденная Островичева, происходит от древней венгерской фамилии, ныне уже угасшей, но известной в конце пятнадцатого столетия под именем Ostroviczy. Герб ее был черная летучая мышь в красном поле. Говорят, что бароны Ostroviczy хотели этим означать кровь своих врагов. Враги эти назывались Tellara и, чтоб показать свое преимущество над прадедами бригадирши, приняли в герб свой филина, величайшего врага летучей мыши. Другие утверждают, что филин этот намекает на происхождение фамилии Tellara от рода Тамерлана, который тоже имел в гербу своем филина.
Как бы то ни было, но обе фамилии вели беспрестанную войну одна с другою, и война эта долго бы не кончилась, если б измена и убийство не ускорили ее развязки. Марфа Ostroviczy, супруга последнего барона этого имени, женщина необыкновенной красоты, но жестокого сердца, пленилась наружностью и воинскою славой Амвросия Tellara, прозванного Амвросием с широким мечом. В одну ночь она впустила его в замок и с его помощью задушила мужа. Злодеяние ее, однако, не осталось без наказания, ибо рыцарь Амвросий, видя замок Ostroviczy в своей власти, последовал голосу врожденной ненависти и, потопив в Дунае всех приверженцев своего врага, предал его замок огню. Сама Марфа с трудом могла спастись. Все эти обстоятельства подробно рассказаны в древней хронике фамилии Ostroviczy, которая находится здесь в библиотеке.
Сказать вам, как и когда эта фамилия очутилась в России, я, право, не могу; но уверяю вас, что преступление Марфы было наказано почти на всех ее потомках. Многие из них уже в России умерли насильственною смертью, другие сошли с ума, а наконец, тетушка бригадирши, та самая, коей вы видите пред собою портрет, будучи невестою ломбардского дворянина Пьетро д’Урджина…
— Пьетро д’Урджина? — прервали Клеопатру Платоновну в один голос Руневский и Владимир.
— Да, — отвечала она, — жених Прасковьи Андреевны назывался дон Пьетро д’Урджина. Хотя это было давно, но я его хорошо помню. Он был человек уже не молодой и к тому ж вдовец; но большие черные глаза его так горели, как будто бы ему было не более лет двадцати. Прасковья Андреевна была молодая девушка, и учтивые приемы ловкого иностранца легко ее обворожили. Она страстно в него влюбилась. Мать ее не имела той ненависти ко всему иностранному, которую покойная бригадирша, может быть, лишь для того так часто обнаруживала, чтобы тем лучше скрыть свое собственное происхождение. Она желала выдать дочь за дон Пьетро, ибо он был богат, приехал с большою свитой и жил как владетельный князь. К тому же он обещался навсегда поселиться в России и уступить ломбардские свои имения сыну, находившемуся тогда в городе Комо.
Дон Пьетро привез с собою множество отличных художников. Архитекторы его выстроили этот дом, живописцы и ваятели украсили его с истинно италиянским вкусом. Но, несмотря на необыкновенную роскошь дон Пьетро, многие замечали в нем черты самой отвратительной скупости. Когда он проигрывал в карты, лицо его видимо изменялось, он бледнел и дрожал; когда же он был в выигрыше, жадная улыбка показывалась на его устах и он с судорожным движением пальцев загребал добытое золото. Низкий его нрав, казалось, должен был переменить к нему расположение Прасковьи Андреевны и ее матери, но он так хорошо умел притворяться перед ними обеими, что ни та, ни другая ничего не приметили, и день свадьбы был торжественно объявлен.
Накануне он дал в своей новой даче блистательный ужин, и никогда его любезность не показывалась с таким блеском, как в этот вечер. Умный и живой разговор его занимал все собрание, и все были в самом веселом расположении духа, как хозяину дома подали письмо с иностранным клеймом. Прочитав содержание, он поспешно встал из-за стола и извинился перед обществом, говоря, что неожиданные дела непременно требуют его присутствия. В ту же ночь он уехал, и никто не знал, куда он скрылся.
Невеста была в отчаянии. Мать ее, употребив все средства, чтобы отыскать след жениха, начала приписывать поведение его одной уловке, чтобы отделаться от брака с ее дочерью, тем более что дон Пьетро, несмотря на поспешность своего отъезда, успел оставить поверенному письменное наставление, как распорядиться с его домом и находящимися в нем вещами, из чего ясно можно было видеть, что дон Пьетро, если бы он только хотел, мог бы найти время уведомить Прасковью Андреевну о причине и назначении неожиданного своего путешествия.
Прошло несколько месяцев, а о женихе все еще не было известия. Бедная невеста не переставала плакать и так похудела, что золотое кольцо, которое подарил ей дон Пьетро, само собой спало с ее руки. Все уже потеряли надежду что-нибудь узнать о дон Пьетро, как мать Прасковьи Андреевны получила из Комо письмо, где ее уведомляли, что жених вскоре по приезде своем из России скоропостижно умер. Письмо было от сына умершего. Но один дальний родственник невесты, только что приехавший из Неаполя, рассказывал, что в тот самый день, когда, по словам молодого Урджина, отец его скончался в Комо, он, родственник, сбираясь влезть на Везувий, видел в корчме местечка Torr del Greco двух путешественников, из коих один был в халате и в ночном колпаке, а другой в черном домино и маске. Оба путешественника спорили между собой: человеку в халате не хотелось идти далее, а человек в домино его торопил, говоря, что им еще много дороги осталось до кратера и что на другой день праздник св. Антония. Наконец человек в домино схватил человека в халате и с исполинской силой потащил его за собой. Когда они скрылись, родственник спросил, кто эти чудаки, и ему отвечали, что один из них дон Пьетро д’Урджина, а другой какой-то англичанин, приехавший с ним нарочно, чтобы видеть извержение Везувия, и из странности никогда не снимающий с себя маски. Встреча эта, заключал родственник, ясно доказывает, что дон Пьетро не умер, а только отлучился на время из Комо в Неаполь.
К несчастью, другие известия подтвердили справедливость письма молодого Урджина. Несколько очевидцев уверяли, что они присутствовали при погребении дон Пьетро, и божились, что сами видели, как фоб его опущен был в землю. Итак, не осталось сомнения в участи жениха Прасковьи Андреевны.
Сын дон Пьетро, не желавший удалиться из Италии, поручил своему поверенному продать отцовскую дачу с публичного торга. Продажа состоялась довольно беспорядочно, и мать Прасковьи Андреевны купила Березовую Рощу за бесценок.
Сколько Прасковья Андреевна сначала горевала и плакала, столько она теперь казалась спокойною. Ее редко видали в покоях матери, но по целым дням она бродила в верхнем этаже из комнаты в комнату. Часто слуги, проходившие по коридору, слышали, как она сама с собой разговаривала. Любимое ее занятие было припоминать малейшие подробности своего знакомства с дон Пьетро, малейшие обстоятельства последнего вечера, который она с ним провела. Иногда она без всякой причины смеялась, иногда так жалобно стонала, что нельзя было ее слышать без ужаса.
В один вечер с ней сделались конвульсии, и не прошло двух часов, как она умерла в страшных мучениях. Все полагали, что она себя отравила, и, со всем почтением к памяти покойницы, нельзя не думать, что это предположение справедливо. Иначе что бы значили эти звуки, которые вскоре после ее смерти начали раздаваться в ее комнатах? Чему приписать эти шаги, вздохи и даже несвязные слова, которые я сама не раз слышала, когда в бурные осенние ночи беспрестанный стук окон не давал мне заснуть, а ветер свистел в трубы, как будто бы наигрывал какую-то жалобную песнь? Тогда волосы мои становились дыбом, зубы стучали один об другой, и я громко молилась за упокой бедной грешницы.
— Но, — сказал Руневский, слушавший с возрастающим любопытством рассказ Клеопатры Платоновны, — можете ли вы нам сказать, какие именно слова произносила покойница?
— Ах, — отвечала Клеопатра Платоновна, — в то время в словах ее мне многое казалось странным. Смысл их всегда состоял в том, что ей до тех пор не будет покою, пока кто-нибудь не обручится с ее портретом и не наденет ему на палец ее собственного кольца. Слава Всевышнему, теперь желание ее исполнилось, и ничто уже более не будет тревожить ее праха. Кольцо, которым обручалась Даша, есть то самое, которое дон Пьетро подарил своей невесте; а разве Даша не живой портрет Прасковьи Андреевны?
— Клеопатра Платоновна! — сказал Руневский после некоторого молчания. — Вы не все мне открыли. В этой истории о фамилии Ostroviczy, от которой, как вы говорите, происходит покойная бригадирша, есть какая-то непостижимая тайна, окружающая меня с самого того времени, как я вступил в этот дом. Что делала Сугробина вместе с Теляевым в одну ночь, когда они оба перерядились, одна в красную мантию, другой в старинные латы? Все это я считал сном или бредом моей горячки, но в вашем рассказе есть подробности, которые так хорошо соответствуют происшествиям той ужасной ночи, что их невозможно принять за игру воображения. Вы сами, Клеопатра Платоновна, присутствовали при каком-то страшном преступлении, от которого у меня осталось одно темное воспоминание, но коего главные участники были бригадирша и Семен Семенович Теляев. Мне самому стыдно, — продолжал Руневский, видя, что все на него смотрят с удивлением, — мне самому стыдно, что я еще думаю об этом. Рассудок мой говорит мне, что это бред, но это такой страшный бред, что я не могу не желать удостовериться в его ничтожности.
— Что ж вы видели? — спросила Клеопатра Платоновна с беспокойством.
— Я видел вас, видел Сугробину, Теляева и этого таинственного незнакомца в домино и в маске, который увлекал дон Пьетро д’Урджина в кратер Везувия и о котором мне уже рассказывал Рыбаренко.
— Рыбаренко! — вскричал, смеясь, Владимир. — Твой секундант! Ну, любезный Руневский, если он тебе рассказывал похождения свои в Комо, то я не удивляюсь, что это тебе вскружило голову.
— Но ты сам и еще этот Антонио, вы вместе с Рыбаренкой ночевали в чертовом доме?
— Так точно, и все трое мы видели Бог знает что во сне, с тою только разницею, что Антонио и я скоро обо всем забыли, а бедный Рыбаренко через несколько дней сошел с ума. Впрочем, ему, надобно отдать справедливость, было от чего помешаться. Я сам не понимаю, как уцелел. Если бы я только знал, кто подмешал нам опиума в этот пунш, который мы пили, прежде нежели пошли в чертов дом, он бы мне дорого заплатил за эту шутку.
— Но Рыбаренко мне ни слова не говорил про пунш.
— Оттого что он до сих пор не верит, что бред его был следствием пунша. Я ж в этом вполне уверен, ибо у меня от одного стакана закружилась голова, а Антонио начал шататься и даже упал на совершенно ровном месте.
— Но ведь Антонио умер от последствий вашей шалости?
— Правда, что он вскоре после нее умер, но правда и то, что он еще прежде страдал неизлечимой хронической болезнию.
— А кости, а череп ребенка, а казненный разбойник?
— Не прогневайся, любезный Руневский, но в ответ на все это я тебе скажу только, что Рыбаренко, которого я, впрочем, очень люблю, помешался в Комо со страха. Все, что он видел во сне и наяву, все это он смешал, перепутал и прикрасил по-своему. Потом он рассказал это тебе, а ты, будучи в горячке, всю его чепуху еще более спутал и, сверх того, уверил себя в ее истине.
Руневский не довольствовался этим истолкованием.
— Отчего же, — сказал он, — история этого дон Пьетро, в дом которого вы забрались ночью, смешана с историею Прасковьи Андреевны, в которой, однако, мне кажется, никто из вас не сомневается?
Владимир пожал плечами.
— Все, что я тут вижу, — сказал он, — заключается в том, что дон Пьетро был жених Прасковьи Андреевны. Но из этого нисколько не следует, что он был унесен чертом в Неаполь и что все, что об нем снилось Рыбаренке, есть правда.
— Но родственник Прасковьи Андреевны говорил о человеке в черном домино. Рыбаренко также говорил об этом человеке, и я сам готов побожиться, что видел его своими глазами. Неужели бы три лица, не согласившись друг с другом, захотели сами себя обманывать?
— На это я тебе скажу, что черное домино вещь такая обыкновенная, что о ней могли бы говорить не три, а тридцать человек, вовсе между собою не согласившись. Это все равно что плащ, карета, дерево или дом — предметы, которые несколько раз в день могут быть в устах каждого. Заметь, что согласие слов Рыбаренки с словами родственника состоит только в том, что они оба говорят о черном домино; но обстоятельства, в которых оно является у каждого из них, ничего не имеют между собою схожего. Что ж касается до твоего собственного видения, то воображение твое просто воссоздало лицо, уже знакомое тебе по рассказам Рыбаренки.
— Но я ничего не знал ни о фамилии Ostroviczy, ни о фамилии Tellara, а между тем ясно видел на Сугробиной красное платье с летучей мышью, а на латах Теляева изображение филина.
— А пророчество? — сказала Даша. — Ты разве забыл, что в первый день, когда ты сюда приехал, ты сам прочитал род баллады, в которой говорилось о Марфе и о рыцаре Амвросии, о филине и о летучей мыши. Только я не знаю, что может быть общего у Теляева с филином или с рыцарем Амвросием!
— Эту балладу, — прибавила Клеопатра Платоновна, — извлек Рыбаренко из старинной хроники, о которой я вам уже говорила, но после того как вы ее прочитали, Марфа Сергеевна мне приказала сжечь свою рукопись.
— И после этого вы полагаете, — продолжал Руневский, обращаясь к Владимиру и к Даше, — что она была не упырь?
— Как не упырь?
— Что она не вампир?
— Что ты, помилуй! Отчего бабушке быть вампиром?
— И Теляев не упырь?
— Да что с тобой? С какой стати ты хочешь, чтобы все были упырями или вампирами?
— Отчего же он щелкает?
Даша и Владимир посмотрели друг на друга, и наконец Даша так чистосердечно захохотала, что она увлекла за собой и Владимира. Оба начали кататься со смеху, и когда одна переставала, другой начинал снова. Они смеялись так откровенно, что Руневский, сколько это ему ни казалось некстати, сам не мог удержаться от смеха. Одна Клеопатра Платоновна осталась по-прежнему печальною.
Веселье Владимира и Даши, вероятно, еще долго продолжалось, если бы не вошел Яков и не произнес громогласно: “Семен Семенович Теляев!”.
— Просить, просить! — сказала радостно Даша. — Упырь! — повторяла она, помирая со смеху. — Семен Семенович упырь! Рыцарь Амвросий! Ха-ха-ха!
В передней послышались шаги, и все замолчали. Дверь отворилась, и знакомая фигура старого чиновника представилась их очам. Коричневый парик, коричневый фрак, коричневые панталоны и никогда не изменяющаяся улыбка были отличительными чертами этой фигуры и тотчас бросались в глаза.
— Здравия желаю, сударыня Дарья Васильевна, мое почтение, Александр Андреевич! — сказал он сладким голосом, подходя к Даше и к Руневскому. — Душевно сожалею, что не мог поздравить молодых супругов, но отлучка… семейные обстоятельства…
Он начал неприятным образом щелкать, всунул руку в карман и, вытащив из него золотую табакерку, поднес ее прежде Даше, а потом Руневскому, приговаривая:
— С донником… настоящий русский… покойница Марфа Сергеевна другого не употребляли…
— Посмотри, — шепнула Даша Руневскому, — вот откуда ты взял, что он рыцарь Амвросий!
Она указывала на табакерку Семена Семеновича, и Руневский увидел, что на ее крышке изображен ушастый филин.
Приметив, что он смотрит на это изображение, Семен Семенович странным образом на него взглянул и проговорил, повертывая головою:
— Гм! Это так-с, фантазия… аллегория… говорят, что филин означает мудрость…
Он опустился в кресло и продолжал с необыкновенно сладкой улыбкой:
— Много нового-с! Карлисты претерпели значительные поражения. Вчера некто известный вам бросился с колокольни Ивана Великого, коллежский асессор Рыбаренко…
— Как, Рыбаренко бросился с колокольни?
— Как изволите говорить… вчера в пять часов…
— И убился до смерти?
— Как изволите говорить…
— Но что его к этому побудило?
— Не могу доложить… причины неизвестны… Но смею сказать, что напрасно… коллежский асессор!., далеко ли до коллежского советника… там статский советник., действительный…
Семен Семенович впал в щелканье, и во все остальное время его визита Руневский ничего более не слыхал.
— Бедный, бедный Рыбаренко! — сказал он, когда ушел Те-ляев.
Клеопатра Платоновна глубоко вздохнула.
— Итак, — сказала она, — пророчество исполнилось вполне. Проклятие не будет более тяготить этот род!
— Что вы говорите? — спросили Руневский и Владимир.
— Рыбаренко, — отвечала она, — был незаконнорожденный сын бригадирши!
— Рыбаренко? Сын бригадирши?
— Он сам этого не знал. В балладе, которую вы читали, он странным образом предсказал свою смерть. Но это предсказание не есть его выдумка; оно в самом деле существовало в фамилии Ostroviczy.
Веселое выражение на лицах Даши и Владимира уступило место печальной задумчивости. Руневский погрузился также в размышления.
— О чем ты думаешь, мой друг? — сказала наконец Даша, прерывая общее молчание.
— Я думаю о Рыбаренко, — отвечал Руневский, — и еще думаю о том, что видел во время своей болезни. Оно не выходит у меня из головы, но ты здесь, со мною, и, стало быть, это был бред!
Сказав эти слова, он побледнел, ибо в то же время заметил на шее у Даши маленький шрам, как будто от недавно зажившей ранки.
— Откуда у тебя этот шрам? — спросил он.
— Не знаю, мой милый. Я была больна и, верно, обо что-нибудь укололась. Я сама удивилась, когда увидела свою подушку всю в крови.
— А когда это было? Не помнишь ли ты?
— В ту самую ночь, когда скончалась бабушка. Несколько минут перед ее смертью. Это маленькое приключение было причиною, что я не могла с нею проститься; так я вдруг сделалась слаба!
Клеопатра Платоновна в продолжение этого разговора что-то про себя шептала, и Руневскому показалось, что она тихонько молится.
— Да, — сказал он, — теперь я все понимаю. Вы спасли Дашу… вы, Клеопатра Платоновна, разбили каменную доску… такую ж доску, какая была у дон Пьетро…
Клеопатра Платоновна смотрела на Руневского умоляющими глазами.
— Но нет, — сказал он, — я ошибаюсь, не будем более об этом говорить! Я уверен, что это был бред!
Даша не совсем поняла смысл его слов, но она охотно замолчала. Клеопатра Платоновна бросила благодарный взгляд на Руневского и стерла две крупные слезы с своих бледных ланит.
— Ну, что ж мы все четверо повесили головы? — сказал Владимир. — Жаль бедного Рыбаренки, но помочь ему нельзя. Постойте, я вас сейчас развеселю: не правда ли, Теляев славный упырь?
Никто не засмеялся, а Руневский дернул за снурок колокольчик и сказал вошедшему Якову:
— Когда бы ни приехал Семен Семенович, нас никогда для него нет дома. Слышишь ли? Никогда!
— Слушаю-с! — отвечал Яков. С этих пор Руневский не говорил более ни про старую бригадиршу, ни про Семена Семеновича.
1841 

Иван Тургенев
Рассказ отца Алексея

…Лет двадцать тому назад мне пришлось объехать — в качестве частного ревизора — все, довольно многочисленные, имения моей тетки. Приходские священники, с которыми я считал своей обязанностью познакомиться, оказывались личностями довольно однообразными и как бы на одну мерку сшитыми; наконец, чуть ли не в последнем из обозренных мною имений, я наткнулся на священника, непохожего на своих собратьев. Это был человек весьма старый, почти дряхлый; и если бы не усиленные просьбы прихожан, которые его любили и уважали, он бы давно отпросился на покой. Меня поразили в отце Алексее (так звали священника) две особенности. Во-первых, он не только ничего не выпросил для себя, но прямо заявил, что ни в чем не нуждается, а во-вторых, я ни на каком человеческом лице не видывал более грустного, вполне безучастного, как говорится, “убитого” выражения. Черты этого лица были обыкновенные, деревенского типа: морщинистый лоб, маленькие серые глазки, крупный нос, бородка клином, кожа смуглая и загорелая… Но выражение!.. выражение!.. В тусклом взгляде едва — и то скорбно — теплилась жизнь, и голос был какой-то тоже неживой, тоже тусклый. Я занемог и пролежал несколько дней; отец Алексей заходил ко мне по вечерам — не беседовать, а играть в дурачки. Игра в карты, казалось, развлекала его еще больше, чем меня. Однажды, оставшись несколько раз сряду в дураках (чему отец Алексей порадовался немало), я завел речь о его прошлой жизни, о тех горестях, которые оставили на нем такой явный след. Отец Алексей сперва долго упирался, но кончил тем, что рассказал мне свою историю. Я ему, должно быть, чем-нибудь да полюбился; а то бы он не был со мною так откровенен.
Я постараюсь передать его рассказ его же словами. Отец Алексей говорил очень просто и толково, без всяких семинарских или провинциальных замашек и оборотов речи. Я не в первый раз заметил, что сильно поломанные и смирившиеся русские люди всех сословий и званий выражаются именно таким языком.
— …У меня была жена добрая и степенная, — так начал он, — я ее любил душевно и прижил с нею восемь человек детей; но почти все умерли в младых летах. Один мой сын вышел в архиереи — и скончался не так давно у себя в епархии; о другом сыне — Яковом его звали — я вот теперь расскажу вам. Отдал я его в семинарию, в город Т.; и скоро стал получать самые утешительные о нем известия: первым был учеником по всем предметам! Он и дома, в отрочестве, отличался прилежанием и скромностью; бывало, день пройдет — и не услышишь его… все с книжкой сидит да читает. Никогда он нам с попадьей не причинил неприятности самомалейшей: смиренник был. Только иногда задумывался не по летам и здоровьем был слабенек. Раз с ним чудное нечто произошло. Десять лет ему тогда минуло. Отлучился он из дому — под самый Петров день — на зорьке, да почти целое утро пропадал. Наконец воротился. Мы с женой спрашиваем его: “Где был?” — “В лес, говорит, гулять ходил — да встретил там некоего зеленого старичка, который со мною много разговаривал и такие мне вкусные орешки дал!” — “Какой такой зеленый старичок?” — спрашиваем мы. “Не знаю, говорит, никогда его доселе не видывал. Маленький старичок, с горбиною, ножками все семенит и посмеивается — и весь, как лист, зеленый”. — “Как, — говорим мы, — и лицо зеленое?” — “И лицо, и волосы, и самые даже глаза”. Никогда наш сын не лгал, но тут мы с женой усомнились. “Ты, чай, заснул в лесу, на припеке, да и видел старичка того во сне”. — “Не спал я, говорит, николи; да что, говорит, вы не верите? Вот у меня в кармане и орешек один остался”. Вынул Яков из кармана тот орешек, показывает нам… Ядрышко небольшое, вроде каштанчика, словно шероховатое; на наши обыкновенные орехи не похоже. Я его спрятал, хотел было доктору показать… да запропастилось оно… не нашел потом.
Ну-с, отдали мы его в семинарию — и, как я вам ужо докладывал, веселил он нас своими успехами! Так мы с супругой и полагали, что выйдет из него человек! На побывку домой придет — любо на него глядеть: такой благообразный, озорства за ним никакого; всем-то он нравится, все нас поздравляют. Только все телом худенек — и в лице настоящей краски нет. Вот ужо девятнадцатый год ему наступил — скоро ученью конец! И получаем мы тут вдруг от него письмо. Пишет он нам:
“Батюшка и матушка, не прогневайтесь на меня, разрешите мне идти по-светскому; не лежит сердце мое к духовному званию, ужасаюсь я ответственности, боюсь греха — сомнения во мне возродились! Вез вашего родительского разрешения и благословения ни на что не отважусь — но скажу вам одно: боюсь я самого себя, ибо много размышлять начал”.
Доложу я вам, милостивый государь: опечалился я гораздо от этого письма — словно рогатиной мне против сердца толкнуло — потому, вижу: не будет мне на моем месте преемника! Старший сын — монах, а этот вовсе из своего звания выступить желает. Горько мне еще потому: в нашем приходе близко двухсот годов все из нашей семьи священники живали! Однако думаю: нечего против рожна переть: знать, уж такое ему предопределение вышло. Что уж за пастырь, коли сомнение в себе допустил! Посоветовался я с женою — и написал ему в таком смысле:
“Сын мой, Яков, одумайся хорошенько — десять раз примерь, один раз отрежь — трудности на светской службе пребывают великие, холод да голод, да к нашему сословию пренебрежение! И знай ты наперед: никто руку помощи тебе не подаст; не пеняй потом, смотри! Желание мое, ты сам знаешь, всегда было такое, чтобы ты меня заменил; но ежели ты точно в своем призвании усомнился и пошатнулся в вере — то и удерживать тебя мне не приходится. Буди воля Господня! Мы с матерью твоею в благословении тебе не отказываем”.
Отвечал мне Яков благодарственным письмом. “Обрадовал ты меня, мол, батюшка; есть мое намерение посвятить себя ученому званию — и протекция у меня есть; поступлю в университет, буду доктором; потому — к науке большую склонность чувствую”.
Прочел я Яшино письмо и пуще опечалился; а поделиться горем скоро стало не с кем: старуха моя о ту пору простудилась сильно и скончалась — от этой ли самой простуды, или Господь ее, любя, прибрал — неизвестно. Заплачу, заплачу я, бывало, вдовец одинокий, — а что поделаешь? Так тому, знать, и быть. И рад бы в землю уйти… да тверда она… не расступается. А сам сына поджидаю; потому — он навестил меня: “Прежде, мол, чем в Москву поеду, домой наведаюсь”. И точно: приехал он в родительский дом — но только пожил в нем недолго. Словно что его торопило: так бы, кажись, на крылах полетел в Москву, в университет свой любезный! Стал я расспрашивать его о сомнениях — какая, дескать, причина? — но и разговоров больших от него не услышал: одна мысль затесалась в голову — и полно! Ближним, говорит, хочу помогать. Ну-с, поехал он от меня — почитай, что ни гроша с собой не взял, только малость из платья. Уж очень он на себя надеялся! И не попусту. Экзамен выдержал отлично, в студенты поступил, уроки по частным домам приобрел… Тверд он был в древних-то языках! И как вы полагаете? Мне же деньги высылать вздумал. Повеселел я маленько — конечно, не из-за денег — я их ему назад отослал и побранил его даже; а повеселел, потому что вижу: путь в малом будет. Только недолго длилось мое веселье!
Приехал он на первые вакации… И что за чудо! Не узнаю я моего Якова! Скучный такой стал, угрюмый — слова от него не добьешься. И в лице переменился: почитай, на десять лет постарел. Он и прежде застенчив был, что и говорить! Чуть что — сейчас заробеет и закраснеется весь, как девица… Но поднимет он глаза — так ты и видишь, что светлехонько у него на душе! А теперь не то, не робеет он — а дичится, словно волк, и глядит все исподлобья. Ни тебе улыбки, ни тебе привета — как есть камень! Примусь я его расспрашивать — либо молчит, либо огрызается. Стал я думать: уж не запил ли он — сохрани Бог! либо к картам пристрастья не получил ли? или вот еще насчет женской слабости не приключилось ли что? В юные лета присухи действуют сильно — ну да в таком большом городе, как Москва, не без худых примеров и оказий! Однако нет: ничего подобного не видать. Питье его — квас да вода; на женский пол не взирает — да и вообще с людьми не знается. И что мне было горше всего: нету в нем прежнего доверья ко мне — равнодушие какое-то проявилось, точно ему все свое опостылело. Заведу я беседу о науках, об университете — и тут настоящего ответа добиться не могу. В церковь он, однако, ходил, но тоже не без странности: везде-то он суров да хмур — а тут, в церкви-то, все словно ухмыляется. Пожил он у меня таким манером недель с шесть — да опять в Москву! Из Москвы написал мне раза два — и показалось мне из его писем, будто он опять приходит в чувство. Но представьте вы себе мое удивление, милостивый государь! Вдруг в самый развал зимы, перед святками — является он ко мне! Каким манером? Как? Что? Знаю я, что об эту пору вакации нет. “Ты из Москвы?” — спрашиваю я. “Из Москвы”. — “А как же… университет-то?” — “Университет я бросил”. — “Бросил?” — “Точно так”. — “Навсегда?” — “Навсегда”. — “Да ты, Яков, болен, что ли?” — “Нет, говорит, батюшка, я не болен; а только вы, батюшка, меня не тревожьте и не расспрашивайте; а то я отсюда уйду — только вы меня и видали”. Говорит мне Яков: не болен — а у самого лицо такое, что я даже ужаснулся! Страшное, темное, не человеческое словно! Щеки этта подтянуло, скулы выпятились, кости да кожа, голос как из бочки… а глаза… Господи владыко! Что это за глаза? Грозные, дикие, все по сторонам мечутся — и поймать их нельзя; брови сдвинуты, губы тоже как-то набок скрючены… Что сталось с моим Иосифом прекрасным, с тихоней моим? Ума не приложу. Уж не рехнулся ли он? — думаю я так-то. Скитается, как привидение, по ночам не спит, а то вдруг возьмет да уставится в угол и словно весь окоченеет… Жутко таково! Хоть он и грозил мне, что уйдет из дому, если я его в покое не оставлю, но ведь я отец! Последняя моя надежда разрушается — а я молчи? Вот однажды, улуча время, стал я слезно молить Якова, памятью покойницы его матери заклинать его стал: “Скажи, мол, мне как отцу по плоти и по духу, Яша, что с тобою? Не убивай ты меня — объяснись, облегчи свое сердце! Уж не загубил ли ты какую христианскую душу? Так покайся!” — “Ну, батюшка, — говорит он мне вдруг (а дело-то пришлось к ночи), — разжалобил ты меня; скажу я тебе всю правду! Души я никакой не загубил — а моя собственная душа пропадает”. — “Каким это образом?” — “А вот как… — И тут Яков впервые на меня глаза поднял… — Вот уже четвертый месяц”, — начал он… Но вдруг у него речь оборвалась — и тяжело дышать он стал. “Что такое четвертый месяц? Сказывай, не томи!” — “Четвертый месяц как я его вижу”. — “Его?  Кого его?” — “Да того… что к ночи называть неудобно”. Я так и похолодел весь и затрясся. “Как?! — говорю. — Ты его  видишь?” — “Да”. — “И теперь видишь?” — “Да”. — “Где?” А сам я и обернуться не смею — и говорим мы оба шепотом. “А вон где… — И глазами мне указывает… — вон, в углу”. Я таки осмелился… глянул в угол: ничего там нету! “Да там ничего нет, Яков, помилуй!” — “Ты не видишь — а я вижу”. Я опять глянул… опять ничего. Вспомнился мне вдруг старичок в лесу, что каштанчик ему подарил. “Какой он из себя? — говорю… — зеленый?” — “Нет, не зеленый, а черный”. — “С рогами?” — “Нет, он как человек — только весь черный”. Яков сам говорит, а у самого зубы оскалились — и побледнел он, как мертвец, и жмется он ко мне со страху; а глаза словно выскочить хотят — и глядит он все в угол. “Да это тень тебе мерещится, — говорю я, — это чернота от тени, а ты ее за человека принимаешь”. — “Как бы не так! Я и глаза его вижу: вон он ворочает белками, вон руку поднимает, зовет”. — “Яков, Яков, ты бы попробовал помолился: наваждение это бы рассеялось. Да воскреснет Бог и расточатся врази его!” — “Пробовал, говорит, да ничего не действует”. — “Постой, постой. Яков, не малодушествуй; я ладаном покурю, молитву почитаю, святой водой кругом тебя окроплю”. Яков только рукой махнул. “Ни в ладан я твой не верю, ни в воду святую; не помогают они ни на грош. Мне с ним теперь уж не расстаться. Как пришел он ко мне нынешним летом в один проклятый день — так с тех пор уж он мой гость неизменный, и выжить его нельзя. Ты это знай, отец, и больше моему поведению не дивись — и меня не мучь”. — “В какой же это день пришел он к тебе? — спрашиваю я его, а сам все его крещу. — Уж не тогда ли, когда ты о сомнении писал?” Яков отвел мою руку. “Оставь ты меня, говорит, батюшка, не вводи ты меня в досаду, чтобы хуже чего не было. Мне ведь на себя и руку наложить недолго”. Можете себе представить, милостивый государь, каково мне было это слушать!.. Помнится, я всю ночь проплакал. “Чем, думаю, заслужил я такой гнев Господень?”
Тут отец Алексей достал из кармана клетчатый носовой платок и стал сморкаться — да кстати утер украдкой глаза.
— Худое пошло тогда наше житье! — продолжал он. — Уж я только об одном и думаю: как бы он не сбег или, сохрани Господи, в самом деле над собою какого зла не учинил! Караулю я его на каждом шагу — а в разговор и вступать-то боюсь. И проживала в ту пору вблизи нас соседка, полковница, вдова, — Марфой Савишной ее звали; большое я к ней уважение питал — потому женщина рассудительная и тихая, даром что молодая и собой пригожая; хаживал я к ней часто — и она моим званием не гнушалась. С горя да с тоски, не зная, что уж и придумать, я возьми да все ей и расскажи. Сперва она очень ужаснулась и даже всполошилась вся; а потом раздумье на нее нашло. Долго она изволила сидеть этак молча; а потом пожелала сына моего видеть и побеседовать с ним. И почувствовал я тут, что беспременно мне следует исполнить ее волю; ибо не женское любопытство в этом случае действует, а нечто иное. Вернувшись домой, стал я убеждать Якова: “Поди, мол, со мною к госпоже полковнице”. Так он и руками и ногами! “Не пойду, говорит, ни за что! О чем я с ней буду беседовать!” Даже кричать на меня стал. Однако я наконец уломал его — и, запрягши саночки, повез его к Марфе Савишне, да по уговору оставил его с нею наедине. Самому мне удивительно, как это он скоро согласился? Ну, ничего, посмотрим. Часа через три или четыре возвращается мой Яков. “Ну, — спрашиваю я, — как тебе соседка наша понравилась?” Ничего он мне не отвечает. Я опять его пытать. “Добродетельная, говорю, дама… Обласкала, чай, тебя?” — “Да, говорит, она не как прочие”. Вижу я, он как будто помягче стал. И решился я тут его спросить… “А наваждение, говорю, как?” Глянул Яков на меня, как кнутом стеганул, — и опять ничего не промолвил. Не стал я его больше тревожить, убрался из комнаты вон; а час спустя подошел я к двери, посмотрел сквозь замочную скважину… И что же вы думаете? — спит мой Яков! Лег на постельку и спит. Перекрестился я тут несколько раз кряду. Пошли, мол, Господь, всякой благодати Марфе Савишне! Видно, сумела, голубушка, ожесточенное его сердце тронуть!
На следующий день, смотрю, берет Яков шапку… Думаю — спросить его: куда, мол, идешь? — да нет, лучше не спрашивать… наверное к ней!.. И точно — к ней, к Марфе Савишне отправился Яков и еще дольше прежнего у ней просидел; а на следующий день — опять! А там через день — опять! Начал я воскресать духом; потому вижу: происходит в сыне перемена — и лицо у него другое стало, и в глаза ему глядеть стало возможно: не отворачивается. Унылость все в нем та же, да отчаянности прежней, ужаса прежнего нет. Но не успел я ободриться маленько, как опять все разом оборвалось! Опять одичал Яков, опять приступиться к нему нельзя. Сидит, запершись, в каморке — и полно ходить к полковнице! “Неужто, думаю, он ее чем-нибудь обидел — и она ему от дому отказала? Да нет, думаю… он хоть и несчастный, но на это не отважится; да и она не такая!” Не вытерпел я наконец — спрашиваю я у него: “А что, Яков, соседка наша… Ты, кажется, ее совсем позабыл?”. А он как гаркнет на меня: “Соседка? Или ты хочешь, чтобы он смеялся надо мною?” — “Как?” — говорю. Так он тут даже кулаки стиснул… освирепел вовсе! “Да! — говорит. — Прежде он только так торчал, а теперь смеяться начал, зубы скалит! Прочь! Уйди!” Кому он эти слова обращал — я уж и не знаю; едва ноги меня вынесли — до того я перепугался. Вы только представьте: лицо как медь красная, пена у рта, голос хриплый, словно кто его давит!.. И поехал я — сирота сиротою — в тот же день к Марфе Савишне… В большой ее застал печали. Даже в теле она изменилась: похудел лик Но разговаривать со мной о сыне она не захотела. Только одно сказала: что никакая тут людская помощь действительна быть не может; молитесь, мол, батюшка! А там вынесла мне сто рублей. “Для бедных и больных вашего прихода”, — говорит. И опять повторила: “Молитесь!”. Господи! как будто я и без того не молился — денно и нощно!
Отец Алексей тут снова достал платок и снова утер свои слезы — но уж не украдкой на этот раз, — и, отдохнув немного, продолжал свою невеселую повесть.
— Покатились мы тут с Яковом, словно снежный ком под гору, и видать нам обоим, что под горою пропасть — а как удержаться — и что предпринять? И скрыть это не было никакой возможности: по всему приходу пошло смущение великое, что вот-де у священника сын оказывается бесноватым — и что следует-де начальство обо всем этом известить. И известили бы непременно, Да прихожане мои — спасибо им! — меня жалели. Тем временем зима миновала — и наступила весна. И такую весну послал Бог — красную да светлую, какой даже старые люди не запоминали: солнышко целый день, безветрие, теплынь! И пришла мне тут благая мысль уговорить Якова сходить со мною на поклонение к Митрофанию, в Воронеж! “Коли, думаю, и это последнее средство не поможет, ну, тогда одна надежда: могила!”
Вот сижу я однажды, перед вечерком, на крылечке — а зорька разгорается на небе, жаворонки поют, яблони в цвету, муравка зеленеет… сижу и думаю, как бы сообщить мое намерение Якову? Вдруг, смотрю, выходит он на крыльцо; постоял, поглядел, вздохнул и прикорнул на ступеньке со мною рядышком. Я даже испугался на радости — но только молчок. А он сидит, смотрит на зарю — и тоже ни слова! И показалось мне, словно умиление на него нашло: морщины на лбу разгладились, глаза даже посветлели… еще бы, кажется, немножко — и слеза бы прошибла! Усмотревши таковую в нем перемену, я — виноват! — осмелился. “Яков, — говорю я ему, — выслушай ты меня без гнева…” Да и рассказал ему о моем намерении: как нам вдвоем к Митрофанию пойти — пешочком; а от нас до Воронежа верст полтораста будет; и как оно приятно будет — вдвоем, весенним холодочком, до зорьки поднявшись, идти да идти по зеленой травке, по большой дороге; и как, если мы хорошенько припадем да помолимся у раки святого угодника, быть может, — кто знает? — Господь Бог над нами и смилуется — и получит он исцеление, чему уже многие бывали примеры! И представьте вы, милостивый государь, мое счастье! “Хорошо, — говорит Яков, а сам не оборачивается, все в небо смотрит, — я согласен. Пойдем”. Я так и обомлел… “Друг, говорю, голубчик, благодетель!..” А он у меня спрашивает: “Когда же мы отправимся?” — “Да хоть завтра”, — говорю.
Так на другой день мы и отправились. Надели котомочки, взяли посохи в руки — и пошли. Целых семь дней мы шли, и все время нам погода благоприятствовала — даже удивительно! Ни зноя, ни дождя; муха не кусает, пыль не зудит. И с каждым дном Яков мой все в лучший вид приходит. Надо вам сказать, что на вольном воздухе Яков и прежде того-то  не видал, но чувствовал его за собою, за самой спиною; а не то тень его сбоку как будто скользила, что очень моего сына мутило. А в этот раз ничего такого не происходило; и на постоялых дворах, где нам ночевать приходилось, тоже ничего не являлось. Мало мы с ним разговаривали… но уж как нам хорошо было — особенно мне! Вижу я: воскресает мой бедняк. Не могу я вам описать, милостивый государь, что я тогда чувствовал. Ну, добрались мы наконец до Воронежа. Пообчистились, пообмылись — и в собор, к угоднику! Целых три дня почти что не выходили из храма. Сколько молебнов отслужили, свечей сколько понаставили! И все ладно, все прекрасно; дни — благочестивые, ночи — тихие; спит мой Яша, как младенец. Сам со мной заговаривать стал. Бывало, спросит: “Батюшка, ты ничего не видишь?” — а сам улыбается. “Не вижу, — говорю я, — ничего”. — “Ну и я, говорит, не вижу”. Чего еще требовать? Благодарность моя к угоднику — без границ.
Прошли три дня; и говорю я Якову: “Ну, теперь, сынок, все дело поправилось; на нашей улице праздник Остается одно: исповедайся ты, причастись; а там с Богом восвояси — и, отдохнувши как следует да по хозяйству поработавши для укрепления сил, можно будет похлопотать, место поискать или что. Марфа Савишна, говорю, наверное в этом нам поможет”. — “Нет, — говорит Яков, — зачем мы ее будем беспокоить; а вот я ей колечко с Митрофаниевой ручки принесу”. Я тут совсем раскуражился: “Смотри, говорю, бери серебряное, а не золотое — не обручальное!” Покраснел мой Яков и только повторил, что не следует ее беспокоить, — а впрочем, тотчас на все согласился. Пошли мы на следующий день в собор; исповедался мой Яков, и так перед тем молился усердно! А там и к причастию приступил. Я стою так-то в сторонке — и земли под собою не чувствую… На небесах ангелам не слаще бывает! Только смотрю я: что это значит! Причастился мой Яков — а не идет испить теплоты! Стоит он ко мне спиною… Я к нему. “Яков, говорю, что же ты стоишь?” Как он обернется вдруг! Верите ли, я назад отскочил, до того испугался! Бывало, страшное было у него лицо, а теперь какое-то зверское, ужасное стало! Бледен, как смерть, волосы дыбом, глаза перекосились… У меня от испуга даже голос пропал; хочу говорить, не могу — обмер я совсем… А он — как бросится вон из церкви! Я за ним… а он прямо на постоялый двор, где ночевка наша была, котомку на плечи — да и вон. “Куда? — кричу я ему. — Яков, что с тобой! Постой, погоди!” А Яков хоть бы слово мне в ответ, побежал как заяц — и догнать его нет никакой возможности! Так и скрылся. Я сейчас верть назад, телегу нанял, а сам весь трясусь и только и могу говорить что “Господи!” да “Господи!”. И ничего не понимаю: что это такое над нами стряслось? Пустился я домой — потому думаю: наверное он туда побежал. И точно. На шестой версте от города — вижу: шагает он по большаку. Я его догнал, соскочил с телеги да к нему. “Яша! Яша!” Остановился он, повернулся ко мне лицом, а глаза в землю упер и губы стиснул. И что я ему ни говорю — стоит он, как истукан какой, и только и видно, что дышит. А наконец — опять пошел вперед по дороге. Что было делать! Поплелся и я за ним…
Ах, какое же это было путешествие, милостивый государь! Сколь нам было радостно идти в Воронеж — столь ужасно было возвращение! Стану я ему говорить — так он даже зубами ляскает, этак через плечо, ни дать ни взять тигр или гиена! Как я тут ума не лишился — доселе не постигаю! И вот наконец однажды ночью — в крестьянской курной избе — сидел он на полатях, свесивши ноги да озираясь по сторонам, — пал я тут перед ним на коленки и заплакал, и горьким взмолился моленьем: “Не убивай, дескать, старика отца окончательно, не дай ему в отчаянность впасть — скажи, что приключилось с тобою?” Воззрелся он в меня — а то он словно и не видел, кто перед ним стоит, — и вдруг заговорил — да таким голосом, что он у меня до сих пор в ушах отдается. “Слушай, говорит, батька. Хочешь ты знать всю правду? Так вот она тебе. Когда, ты помнишь, я причастился — и частицу еще во рту держал, — вдруг он  (в церкви-то это, белым-то днем!) встал передо мною, словно из земли выскочил, и шепчет он мне (а прежде никогда ничего не говаривал)… — шепчет: выплюнь да разотри! Я так и сделал: выплюнул — и ногой растер. И стало быть, я теперь навсегда пропащий — потому что всякое преступление отпускается, но только не преступление против Святого Духа…”
И, сказав эти ужасные слова, сын мой повалился на полати, — а я опустился на избяной пол… Ноги у меня подкосились…
Отец Алексей умолк на мгновенье — и закрыл глаза рукою.
— Однако, — продолжал он, — что же я буду дольше томить вас, да и самого себя! Дотащились мы с сыном до дому, а тут скоро и конец его настал — и лишился я моего Якова! Перед смертью он несколько дней не пил, не ел — все по комнате взад и вперед бегал да твердил, что греху его не может быть отпущения… но его уж он больше не видел. Погубил он, дескать, мою душу; теперь зачем же ему больше ходить? А как слег Яков, сейчас в беспамятство впал, и так, без покаяния, как бессмысленный червь, отошел от сей жизни в вечную…
Но не хочу я верить, чтобы Господь стал судить его своим строгим судом…
И, между прочим, я этому потому не хочу верить, что уж очень он хорош лежал в гробу совсем словно помолодел и стал на прежнего похож Якова. Лицо такое тихое, чистое, волосы колечками завились — а на губах улыбка. Марфа Савишна приходила смотреть на него — и то же самое говорила. Она же его обставила всего цветами и на сердце ему цветы положила — и камень надгробный на свой счет поставила.
А я остался одиноким… И вот отчего, милостивый государь, вы изволили усмотреть на лице моем печаль великую… Не пройдет она никогда — да и не может пройти.
Хотел я сказать отцу Алексею слово утешения… но никакого слова не нашел.
Мы скоро потом расстались.
1877 

Говард Филлипс Лавкрафт
Дагон

Я пишу эти строки в состоянии крайнего нервного напряжения, потому что уже нынешней ночью меня не станет. У меня нет ни пенни, и запас наркотиков, дававших мне силы жить, подошел к концу. Я не могу больше выносить эту муку и собираюсь выброситься из окна моей мансарды на грязную улицу внизу. Не считайте меня безвольным дегенератом по причине того, что я попал в рабство к морфию. Когда вы прочтете эти наскоро написанные страницы, вы, возможно, догадаетесь, хотя и не сможете понять до конца, почему мне приходится искать забвение в смерти.
Это случилось в одном из самых пустынных и редко посещаемых районов необъятного Тихого океана Пакетбот, на котором я служил вторым помощником, был атакован немецким рейдером. Великая война только начиналась, и морские силы немцев еще не достигли последующей степени деградации; поэтому наше судно было взято в плен по всем правилам, а его команде предоставили все права, положенные пленным морякам. Дисциплина у наших тюремщиков была столь плоха, что через пять дней после пленения я сумел бежать в маленькой шлюпке с достаточным запасом воды и провизии.
Очутившись наконец на воле посреди океана, я не имел никакого понятия о своем местонахождении. Не будучи опытным навигатором, я мог лишь приблизительно определить по солнцу и звездам, что нахожусь где-то к югу от экватора. О долготе я ничего не знал, и на горизонте не было никакого берега или острова. Погода стояла тихая, и бессчетное число дней я бесцельно дрейфовал под лучами обжигающего солнца, ожидая увидеть либо проходящий мимо корабль, либо полоску обитаемой земли на горизонте. Но ни корабль, ни земля не появлялись, и я начал впадать в отчаяние от своего одиночества среди громадной синей бездны.
Изменения произошли, пока я спал. Как это случилось, я уже никогда не узнаю, поскольку мое забытье, беспокойное и полное странных сновидений, длилось долгое время. Когда я наконец пробудился, то обнаружил, что почти наполовину погружен в какую-то дьявольскую черную жижу, которая ровным слоем покрывала все пространство вокруг, насколько хватало глаз. Моя лодка лежала на некотором расстоянии от меня.
Можно предположить, что первым моим чувством было удивление, рожденное таким полным и внезапным изменением пейзажа, однако в тот момент я был больше напуган, чем удивлен. В воздухе и гнилой почве было что-то зловещее, вселявшее дрожь. Местность была усеяна костями дохлых рыб и какими-то непонятными предметами, погруженными в жидкую грязь этой необъятной равнины. Возможно, не стоит пытаться описать обычными словами предельный ужас, таящийся в полной тишине и беспредельной пустоте. Не было никаких звуков, и глаза не видели ничего, кроме этой черной грязи; эта унылая картина в сочетании с безмолвием породила во мне тошнотворный страх.
Солнце сияло с неба, которое казалось мне почти черным в своей безоблачной жестокости; в нем словно отражалась чернильная топь под моими ногами. Пробираясь ползком к своей лодке, я понял, что мое положение может объяснить лишь одна теория. Возможно, после некоего грандиозного извержения вулкана часть океанского дна поднялась на поверхность, обнажив местность, в течение миллионов лет скрытую под бездонной толщей воды. Протяженность этой новой земли вокруг меня была столь огромна, что я, даже напрягая слух, не мог различить самого отдаленного шума океана. Не было и морских птиц, которые должны были слететься на падаль.
Несколько долгих часов я размышлял и строил планы, сидя в тени лодки, которая лежала на боку, давая хоть какое-то укрытие от медленно ползущего по небу солнца. В течение дня почва утратила вязкость и некоторое время спустя должна была подсохнуть вполне достаточно для пешей прогулки. Ночью я почти не спал, а на следующий день собрал немного еды и воды, готовясь к путешествию в поисках пропавшего моря и возможного спасения.
На третье утро я обнаружил, что почва достаточно подсохла, чтобы шагать по ней без особых трудностей. Зловоние рыбы сводило с ума, но я был слишком погружен в мысли о более серьезных вещах, чтобы обращать внимание на такие мелочи, и отважно шагал вперед, к неведомой цели. Весь день я неуклонно двигался на запад в направлении отдаленного холма, который отчетливо выделялся на фоне окружающей пустыни. Потом я остановился на ночлег, а наутро продолжил путь к холму, хотя он казался ненамного ближе, чем в тот миг, когда я начал свое путешествие. К вечеру четвертого дня я достиг подножия холма, который оказался намного выше, чем представлялось издали; от остальной поверхности его отделяла глубокая расселина. Слишком уставший для восхождения, я лег отдыхать в тени холма.
Не знаю, почему в эту ночь мои сны были особенно дикими, но когда ущербная горбатая луна поднялась над равниной на востоке, я пробудился в холодном поту и решил больше не спать. Сновидения, пережитые мною, были слишком ужасны, чтобы я рискнул увидеть их еще раз. В мерцании луны я понял, что зря путешествовал днем. Без иссушающего солнечного жара путь отнимал бы куда меньше сил; теперь я чувствовал, что вполне могу совершить восхождение, непосильное при солнечном свете. Подхватив свою ношу, я начал карабкаться на возвышение. Я уже говорил, что однообразие окружающей равнины вселяло в меня смутный ужас; но этот ужас еще более усилился, когда я поднялся на холм и заглянул на другую его сторону, в бездонную впадину или каньон, чьи темные уступы еще не могла осветить луна, не достигшая своего зенита. Я ощутил себя на краю света, склонившимся над бездонным хаосом вековечной ночи. Сквозь страх пробивались курьезные воспоминания о “Потерянном рае” Мильтона и об ужасающем падении Сатаны сквозь неописуемые темные миры.
Когда луна поднялась выше, я разглядел, что склоны расселины не так отвесны, как мне казалось. Выступы и отдельные камни образовывали достаточно легкий спуск, а через несколько сот футов местность становилась более пологой. Охваченный внезапным порывом, который я не мог внятно объяснить, я с трудом спустился по камням и очутился на пологом склоне внизу, вглядываясь в стигийскую бездну, куда не проникал ни единый луч света.
Внезапно мое внимание привлек громадный предмет на противоположном склоне, возвышающийся над моей головой примерно на сотню ярдов; в лучах восходящей луны этот предмет отливал белизной. Я уверял себя, что это просто гигантский стоящий камень, но не мог отделаться от мысли, что его форма и положение не являются делом рук одной лишь природы. Пристальное рассмотрение наполнило меня нескрываемым возбуждением; невзирая на величину странного предмета и его пребывание в океанской бездне со времен юности мира, у меня не было сомнений, что этот монолит является объектом труда и, возможно, поклонения живых и мыслящих существ.
Изумленный и напуганный, испытывающий трепет, свойственный только открывателям и ученым, я внимательнее вгляделся в окружающую местность. Луна, почти достигшая зенита, озарила своим таинственным сиянием скалистые уступы, окружающие бездну, и оказалось, что в расселине плещется вода, уходящая вдаль в обоих направлениях и почти достающая до моих ног. На другой стороне волны омывали подножие циклопического монолита, на поверхности которого я теперь мог разглядеть надписи и грубые резные изображения. Письмо было неизвестной мне системой иероглифов, непохожих на все виденные мной в книгах и состоящих в основном из морских символов — изображений рыб, угрей, осьминогов, крабов, моллюсков, китов и тому подобного. Некоторые рисунки явно изображали морских существ, неизвестных в наше время, но я осознал, что видел их разложившиеся останки во время странствия по поднявшейся из волн равнине.
Однако прежде всего меня ужаснули резные барельефы. Легко различимые за покровом прибывающей воды благодаря своим размерам, они вполне могли вызвать зависть Постава Доре. Мне показалось, что они изображают людей или, по крайней мере, человекоподобных существ, которые резвились, как рыбы, в подводных фотах или совершали обряд в монолитном храме, по всем признакам тоже находившемся на дне океана. Их лица и очертания я не решаюсь описать детально, поскольку от одного лишь воспоминания об этом начинаю терять сознание. Превосходящие воображение По или Бульвера, они дьявольски напоминали людей, хотя обладали перепончатыми руками и ногами, отвратительно широкими и толстыми губами, выпученными глазами и другими, куда менее приятными свойствами. Странно, что они были изображены с явным нарушением пропорций; одно из созданий на барельефе убивало кита, который лишь немного превосходил его размером. Хорошо подметив их гротескные черты и необычные размеры, я тем не менее счел их выдуманными божествами, которым поклонялось какое-то примитивное племя рыбаков или моряков; племя, последние представители которого исчезли задолго до рождения прародителей пилтдаунского человека или неандертальца. Охваченный страхом при взгляде на столь отдаленное прошлое, куда не простирались теории самых смелых антропологов, я глядел на луну, бросающую странные блики на сонную поверхность канала передо мной.
И тут я увидел его. Лишь слегка вспенив поверхность, из чернеющих вод показалось нечто. Оно было громадным, ростом с Полифема, и омерзительным, как две капли воды напоминая кошмарное существо с каменного монолита, к которому оно протягивало гигантские чешуйчатые руки. Крепко обхватив монолит, оно склонило ужасающую голову и начало издавать мерные звуки. Думаю, в этот момент я и лишился рассудка.
Я мало помню о своем паническом подъеме по склону, как и о безумном странствии обратно к лежащей на берегу лодке. Мне кажется, что большую часть времени я пел и дико хохотал, когда уже не мог петь. Смутно припоминаю, что, когда я достиг лодки, начался страшный ураган; во всяком случае, я слышал раскаты грома и другие звуки, говорящие о предельном буйстве природы.
Когда я пришел в себя, я находился в госпитале в Сан-Франциско, куда был доставлен капитаном американского судна, подобравшего мою лодку в открытом океане. В бреду я много говорил, но мои речи почти не привлекали внимания. Мои спасители ничего не слышали ни о каком поднятии земли в Тихом океане, и я не стал настаивать на том, во что все равно никто бы не поверил. Однажды я встретился со знаменитым этнологом и удивил его настойчивыми расспросами, касающимися легенд филистимлян о Дагоне, или Боге-Рыбе; обнаружив, что этот ученый безнадежно ограничен, я оставил его в покое.
По ночам, особенно когда луна ущербна и горбата, я вновь и вновь вижу его. Я попробовал морфий, но наркотик давал только временное успокоение и к тому же заключил меня в оковы безнадежного рабства. Поэтому я намереваюсь покончить со всем этим, оставив напоследок полный отчет для информирования или, быть может, развлечения моих современников. Часто я спрашивал себя, не было ли все это чистой фантазией, следствием солнечного удара, поразившего меня в лодке после бегства с немецкого рейдера. Так я спрашивал, но ответом мне неизменно было ужасающе живое видение. Я гнал от себя мысли о безымянных тварях, которые, быть может, в этот самый миг ходят или ползают по скользкому морскому дну, молятся их древним каменным идолам и вырезают собственные омерзительные подобия на обелисках из окруженного водой гранита. Мне видится день, когда они восстанут из пучины и протянут свои склизкие когти к горлу запуганного, истощенного войной человечества — день, когда земля уйдет на дно и темные океанские валы сомкнутся над вселенским хаосом.
Конец близок. Я слышу шум у двери, словно в нее протискивается чье-то гигантское скользкое тело. Им не найти меня. О Боже, эта рука! В окно! В окно!
1917 

© Перевод В.Эрлихмана, 2003.

Лорд Дансени
Бедный старина Билл

Над приморской таверной, исконным приютом моряков, угасал свет дня. Не в первый раз являлся я сюда, ибо дошел до меня слух, будто древняя флотилия испанских галеонов и по сей день носится по волнам в неисследованных пределах Южных морей, и весьма хотелось мне узнать о том больше, а матросы, распивающие заморские вина, порою весьма разговорчивы.
Но на этот раз надежды мои не оправдались. Завсегдатаи таверны говорили мало и по большей части шепотом, и я уже собрался было уходить, как вдруг какой-то матрос, в ушах которого покачивались серьги чистого золота, оторвался от стакана и, глядя прямо перед собою, на стену, во всеуслышание поведал следующую историю (когда позже разразилась гроза и тяжелые капли забарабанили в освинцованные оконные стекла, он без труда возвысил голос и продолжал говорить. Чем темнее становилось вокруг, тем ярче вспыхивал его исступленный взгляд):
“Парусник былых времен приближался к мифическим островам. Подобных островов мы отродясь не видывали.
Все мы ненавидели капитана, и он платил нам той же монетой. Он ненавидел всех нас в равной степени; фаворитов у него не водилось. Ни с одним из нас он никогда не заговаривал; только вечерами, когда сгущались сумерки, он, бывало, поднимал взгляд и останавливался — потолковать малость с повешенными на нок-рее.
На корабле назревал бунт. Но пистолеты были только у капитана. Один пистолет он клал под подушку, а второй всегда держал при себе. Острова выглядели прегадко. Маленькие, плоские, словно только что поднялись из морской пучины: ни тебе песка, ни скал, как это водится на приличных островах, только зеленая трава подступает к самой кромке воды. И еще — хижины, которые нам сразу не понравились. Соломенные кровли едва приподнимались над землей и по углам странно загибались вверх, а под низкими застрехами темнели сомнительного вида оконца: сквозь толстые освинцованные стекла невозможно было рассмотреть, что происходит внутри. А вокруг — ни души; глаз не различал ни человека, ни зверя, так что оставалось только гадать, что за народ там живет. Но капитан-то знал! Он спустился на берег, вошел в одну из хижин, и кто-то зажег внутри свет, и маленькие окна зловеще скалились на нас.
Вернулся капитан, когда уже стемнело, и приветливо пожелал доброй ночи тем, кто раскачивался на нок-рее, и окинул нас таким взглядом, что у бедного старины Билла душа ушла в пятки.
Следующей ночью обнаружилось, что капитан научился налагать проклятие. Мы мирно спали на своих койках, а капитан переходил от одного спящего к другому, в том числе и к бедному старине Биллу, и наставлял на нас палец, и изрекал проклятие: пусть, дескать, души наши мерзнут всю ночь напролет на верхушках мачт. И в следующее мгновение душа бедного старины Билла, словно мартышка, взгромоздилась на самый верх мачты и просидела там до утра, глядя на звезды и коченея от холода.
После этого команда слегка взбунтовалась, но вот капитан выступает вперед и снова наставляет на нас палец, и на этот раз бедный старина Билл и все остальные оказались за бортом, в холодной зеленой воде, хотя тела их остались на палубе.
По счастью, наш юнга дознался, что капитан не может налагать проклятие, когда пьян, хотя стреляет ничуть не хуже, чем когда трезвый.
После этого оставалось только выждать своего часа; двоих мы, конечно, недосчитаемся, ну да ничего не поделаешь. Кровожадно настроенные матросы требовали порешить капитана, но бедный старина Билл предложил отыскать необитаемый островок вдали от морских путей и оставить его там, снабдив годовым запасом продовольствия. И все послушались бедного старину Билла и решили высадить капитана с корабля, как только тот напьется.
Прошло целых три дня, прежде чем капитан снова надрался, а тем временем всем нам, в том числе и бедному старине Биллу, пришлось несладко, потому что капитан всякий день измышлял новые проклятия, и куда бы ни указывал он пальцем, туда отправлялись наши души; и рыбы к нам привыкли, и звезды тоже, и никто из них не пожалел нас, когда мы мерзли на мачтах либо плутали в чащах водорослей, — и звезды, и рыбы занимались своим делом, холодно и невозмутимо на нас поглядывая. Однажды, когда село солнце и настали сумерки, и луна разгоралась в небе все ярче, мы на мгновение прервали работу, потому что капитан вроде бы глядел в сторону, любуясь закатными красками, — как вдруг злодей развернулся и отослал наши души прямехонько на Луну. А Луна оказалась холоднее ночного льда; жуткие горы роняли мрачные тени, и вокруг царило безмолвие, словно в бесконечных лабиринтах склепов. Земля сияла в небе, размером с лезвие серпа, и мы затосковали по дому, но не могли ни заговорить, ни закричать. Когда мы вернулись, стояла глубокая ночь, и на протяжении всего следующего дня мы держались с капитаном весьма почтительно, однако очень скоро он снова проклял кое-кого. Больше всего мы боялись, что капитан пошлет наши души в ад, и никто не поминал про ад иначе чем шепотом, чтобы не навести его на эту мысль. Но на третий вечер юнга сообщил, что капитан пьян в стельку. Мы поспешили в капитанскую каюту и обнаружили, что злодей и впрямь лежит поперек кровати, и стрелял он так метко, как никогда прежде, но пистолетов-то было всего два, и недосчитались бы мы только двоих, кабы он не хватил Джо рукоятью по голове. В конце концов мы связали нашего недруга. На протяжении двух суток бедный старина Билл вливал в капитана ром, не давая ему протрезветь, чтобы дар проклятия не вернулся к злодею до тех пор, пока мы не отыщем подходящий утес. И еще до заката следующего дня мы нашли славный пустынный островок для нашего капитана, вдали от морских путей, примерно в сотню ярдов длиной и восемьдесят шириной; и мы доставили его туда в лодке и снабдили годовым запасом еды — ровно столько, сколько приходилось на каждого из нас, потому что бедный старина Билл любил справедливость. Там-то мы и оставили капитана: удобно привалившись к скале, он горланил матросскую песню.
Когда песнь капитана затихла вдали, все мы весьма приободрились и устроили пир из наших годовых запасов, потому что рассчитывали вернуться домой не позже чем через три недели. На протяжении недели мы задавали роскошные пиры по три раза на дню, и каждый получал больше, чем мог съесть, а недоеденные куски мы бросали на пол, словно урожденные джентльмены. А потом вдали показался Сан-Хуэльгедос, и мы надумали причалить и потратить наши денежки там, но ветер переменился и погнал нас в открытое море. Нам так и не удалось перевести судно на другой галс и войти в гавань, хотя другие корабли проплывали мимо нас и благополучно бросали якорь в порту. Порою вокруг нас воцарялся мертвый штиль, в то время как рыбацкие челны летели к берегу на крыльях урагана, а порою ветер выгонял нас в открытое море, а повсюду вокруг царили мир и покой. Весь день мы трудились не покладая рук, ночью легли в дрейф и на следующий день предприняли еще одну попытку. Матросы других кораблей сорили деньгами в Сан-Хуэльгедосе, а мы никак не могли к нему приблизиться. И тогда мы обозвали нехорошим словом и ветер, и Сан-Хуэльгедос и уплыли восвояси.
В Норенне повторилось то же самое.
Теперь мы жались друг к другу и говорили только шепотом. Вдруг бедный старина Билл ощутил страх. Мы прошли вдоль всего побережья, пытаясь пристать к земле, но у каждой гавани нас поджидал ветер и отбрасывал судно в открытое море. Даже маленькие острова нас не признавали. И тогда мы поняли, что бедному старине Биллу на берег не сойти, и разбранили его доброе сердце, заставившее нас высадить капитана на утес, чтобы кровь злодея не пала на наши головы. Делать было нечего — только носиться по воле волн. Теперь мы не устраивали пиров, опасаясь, что капитан проживет целый год и так и не пустит нас на берег.
Поначалу мы взывали ко всем встречным кораблям и пытались подплыть к ним на лодке; но проклятие капитана оказалось сильнее весел, и мы сдались. Целый год мы играли в карты в капитанской каюте, день и ночь, в шторм и в штиль, и каждый грозился отплатить бедному старине Биллу, как только мы окажемся на твердой земле.
При одной мысли о бережливости капитана нас бросало в дрожь: это он-то, что в море напивался каждый второй день, он по сей день живехонек и вдобавок трезв, потому что проклятие злодея не впускало нас в гавани — а запасы убывали!
Тогда мы бросили жребий — и Джиму не повезло. Джима хватило нам ровнехонько на три дня, и мы снова бросили жребий, и следующим оказался негр-слуга. Черномазого тоже не удалось растянуть надолго, и мы снова бросили жребий, и съели Чарли, а капитан и не думал отдавать концы.
Чем меньше нас становилось, тем реже приходилось бросать жребий. Теперь мы растягивали сотоварища дней на шесть, а то и дольше; а выносливости капитана приходилось только удивляться. Минул год и еще пять недель, когда пришел черед Майка, и его хватило на неделю, а капитан умирать и не думал. Мы все недоумевали, как это ему до сих пор не надоело одно и то же проклятие, однако, надо полагать, у брошенного на необитаемом острове свой взгляд на вещи.
И вот остались только Джейке и бедный старина Билл, и юнга, и Дик, и жребий мы уже не бросали. Мы порешили, что юнге и без того слишком долго везло и хватит ему искушать судьбу. И вот бедный старина Билл остался с Джейксом и Диком, а капитан и не думал сдаваться. Когда мальчугана уже не осталось, а капитан так и не отдал концы, Дик, дюжий, широкоплечий парень, под стать бедному старине Биллу, объявил, что настала очередь Джейкса: дескать, этот счастливчик и так протянул слишком долго. Но бедный старина Билл обсудил это дело с Джейксом, и оба они решили, что лучше уступить первенство Дику.
И вот остались Джейке и бедный старина Билл, а капитан умирать и не думал.
Когда от Дика осталось только воспоминание, эти двое следили друг за другом день и ночь не смыкая глаз. И вот наконец бедный старина Билл рухнул на палубу без чувств и пролежал так с час. Тут Джейке подкрался к нему с ножом и нацелился на бедного старину Билла. Но бедный старина Билл ухватил его за запястье и вывернул ему руку, и дважды пырнул Джейкса его же ножом — на всякий случай, хотя лучшая вырезка при этом существенно пострадала. Так бедный старина Билл остался один-одинешенек
А на следующей неделе, не успела закончиться еда, как капитан, должно быть, скончался; потому что бедный старина Билл услышал, как душа капитана с проклятиями летит над морем, и на следующий день корабль выбросило на скалистый берег.
И капитан мертв вот уже сто лет, а бедный старина Билл возвратился на твердую землю жив-здоров. Однако похоже на то, что отделаться от капитана не так-то просто, потому что бедный старина Билл почему-то не стареет и смерть его не берет. Бедный старина Билл!”
При этих последних словах наваждение рассеялось, и все мы вскочили и бросились вон.
И дело не только в гнусной истории: жуткий взгляд рассказчика и пугающая легкость, с которой голос его перекрывал рев грозы, убедили меня никогда больше не переступать порога этой приморской таверны, прибежища мореходов.
1922 
© Перевод С.Лихачевой, 2002.

Артур Мейкен
Огненная пирамида

I

— Вы говорите, место загадочное?
— Да, загадочное. Помните, как три года назад мы встретились и вы рассказывали мне о своем доме на западе Уэльса, средь заброшенных полей, дремучих лесов и бесприютных холмов с круглыми вершинами? Я сидел за письменным столом, слышал уличный грохот в центре бурлящего Лондона и представлял себе эту картину, которая всегда меня зачаровывала. Но когда вы здесь объявились?
— Я только что с поезда, Дайсон. Приехал на станцию рано утром и успел на поезд в десять сорок пять.
— Очень рад, что вы обо мне не забывали, Воген. Как поживаете? Похоже, что вы до сих пор неженаты?
— Ваша правда. Веду жизнь отшельника, как и вы сами. Ничего для бессмертия не совершил, бездельничаю помаленьку.
Воген держал зажженную трубку; он сел, ерзая и оглядываясь по сторонам, видимо, чем-то обеспокоенный. Дайсон развернул свое кресло на колесах лицом к гостю и теперь сидел, удобно облокотившись одной рукой о стол, а другой поглаживая обложку рукописи.
— А вы все тем же занимаетесь? — полюбопытствовал Воген, указывая на ворох бумаги на столе.
— Да, тщетная погоня за литературным успехом, столь же безнадежная, как поиск философского камня, и такая же захватывающая. Полагаю, вы побудете еще в городе. Чем же мы займемся вечером?
— Мне бы хотелось на несколько дней пригласить вас к себе на запад. Вам это будет очень полезно, поверьте мне.
— Вы так добры, Воген, но в сентябре мне трудно покинуть Лондон, он так красив в это время. Доре не смог бы нарисовать более прекрасного и мистического места, чем Оксфорд-стрит осенним вечером: закат пылает, голубая дымка превращает обыкновенную улицу в дорогу, ведущую в “Божий град”.
— И все же мне хочется, чтобы вы приехали. Вам понравится бродить по холмам. Неужели этот гам не прекращается ни днем, ни ночью? Он выводит меня из себя; удивляюсь, как вы можете здесь работать. Уверен, вы будете наслаждаться покоем моего старого дома в лесной глуши.
Воген снова зажег трубку и выжидательно взглянул на Дайсона, чтобы удостовериться, насколько действенными были его увещевания, но литератор лишь покачал головой и улыбнулся, словно давая сам себе обет нерушимой верности городским улицам.
— Вам меня не соблазнить.
— Может, вы и правы. В конце концов, мне, наверное, не следовало бы так расхваливать деревенский покой. Когда у нас случается трагедия, все выглядит так, будто камень бросили в воду: круги все расходятся и расходятся, и кажется, им не будет конца.
— В ваших местах тоже случаются трагедии?
— Ну, не то чтобы трагедии. Но примерно месяц назад произошло событие, которое довольно сильно меня взволновало. Не знаю, было ли это трагедией в привычном смысле слова.
— Что же произошло?
— При весьма загадочных обстоятельствах исчезла девушка. Ее родители — зажиточные фермеры Треворы; Анни, их старшая дочь, слыла деревенской красавицей. Она действительно была очень хороша собой. Однажды после полудня девушка решила навестить тетушку, вдову, которая сама обрабатывала свою землю. До нее было всего лишь пять–шесть миль, и Анни отправилась в путь, сказав родителям, что пойдет напрямую через холмы. У тетушки она так и не появилась. До сих пор неизвестно, где она. Вот и вся история.
— Какое необычное происшествие! Среди этих холмов, я думаю, нет заброшенных шахт? Или пропасти?
— Нет. Путь, по которому отправилась девушка, совершенно безопасен; просто тропа, идущая по диким безлесным холмам; там нет даже проселочных дорог. Вокруг на много миль ни живой души, и, повторяю, путь безопасный.
— А что говорят обо всем этом в деревне?
— О, болтают всякую чушь. Вы понятия не имеете, насколько суеверны обитатели тамошних мест. Прямо как ирландцы, только еще более скрытные.
— И что же они говорят?
— Что бедная девушка ушла вместе с феями или ее украли феи. Какая-то ерунда! Можно было бы только посмеяться, но так или иначе, девушка исчезла.
Дайсона эта история, как видно, заинтересовала.
— Да, слово “фея”, без сомнения, звучит несколько необычно для современного человека. А что думает полиция? Полагаю, они не принимают гипотезу о феях?
— Нет. Но они, по-моему, идут не по тому следу. Опасаюсь, что Анни Тревор встретилась в пути с какими-то негодяями. Каслтаун, как вы знаете, большой морской порт, там с иностранных кораблей сбегает всякий сброд; они-то часто и рыщут среди наших холмов. Несколько лет назад испанский моряк по имени Гарсиа вырезал целую семью — решил ограбить, а у тех добра оказалось меньше чем на шестипенсовик. У этих подонков не осталось ничего человеческого, и боюсь, бедная девушка умерла ужасной смертью.
— А видели в окрестностях хоть одного иностранного моряка?
— Нет. Ведь сельские жители сразу же примечают любого чужака. И все же моя версия самая правдоподобная.
— Убедительных фактов нет, — задумчиво произнес Дайсон. — А не любовная ли тут история или что-нибудь в этом роде?
— Это исключено. Уверен, будь Анни жива, она нашла бы способ дать о себе знать своей матери.
— Без сомнения. Трудно предположить, что она жива и не может сообщить об этом. Это происшествие вас сильно взволновало?
— Да. Меня угнетает неизвестность, особенно та, за которой скрывается ужасное преступление. Честно говоря, мне бы хотелось докопаться до истины. Но я приехал сюда не только для того, чтобы рассказать вам об этом.
— Догадываюсь, — сказал Дайсон, слегка удивленный озабоченностью Вогена. — Вы приехали побеседовать о более приятных вещах.
— Вовсе нет. Происшествие с Анни произошло около месяца назад, а недавно случилось нечто такое, что, несомненно, в большей степени задевает меня лично. Не скрою, я приехал в Лондон, рассчитывая на вашу помощь. Помните тот любопытный случай, о котором вы мне поведали во время нашей последней встречи: историю со специалистом-оптиком?
— Помню. Я очень гордился своей проницательностью. По сей день полиция понятия не имеет, кому понадобились те желтые очки. Однако, Воген, вы взволнованы, надеюсь, ничего серьезного не случилось?
— Нет, думаю, что я все преувеличиваю, и мне бы хотелось, чтобы вы меня успокоили. Но история действительно очень необычная.
— А что случилось?
— Уверен, вы посмеетесь надо мной, но случилось следующее. Мой сад пересекает тропа, она идет вдоль стены. Пользуются ею немногие: то лесник пройдет, то ребятишки пробегут в деревенскую школу. Так вот, недавно я прогуливался перед завтраком и остановился набить трубку как раз напротив калитки в стене сада. В нескольких шагах от нее лес кончается; тропинка затенена кронами деревьев. Утро было ветренное, я еще подумал, что нашел неплохое убежище, и решил постоять и покурить. Взгляд мой скользнул по земле, а рядом со стеной на траве я увидел фигуру, выложенную из небольших кремней, что-то вроде этого… — Мистер Воген взял карандаш и что-то нарисовал на листе бумаги. — Там было, если не ошибаюсь, двенадцать камешков, тщательно выложенных в линии, расположенные на равном расстоянии одна от другой, вот так Камни заостренные, острыми концами аккуратно повернуты в одну сторону.
— Конечно, — проронил Дайсон без особого интереса, — конечно же, дети по дороге из школы играли там. Они ведь очень любят выкладывать всякие узоры из устричных ракушек и кремней, из цветов и вообще из всего, что попадается под руку.
— Я рассудил точно так же: отметил, что кремни уложены определенным образом, и отправился дальше. Но следующим утром я снова вышел погулять — это у меня привычка — и снова увидел на том же месте выложенную из кремней фигуру. На этот раз она была удивительной — нечто похожее на спицы колеса, а в центре была изображена чаша.
— Да, — заметил Дайсон, — случай необычный, тем не менее логика подсказывает, что эти фантастические фигуры принадлежат ребятишкам.
— Поначалу я не хотел обращать на это внимания. Дети проходят через калитку в половине шестого каждый вечер, а я шел мимо в шесть и обнаружил, что с утра фигура ничуть не изменилась. На следующий день я встал примерно без четверти семь и увидел, что фигура уже не та. В траве была выложена пирамида. Детей я заметил полутора часами позже, но они пробежали мимо, даже не взглянув на то место. Вечером я снова следил за ними, а сегодня утром, подойдя к воротам в шесть часов, наткнулся на фигуру, напоминавшую полумесяц.
— Таким образом, рисунки чередовались следующим образом: вначале параллельные линии, затем спицы и чаша, потом пирамида и, наконец, сегодня утром полумесяц. Правильно?
— Да. Но, поверите ли, все это очень обеспокоило меня. Вероятно, это покажется абсурдным, но я не могу отделаться от впечатления, что под самым носом у меня кто-то подает условные сигналы, а такое, естественно, выводит из равновесия.
— Чего же вам бояться? Разве у вас есть враги?
— Нет. Но у меня есть ценное старинное столовое серебро.
— Значит, вы опасаетесь воров? — с неподдельным интересом спросил Дайсон. — Вы знаете своих соседей, среди них есть подозрительные личности?
— Думаю, что нет. Помните, что я рассказал вам о моряках?
— Вы доверяете своим слугам?
— О, вполне. Столовое серебро хранится в сейфе; лишь дворецкий, старый слуга нашей семьи, один знает, где хранится ключ. Тут как будто все в порядке. Тем не менее всем известно, что у меня много старинного серебра, и местные жители только и делают, что судачат об этом. Слухи о нем могли просочиться за границу.
— Да, но должен признаться, что в версии с ворами концы с концами не сходятся. Кто кому сигнализирует? Не могу принять такое объяснение. Как вы связываете серебро с этими фигурами из кремней?
— Одна фигура имела форму чаши, — сказал Воген. — В моей коллекции есть очень большая и очень ценная чаша для пунша, принадлежавшая королю Карлу Второму. Гравировка восхитительная, ведь эта вещь стоит немалых денег. Фигура, которую я вам описал, в точности напоминала мою чашу для пунша.
— Странное, конечно, совпадение. Но как быть с другими фигурами или узорами? У вас есть предмет, похожий на пирамиду?
— Все это может показаться вам подозрительным. Чаша для пунша вместе с набором редких старинных ковшей хранится в ларце красного дерева, имеющем форму пирамиды. Все четыре стенки ларца наклонные, верх у^же основания.
— Очень любопытно, — сказал Дайсон. — Что ж, продолжим. Что можно сказать о других фигурах? Как насчет Шеренг — давайте так условно назовем первую фигуру, — а также Лунного Серпа, или Полумесяца?
— Две эти фигуры мне трудно с чем-либо связать. И все же, как видите, мое желание докопаться до истины вполне естественно. Очень обидно лишиться любого предмета из моей коллекции: она целиком принадлежала нашей семье и передавалась из поколения в поколение. Никак не могу примириться с мыслью, что какие-то негодяи намереваются меня ограбить и каждую ночь обмениваются сигналами.
— Откровенно говоря, — заметил Дайсон, — я не могу сделать из этого определенных выводов. Мне, как и вам, ничего не ясно. Ваша гипотеза, без сомнения, представляется единственно возможной, и все же в нее трудно поверить.
Он откинулся на спинку кресла; собеседники выглядели несколько обескураженными.
— Между прочим, — после долгой паузы снова заговорил Дайсон, — какова геологическая структура ваших мест?
Воген поднял глаза, удивленный этим вопросом.
— По моим сведениям, красный песчаник и известняк раннего периода, — ответил он. — А под ними — угольные пласты.
— А кремня нет ни в песчанике, ни в известняке?
— Нет, я никогда не видел его у нас. Потому-то кремни меня сразу и насторожили.
— Охотно верю. Это важное обстоятельство. Между прочим, как они выглядели?
— Я случайно захватил с собой один из них; подобрал его сегодня утром.
— Из Полумесяца?
— Точно. Вот он.
Воген протянул ему небольшой, длиной с мизинец, кремень, суженный с одного конца.
Лицо Дайсона вспыхнуло от волнения, когда он его взял.
— Сомнений нет, — неторопливо произнес он, — в ваших краях обитают прелюбопытные существа. Думаю, что вряд ли их могут заинтересовать фигуры на вашей чаше для пунша. Известно ли вам, что это наконечник стрелы, сделанный в глубокой древности, к тому же уникальной формы? Я видел образцы наконечников стрел со всех частей света, но этот совершенно необычной конфигурации.
Он отложил трубку в сторону и достал из ящика справочник
— Мы еще успеем на поезд в пять сорок пять до Каслтауна, — сказал он.

II

Дайсон сделал глубокий вдох, набрав полные легкие воздуха, напоенного ароматами холмов. Места здесь были удивительно красивые. Было раннее утро, он стоял на террасе, пристроенной фасаду дома. Предок Вогена поставил этот дом у подножия большого холма, под защитой дремучего леса, окружавшего жилище с трех сторон. Фасад был обращен на юго-запад; склон холма полого спускался в долину, где прихотливо извивался ручей, чье русло можно было проследить по зарослям черной ольхи, сверкавшей на ветру изнанкой своей листвы. На террасе ветра не чувствовалось, было тихо и дальше, под сенью деревьев. Единственное, что нарушало тишину, — шум ручья, который пел внизу свою песню, песню чистой и сверкающей воды, перекатывавшейся через камни, шептавшей и бормотавшей что-то, по мере того как она растекалась по темным, глубоким впадинам. Через ручей, чуть ниже дома, был перекинут серый каменный мост, сводчатый, с опорами времен средневековья, а за мостом, насколько хватало глаз, снова вздымались холмы, круглые, словно бастионы, покрытые темными лесами с густым подлеском. Но вершины были безлесные, на сером дерне кое-где рос папоротник, тронутый золотом увядания. Дайсон поглядел на север и на юг, там тоже увидел вереницу холмов да дремучие леса, а еще ручей, который вился между ними; все кругом казалось серым и тусклым в утреннем тумане под серым, тяжелым небом в недвижном, словно зачарованном, воздухе.
Тишину нарушил голос Вогена.
— Мне казалось, вы устали с дороги и не проснетесь так рано, — приветствовал он гостя. — Вам нравится здешний вид? Тут очень красиво, не правда ли, хотя, думаю, старый Мейрик Воген не слишком большое значение придавал окружающему ландшафту, когда строил дом. Странное, серое, старое, как мир, место. Не так ли?
— Да, но как прекрасно дом вписывается в окрестности! Он словно частичка серых холмов и серого моста внизу.
— Боюсь, что я заманил вас сюда, а тревога оказалась ложной, Дайсон, — сказал Воген, когда они начали прохаживаться взад и вперед по террасе. — Я был на том месте сегодня утром, но никаких знаков не нашел.
— Вот как! Может, мы вместе туда отправимся? — Они пересекли лужайку и по тропинке прошли через заросли остролиста к задней стене дома. Воген указал на тропинку, которая вела вниз, в долину, а в противоположном направлении поднималась вверх, на вершины холмов, через лес. Сейчас они находились ниже садовой стены, у калитки.
— Это было вот здесь, — сказал Воген, указывая на траву. — В то утро, когда я в первый раз увидел кремни, я стоял на том же месте, где вы стоите сейчас.
— Да, совершенно верно. В то утро были Шеренги, как я назвал первую фигуру; потом — Чаша, затем — Пирамида, а вчера — Полумесяц. Какой странный старый камень, — продолжал он, указывая на глыбу известняка, выступавшую из травы как раз у самой стены. — Он похож на колонну, но думаю, он естественного происхождения.
— Наверняка. По-моему, его сюда принесли, ведь здесь всюду красный песчаник Нет сомнения, что когда-то его использовали для фундамента.
— Вполне возможно.
Дайсон принялся внимательно осматривать все вокруг, переводя взгляд с земли на стену и со стены на чащу леса, который почти нависал над садом и затенял его в эти утренние часы.
— Послушайте, — сказал наконец Дайсон, — на этот раз определенно тут замешаны дети. Взгляните сюда.
Он стоял согнувшись и рассматривал выцветшую красноватую поверхность старых кирпичей, из которых была сложена стена. Воген приблизился и внимательно осмотрел место, куда указывал пальцем Дайсон, но смог различить лишь едва заметную отметину на темно-красном фоне.
— Что это? — спросил он. — Не могу разобрать.
— Приглядитесь внимательнее. Разве вы не видите, что это человеческий глаз?
— А, теперь вижу. Зрение у меня слабовато. Да, действительно, кто-то попытался изобразить глаз. Наверно, дети после урока рисования.
— Но глаз довольно странный. Вы заметили, у него миндалевидная форма? Он похож на глаз китайца.
Дайсон в раздумье осмотрел работу неопытного художника, затем, опустившись на колени, принялся снова тщательно исследовать стену.
— Интересно, — сказал он чуть погодя, — как в такой глуши ребенок может знать, что бывает монгольский разрез глаз? Ведь обычно ребенок рисует крут или нечто похожее на крут и ставит в центре точку. Не думаю, чтобы какой-нибудь ребенок вообразил, будто глаз действительно так устроен; это всего лишь условность детского творчества. Но этот миндалевидный глаз ставит меня в тупик Может, художник увидел в лавке бакалейщика большую чайную коробку, на которой золотой краской нарисован китаец? Впрочем, вряд ли.
— Но почему вы уверены, что глаз нарисовал ребенок?
— Почему? Взгляните, на какой высоте находится рисунок Стена сложена из старого кирпича толщиной не многим более пяти сантиметров; от земли до рисунка — двадцать рядов кирпичей; итого немногим более метра. А теперь представьте себе, что вы собираетесь что-то нарисовать на стене. Можете не сомневаться — ваш карандаш прикоснется к ней где-то на уровне ваших глаз, то есть на высоте более полутора метров. Вывод очень простой: этот глаз был нарисован ребенком около десяти лет отроду.
— Да, я размышлял об этом. Наверняка рисовал кто-то из детей.
— И я так считаю. И все же, как я уже сказал, в этих двух линиях есть что-то специфически недетское, да и само глазное яблоко, как видите, представляет собой почти овал. Рисунок выполнен в необычной старинной манере; к тому же в нем есть что-то неприятное. Так и кажется, что, если бы мы видели все лицо, нарисованное той же рукой, оно тоже не было бы привлекательным. Впрочем, все это чепуха, мы нисколько не продвинулись в нашем расследовании. Странно, что незнакомец неожиданно перестал выкладывать фигуры из кремней.
Дайсон и Воген повернули к дому. Когда они поднимались на крыльцо, в сером небе появился просвет и солнце озарило простиравшиеся вокруг холмы.
Весь день Дайсон в задумчивости бродил неподалеку от дома. Он был подавлен и совершенно сбит с толку внешне незначительными обстоятельствами, которым хотел бы найти объяснение. Временами он доставал из кармана кремневый наконечник стрелы, вертел его в руках и внимательно разглядывал. В нем было нечто, делавшее его совершенно непохожим на образцы, которые Дайсону доводилось видеть в музеях и частных коллекциях. Наконечник был необычной формы, вдоль края были нанесены крошечные углубления, образующие узор. У кого, думал Дайсон, в такой глуши могли быть столь необычные предметы и кому могла прийти в голову мысль выкладывать эти бессмысленные фигуры у садовой стены Вогена? Его ставила в тупик явная абсурдность всего происходившего, и по мере того как в его мозгу рождалась одна гипотеза за другой — только для того, чтобы быть отвергнутой, — в нем росло желание вернуться в Лондон ближайшим же поездом. Он осмотрел набор серебра, которым так дорожил Воген, — в том числе жемчужину коллекции — чашу для пунша; сокровища эти да еще беседа с дворецким убедили его в том, что версия заговора в целях ограбления сейфа полностью исключалась. Ларец тяжелого красного дерева, в котором хранилась чаша для пунша, очевидно, относился к началу века и был очень похож на пирамиду; сперва Дайсон склонен был сыграть роль частного детектива, хотя и без особой надежды на успех, однако по здравом размышлении он все-таки отверг гипотезу об ограблении и энергично принялся искать другую версию. Он поинтересовался у Вогена, не появлялись ли в окрестностях цыгане, и услышал в ответ, что цыган здесь уже давно никто не видел. Это еще больше сбило Дайсона с толку: он-то знал, что цыгане любят оставлять на своем пути загадочные знаки, похожие на иероглифы. Вначале, выдвинув такое предположение, он воспрянул было духом. Дайсон сидел напротив Вогена у старинного очага, когда задал этот вопрос, и с явным неудовольствием откинулся на спинку стула, поняв, что его версия оказалась несостоятельной.
— Как ни странно, — сказал Воген, — цыгане нас никогда не беспокоят. Временами фермеры находят следы костров на холмах, но никому не известно, кто их жжет.
— А почему вы думаете, что это не цыгане?
— Да потому, что бродячие ремесленники, цыгане и прочие непоседы держатся поближе к жилью.
— Тогда я теряюсь в догадках. Сегодня после полудня я видел, как мимо прошмыгнули дети; они пробежали, не оглядываясь по сторонам.
— И все же я должен выяснить, кто это рисует.
Наутро следующего дня Воген, как обычно, прогуливался по саду и встретил у калитки Дайсона. Тот был чем-то взволнован.
— Что случилось? — спросил Воген. — Опять кремни?
— Нет. Но взгляните сюда, на стену. Вот здесь. Видите?
— Еще один глаз!
— И нарисован рядом с первым, только чуть-чуть ниже.
— Господи, что же все это значит? Дети тут ни при чем. Вчера вечером второго глаза не было, а школьники пройдут здесь не раньше чем через час.
— Видно, дьявол вмешался, — сказал Дайсон. — Конечно, напрашивается вывод, что эти чертовы миндалевидные глаза того же происхождения, что и фигуры, выложенные из наконечников стрел, а что это значит, сказать трудно. Мне придется несколько обуздать свое воображение, иначе можно свихнуться. Воген, — продолжал он, когда они отошли от стены, — не обратили ли вы внимания на одно очень любопытное обстоятельство?
— На какое? — несколько испуганно спросил Воген.
— А вот какое. Нам известно, что знаки Шеренг, Чаши, Пирамиды и Полумесяца были выложены ночью. Возможно, они предназначались для тех, кто способен видеть ночью. То же самое относится и к глазам, изображенным на стене.
— Не улавливаю.
— Дело вот в чем. Сейчас ночи темные, и небо затянуто облаками, во всяком случае, так было все время, пока я здесь, к тому же деревья затеняют эту стену даже в лунную ночь.
— Что же из этого следует?
— Меня поразило вот что. Каким необыкновенно острым зрением должны обладать эти существа, кто бы они ни были, чтобы выложить ночью сложные фигуры из наконечников стрел в затемненном месте да еще нарисовать глаз на стене без единой неверно проведенной линии.
— Мне доводилось слышать о людях, сидевших долгие годы в тюрьме, они обретали способность видеть в темноте, — сказал Воген.
— Да, — подтвердил Дайсон, — был такой аббат в книге “Граф Монте-Кристо”. Но в нашем случае это особое обстоятельство.

III

— Кто тот пожилой человек, который приподнял шляпу, приветствуя вас? — спросил Дайсон, когда они оказались у дорожки, ведущей к дому.
— Старый Тревор. Он совсем убит горем, бедный старик
— Кто этот Тревор?
— Разве вы не помните? В тот день, когда я приехал к вам домой в Лондон, я рассказал вам историю о девушке по имени Ан-ни Тревор, которая исчезла при загадочных обстоятельствах примерно пять недель назад. Так это ее отец.
— Да, припоминаю. По правде говоря, я начисто позабыл об этом. Так ничего и не слышно о девушке?
— Ничего. Полиция оказалась бессильной раскрыть тайну.
— Боюсь, что тогда я не обратил должного внимания на детали вашего рассказа. Каким путем должна была пройти Анни?
— Она ушла по тропинке, которая ведет через эти холмы; по прямой ей надо было пройти примерно мили три.
— Мимо той небольшой деревушки, которую я видел вчера?
— Вы имеете в виду Кроесисейллог? Нет, та, другая, расположена дальше к северу.
— Мне не приходилось бывать в той стороне.
Они вошли в дом, и Дайсон уединился в своей комнате, всецело отдавшись одолевавшим его сомнениям. У него между тем росло подозрение, которое в течение какого-то времени сковывало его мозг, подозрение смутное и фантастичное, никак не обретавшее законченной формы. Он сидел у открытого окна, смотрел на долину и видел, словно на картине, извилистое русло ручья, серый каменный мост и раскинувшиеся вокруг холмы; все замерло, ни ветерка, который оживил бы таинственные, словно повисшие на склонах, леса; закатное солнце окрашивало в теплые тона заросли папоротника; внизу от ручья поднимался редкий туман чистого белого цвета. Дайсон наблюдал из окна, как день начинал меркнуть; огромные, похожие на бастионы силуэты холмов призрачно вырисовывались на фоне неба, леса потемнели, в них сгустились тени; теперь овладевшая им фантазия вовсе не казалась ему невозможной. Остаток вечера Дайсон был задумчив, едва внимал тому, что говорил ему Воген. В холле он задержался на мгновение со свечой в руках, прежде чем пожелать своему другу спокойной ночи.
— Мне нужно как следует выспаться, — сказал он. — Завтра предстоит потрудиться.
— Будете писать?
— Нет. Собираюсь взглянуть на Чашу.
— На чашу? Если вы имеете в виду чашу для пунша, то она в целости и сохранности, находится в ларце.
— Нет, я говорю не о чаше для пунша. Поверьте, вашему столовому серебру ничто не грозит. Не стану беспокоить вас разными предположениями. Скоро мы, по всей вероятности, будем располагать чем-то более конкретным, чем предположения. Спокойной ночи, Воген.
На следующее утро после завтрака Дайсон пустился в путь. Проходя вдоль стены сада, он увидел, что теперь на ней уже восемь странных миндалевидных глаз.
— Еще шесть дней, — сказал сам себе Дайсон. Однако, хорошенько все обдумав, решил обуздать свою фантазию, хотя был убежден, что теперь он на верном пути. Он шел сквозь густые тени леса и наконец вышел на голый склон холма; он все выше и выше взбирался по скользкому дерну, забирая при этом к северу и следуя указаниям, которыми напутствовал его Воген. Дайсон подымался вверх, словно подымался над миром человеческих страстей и привычных понятий. Справа виднелся край сада, слабый голубоватый дымок вился столбом — там приютилась деревушка, откуда дети бегали в школу, и дымок этот был единственным признаком жизни, поскольку лес скрывал и заслонял старый дом Вогена. Достигнув вершины холма, Дайсон в первый раз почувствовал, до чего глухие и странные эти места, голые, лишь серое небо и серый холм. Плоская вершина, казалось, растворялась вдали; на севере виднелся туманный силуэт горы с голубой вершиной. Наконец Дайсон набрел на едва заметную тропинку, по ней, вероятно, прошла исчезнувшая Анни Тревор. Он двинулся по тропинке, петлявшей по голому склону холма, и наткнулся на выходы огромных скал известняка, мрачных и уродливых, словно идолы южных морей. Вдруг Дайсон застыл: он нашел то, что искал, — углубление в виде правильного круга, напоминавшее римский амфитеатр, в окружении известняковых скал, образовывавших подобие зубчатой стены. Дайсон обошел вокруг впадины, внимательно осмотрел большие камни, затем отправился обратно.
“Это более чем любопытно, — подумал он про себя. — Чаша обнаружена, но где находится Пирамида?”
— Мой дорогой Воген, — сказал он, вернувшись домой, — я нашел Чашу, но больше ничего сейчас рассказывать не стану. Впереди у нас шесть дней бездействия; пока что ничего предпринимать нельзя.

IV

— Я только что обошел сад, — сказал как-то утром Воген, — считал там эти дьявольские глаза, сейчас их уже четырнадцать. Ради бога, Дайсон, объясните мне, что все это значит.
— Мне бы очень не хотелось. Я могу строить догадки, но всегда стараюсь держать их при себе. Сейчас действительно не стоит пытаться предугадывать события, вы, вероятно, помните, что у нас было шесть спокойных дней? Так вот, сегодня шестой день, конец безделью. Предлагаю вечером совершить прогулку.
— Прогулку! И это все, что вы намерены предпринять?
— Вам предстоит увидеть нечто весьма любопытное. Иными словами, сегодня мы отправляемся в горы, в девять часов вечера. Не исключено, что пробудем там всю ночь, поэтому оденьтесь потеплее и захватите с собой немного бренди.
— Вы шутите? — спросил Воген, озадаченный необычным поведением Дайсона и его странным предложением.
— И не думаю. Надеюсь, мы получим объяснение загадки. Так вы пойдете со мной?
— Конечно. Какой дорогой?
— Лучше всего пройти по тропинке, о которой вы мне рассказывали. Этим путем, видимо, шла Анни Тревор. — При упоминании имени девушки Воген побледнел.
— Я не знал, что вы побывали в тех местах, — сказал он. — Я Думал, вы разузнали что-то, что приоткроет тайну фигур, выложенных из кремней, и нарисованных на стене глаз. Конечно же, я пойду с вами.
Без четверти девять Дайсон и Воген отправились вверх по склону холма. Ночь была темная, давящая, небо затянуто плотным слоем облаков, долина закрыта туманом. Они шли во мраке, почти не переговариваясь, будто опасаясь нарушить настороженную тишину. Наконец добрались до крутого склона. Лес кончился, перед ними лежали безграничные поля, чуть выше нависли причудливые известняковые скалы, смутно вырисовывавшиеся в темноте; шумно вздыхал ветер, дувший вдоль склона к морю, и сердца путников замирали. Дайсон и Воген все шли и шли среди выветренных скал. Вдруг Дайсон приник к Вогену и заговорил шепотом, с трудом сдерживая дыхание:
— Нам лучше лечь, мы пришли первыми.
— Мне это место известно, — помедлив, ответил Воген. — В дневное время я здесь бывал довольно часто. Сельские жители боятся сюда приходить, они считают, что это замок фей или что-то в этом роде. Но мы-то зачем сюда явились?!
— Тише, — попросил Дайсон. — Если нас услышат, нам несдобровать.
— Кто нас услышит? Да на три мили вокруг нет ни души!
— Может, и нет. А может, и есть.
— Я отказываюсь вас понимать, — в точности как Дайсон, шепотом произнес Воген. — Почему мы здесь?
— Впадина, которую вы видите, и есть Чаша. Думаю, лучше нам теперь помолчать.
Они вытянулись на траве; от Чаши их отделяла скала. Время от времени Дайсон, прикрывая лицо полями темной шляпы, выглядывал из-за скалы и снова прятался, опасаясь смотреть слишком долго. Он то и дело прикладывал ухо к земле и прислушивался.
Казалось, тьма сгустилась, а тишина была такой, что слышалось даже слабое дыхание ветерка.
От этой тяжело нависшей тишины и гнетущей неопределенности Воген сделался нетерпеливым; опасности он не чувствовал и потому начал воспринимать все это бдение как жуткий фарс.
— Сколько это может продолжаться? — шепотом спросил он Дайсона, и тот, затаив дыхание, будто боясь что-то упустить, прижался ртом к уху Вогена и сказал нараспев, четко выговаривая каждый слог:
— При-слу-шай-тесь!
Голос его был подобен голосу проповедника, предающего кого-то анафеме.
Цепляясь за траву, Воген подтянулся вперед, гадая, к чему он должен был прислушаться. Вначале вовсе ничего не было слышно, затем из Чаши донесся едва различимый низкий звук — слабый звук, похожий на затрудненное человеческое дыхание. Воген напряженно вслушивался, шум стал громче, раздалось неприятное резкое шипение, словно яма внизу заполнилась бурлящей огненной массой; сгорая от любопытства, Воген надвинул кепи на лоб и заглянул в Чашу.
В ней все переливалось и кипело, словно в адском котле. Стены и дно Чаши дрожали, какие-то неопределенные фигуры бесшумно передвигались по ней в разных направлениях, сливаясь в сгустки то тут, то там, и, казалось, переговаривались друг с другом, издавая ужасающее шипение, подобное шипению змей. Впечатление было такое, будто свежая трава и чистая земля внезапно сместились под натиском потусторонних сил. Воген не мог оторвать глаз от этого зрелища, он уставился на колеблющуюся массу, различая в ней нечто походившее на человеческие лица и конечности, и, потрясенный до глубины души, думал, что наверняка во всем этом мятущемся и шипящем сборище нет ни единого человеческого существа. Воген был оглушен ужасом происходившего, старался подавить подступавшие к горлу рыдания; тем временем отвратительные мерзкие твари сгрудились вокруг чего-то бесформенного в центре Чаши, их шипение стало еще более злобным; в неверном свете пламени он различал переплетенные уродливые конечности, затем ему показалось, будто он услышал едва уловимый приглушенный человеческий стон, долетавший сквозь нечеловеческое бормотание. Что-то в нем не переставало шептать: “Где червь их не умирает и огонь их не угасает”, а в воображении возник мерзкий образ куска гниющей падали, который терзали раздувшиеся ужасающие ползучие гады. Хоровод уродливых фигур вокруг темного предмета в центре Чаши продолжался. По лицу Вогена струился пот, капли падали ему на руки.
Потом все произошло в одно мгновение: омерзительная масса распалась и осела на стенах Чаши, в центре ее взметнулись вверх человеческие руки. Где-то внизу вспыхнула искра, затем разгорелось пламя, раздался громкий женский крик, перешедший в вопль ужаса и отчаяния, одновременно, словно струя фонтана, в небо взметнулась гигантская огненная пирамида, отблеск пламени осветил всю гору. И тут же Воген различил внизу мириады существ; они были созданы по образу и подобию человека, но остановились в росте, словно дети-уроды, а их лица с миндалевидными глазами выражали ярость и вожделение; масса обнаженных тел была отвратительного желтого цвета; и вдруг, словно по волшебству, Чаша вмиг опустела, хотя огонь продолжал бушевать с воем и треском, освещая все вокруг.
— Вот вы и видели Пирамиду, — сказал ему на ухо Дайсон. — Огненную Пирамиду.

V

— Значит, вы узнаете эту вещь?
— Конечно, Анни Тревор носила эту брошь по воскресеньям; я припоминаю этот узор. Где вы ее нашли? Уж не хотите ли вы сказать, что обнаружили местонахождение девушки?
— Мой дорогой Воген, неужели вы не догадываетесь, где я ее нашел? Вы еще не забыли события прошлой ночи?
— Дайсон, — серьезным тоном произнес его собеседник, — сегодня утром, пока вас не было, я без конца вспоминал вчерашнее. Я думаю о том, что видел, или, точнее, думал, что видел, и могу прийти к единственному выводу, а именно: что вспоминать об этом не следует. Как и большинство людей, я жил рассудком, честно и богобоязненно, и могу поверить лишь тому, что стал жертвой какой-то фантастической галлюцинации, какой-то фантасмагории расстроенных чувств. Помните, как мы молча возвращались домой? Может быть, нам лучше договориться хранить это событие в тайне? Утром я отправился на прогулку, мирно светило солнце, и мне показалось, что земля исполнена благодати; проходя мимо стены сада, я заметил, что на ней нет больше новых изображений, и я стер те, что еще оставались. Загадка разрешилась, мы снова можем жить спокойно. По-моему, на протяжении нескольких последних недель мы подвергались воздействию каких-то враждебных сил; я находился на грани безумия, но теперь снова пребываю в здравом рассудке.
Воген говорил искренне, подавшись вперед; на лице его, обращенном к Дайсону, застыло умоляющее выражение.
— Мой дорогой Воген, — отвечал тот после паузы, — какое это может иметь значение? Теперь поздно, мы зашли слишком далеко. Вам, как и мне, известно, что это не галлюцинации; мне бы очень хотелось, чтобы это была лишь выдумка. Теперь я должен рассказать вам все.
— Прекрасно, — со вздохом отвечал Воген, — должны так должны.
— В таком случае, — сказал Дайсон, — если вы не возражаете, начнем с конца. Вот эту брошь, которую вы только что опознали, я подобрал в Чаше. Там лежала груда серого пепла, словно после пожарища, зола была еще горячая, а брошь лежала на земле, рядом с выжженной травой. Вероятно, она случайно откололась от платья той, что ее носила. Нет, не перебивайте меня; теперь мы можем обратиться к началу, поскольку конец ясен. Давайте вернемся к тому времени, когда вы приехали навестить меня в моей лондонской квартире. Вы вскользь упомянули, что в ваших краях произошел загадочный случай, девушка по имени Анни Тревор отправилась навестить свою родственницу и пропала. Откровенно признаюсь, сказанное вами не слишком меня заинтересовало; существует множество причин, в силу которых мужчине, тем более женщине может быть в высшей степени удобно исчезнуть на время из привычного круга родственников и друзей. Думаю, если бы мы обратились в полицию, выяснилось бы, что в Лондоне каждую неделю кто-либо исчезает при загадочных обстоятельствах, и полицейские просто пожали бы плечами и сказали нам, что по теории вероятности иначе и быть не может. Теперь я сознаю, что был непростительно равнодушен, однако была еще одна причина, почему эта история не вызвала у меня интереса: в вашем рассказе не было ключа к пониманию происходящего. Вы предположили только, что преступление мог совершить сбежавший с корабля моряк, но такое объяснение я немедленно отверг. По многим причинам, главным образом потому, что случайного преступника-непрофессионала, совершившего тяжкое преступление, почти всегда находят, особенно если он совершает его в сельской местности. Вы помните случай с моряком по имени Гарсиа? На следующий день после убийства он забрел на железнодорожную станцию; его брюки были в крови, при нем же была его добыча — разобранные голландские часы. Таким образом, если отвергнуть это единственное наше предположение, то вся история, как я утверждаю, становится необъяснимой. Часто ли вы занимаетесь проблемами, которые, по вашему разумению, неразрешимы? Часто ли вы задумывались над древней задачей насчет Ахилла и черепахи? Конечно, нечасто, ибо вы знали, что поиски ответа безнадежны. Поэтому, когда вы рассказали мне историю об исчезнувшей деревенской девушке, я попросту счел ее неразрешимой и больше к ней не возвращался. Как выяснилось, я ошибся, но если помните, вы немедленно переключились на другую историю, занимавшую вас несравненно больше.
Нет необходимости пересказывать ее; вначале все показалось мне сущей безделицей, детской игрой или мистификацией; однако когда вы показали мне наконечник стрелы, дело вызвало у меня живейший интерес. Тут уж было нечто далеко не обыденное, и, приехав сюда, я принялся за работу, стараясь найти разгадку, снова и снова обдумывая возможные значения фигур, которые вы мне описали. Первой появилась фигура, которую мы решили назвать Шеренгами, — несколько параллельных линий, выложенных из кремней, повернутых острыми концами в одну сторону. Потом вы обнаружили линии, похожие на спицы колеса, сходившиеся в том месте, где находилось изображение Чаши, затем Треугольник, или Пирамиду, и самую последнюю — Полумесяц. Признаюсь, в поисках решения загадки я перебрал множество возможных вариантов, и, как вы понимаете, это была задача с двумя или даже тремя неизвестными. Мне приходилось не просто спрашивать себя, что означают эти фигуры. Но также кто их выкладывает. И еще — у кого могут быть такие ценные предметы и кто, сознавая их ценность, может запросто разложить их на земле возле тропинки? Нить рассуждений привела меня к предположению, что человек или люди, о которых идет речь, понятия не имеют о ценности уникальных кремневых наконечников. И все же я не очень преуспел, поскольку даже хорошо образованный человек, очень вероятно, может быть несведущим в таких вопросах. Появление глаз на стене сильно осложнило задачу, но, как вы помните, мы поняли, что в обоих случаях — одна и та же разгадка. Особая манера расположения этих глаз на стене заставила меня навести справки, не живет ли где в окрестностях человек карликового роста, но такового не оказалось, дети же, которые ежедневно проходят по тропинке, как я установил, к делу непричастны. И все же я был убежден, что кто бы ни нарисовал эти глаза, он должен быть ростом метр — метр двадцать сантиметров. Как я говорил вам тогда, любой, кто рисует на вертикальной плоскости, инстинктивно выбирает место для рисунка примерно на уровне своего лица. Затем загадка необычной формы глаз; все указывало на монгольский разрез глаз, для жителей английской провинции непривычный. И наконец, тот факт, что художник или художники могли видеть в темноте, окончательно сбил меня с толку. Как вы знаете, такую способность может приобрести человек, многие годы проведший в очень темном помещении, скажем, в тюрьме, но где в Европе со времен Эдмона Дантеса можно найти такую тюрьму? Человек, которого я искал, должен быть моряком, просидевшим немало лет в страшной китайской подземной тюрьме типа каменного мешка, и, как ни странно это, быть карликом. Но как объяснить то, что у моего воображаемого моряка нашлись доисторические наконечники стрел? И даже если я это объясню, то каков смысл и назначение загадочных знаков, выложенных из кремней, а также миндалевидных глаз? Ваша версия предполагаемого ограбления с самого начала показалась мне несостоятельной, но я был в совершенной растерянности, и рабочей гипотезы у меня не возникло. Только случайность помогла мне напасть на след. Однажды мы повстречали беднягу Тревора, а когда вы назвали его имя и упомянули об исчезновении его дочери, я вспомнил ту историю с девушкой. И сказал себе: за этим скрывается другая тайна, сама по себе, правда, неинтересная, но вдруг окажется, что она связана со всеми теми загадками, которые меня терзают? Я заперся в комнате постарался избавиться от предвзятых мнений и заново обдумал случившееся, взяв за посылку тот факт, что исчезновение Анни Тревор имело связь с кремневыми фигурами и глазами на стене. Предположение это не очень-то мне помогло, и я находился на грани отчаяния, готов был отказаться от дальнейших поисков, как вдруг мне пришло в голову, что, возможно, главную роль здесь играет Чаша. Как вам известно, в Суррее есть место, которое зовется “Дьявольской чашей для пунша”, и я подумал, что этот символ мог означать какую-то достопримечательность. И вот я решил поискать Чашу вблизи тропы, по которой ушла исчезнувшая девушка. А как я ее обнаружил, вы уже знаете. Я дал толкование кремневым фигурам, исходя из известных мне фактов. Значение первой фигуры, Шеренг, я интерпретировал следующим образом: через две недели (то есть половину лунного месяца) в Чаше должно состояться собрание или сбор, имеющие целью наблюдать или строить Пирамиду. С помощью нарисованных глаз, изо дня в день по одному появлявшихся на стене, очевидно, велся отсчет дней, я предвидел, что их будет четырнадцать — и ни единым больше. Так что дальнейшее развитие событий представлялось довольно ясным; я не стал бы ломать себе голову, пытаясь дознаться, каково будет сборище и кому предстояло собраться в уединенном, пользующемся дурной славой месте среди заброшенных холмов. В Ирландии, Китае или на западе Америки на такой вопрос легко нашли бы ответ; это могла быть сходка недовольных, собрание тайного общества, сборище линчевателей, все было бы намного понятнее. Но в глухом уголке Уэльса, населенном миролюбивыми людьми, подобное попросту невозможно. Я понимал, однако, что должен отыскать возможность наблюдать предстоящее сборище, поэтому решил не утруждать себя тщетными умозаключениями. Потом буйная фантазия пришла на смену здравым размышлениям, я вспомнил, что говорили, будто Анни Тревор украли феи. Поверьте, Воген, я здравомыслящий человек, как и вы сами, у меня в голове не возникают дикие фантазии. Догадка пришла, когда я вспомнил, что в старину фей называли маленьким народцем; одновременно я допустил возможность, что они хранители традиций доисторических обитателей этих гористых мест — пещерных жителей. Я понял, потрясенный, что ищу существо не более метра двадцати сантиметров ростом, привычное к пребыванию в темноте, которое пользуется каменными орудиями и знает, как выглядит монголоидная раса. Клянусь вам, Воген, я не стал бы говорить о столь неправдоподобных вещах, если бы вы сами не наблюдали их прошлой ночью, и я утверждаю, что поставил бы под сомнение свидетельства моих собственных чувств, если бы их не подтверждали ваши. Ни вы, ни я не можем смотреть друг другу в глаза и притворяться, будто верим обману. Когда вы лежали рядом со мной на траве, я чувствовал, как вас всего трясло, и видел ваши глаза в отсветах пламени. И потому я говорю вам все без малейшего стыда и утайки, что было у меня в мыслях прошлой ночью, когда мы пробирались через лес, поднимались на холм и лежали, притаившись за скалой.
Но одно было мне неясно и до самого конца ставило в тупик. Я рассказал вам, как пытался раскрыть тайну Пирамиды; собравшимся предстояло увидеть Пирамиду, но истинное значение этого символа ускользало от меня до самого последнего момента. Производное от древнегреческого слова “пир” — “огонь”, хотя и ложное, должно было дать мне ключ к пониманию, но я так и не догадался.
Думаю, мне остается добавить совсем немногое. Вы ведь знаете, мы были совершенно беспомощны, даже если бы могли предвидеть, что подобное случится. Ну а как насчет особого расположения места, где появлялись эти фигуры? Да, вопрос интересный. Дом, в котором мы сейчас находимся, насколько я могу судить, имеет центральное местоположение среди холмов; и кто знает, так это или нет, но, возможно, тот странный старый столб из известняка у стены вашего сада обозначал место сборов еще до того, как кельты ступили на землю Британии. Но есть еще кое-что, о чем мне не хотелось бы умолчать: не жалею о том, что мы были не в силах спасти несчастную девушку. Вы наблюдали наружность существ, которые во множестве толпились в Чаше. Поверьте, то, что лежало в центре Чаши, этому миру более не принадлежало.
— И потому? — спросил Воген.
— И потому она проследовала в Огненную Пирамиду, — ответил Дайсон, — а таинственные существа снова вступили в подземный мир, в сокрытые под холмами обиталища.
1923 

© Перевод А.Мельникова, 1991.

Говард Филлипс Лавкрафт
Крысы в стенах

16 июля 1923 года, едва последний рабочий закончил свои труды, я переехал в Эксем-Прайори. Реставрация была грандиозным делом, поскольку от давно заброшенного здания осталась только оболочка стен. Однако этот замок был колыбелью моих предков, и я не считался с расходами. Здание было необитаемым со времен Якова I, когда ужасная и почти необъяснимая трагедия унесла жизни хозяина замка, его пятерых детей и нескольких слуг. Эта же трагедия погнала прочь от страха и подозрений третьего сына барона, моего прямого предка и единственного выжившего представителя проклятого семейства.
После того как наследник барона был объявлен убийцей, поместье перешло к короне. Он не пытался оправдаться или вернуть свою собственность. Охваченный страхом, большим, чем могут пробудить угрызения совести и закон, он горел одним паническим желанием — никогда не видеть древнего замка и целиком стереть его из памяти. Так Уолтер де ла Поэр, одиннадцатый барон Эксем, бежал в Вирджинию и стал там родоначальником семейства, которое к началу следующего столетия было известно под фамилией Делапор.
Эксем-Прайори оставался необитаемым, хотя позже он был присоединен к владениям семьи Норрисов и вызвал большой интерес ученых, исследовавших его сложную архитектуру: готические башни на саксонском или романском основании, с еще более Древним фундаментом — римским и даже друидическим или кельтским, если верить легендам. Фундамент был очень своеобразным и с одной стороны вплотную примыкал к высокой известняковой скале, с края которой бывший монастырь смотрел в пустынную долину, в трех милях к западу от селения Энчестер.
Архитекторы и археологи обожали исследовать этот необычный памятник ушедших столетий, но местные жители ненавидели его. Ненависть эта зародилась сотни лет назад, еще когда здесь жили мои предки, и не остыла до сих пор, хотя зданием давно завладели мох и плесень. Я и дня не успел пробыть в Энчестере, как услышал, что происхожу из проклятого рода. А на этой неделе рабочие взорвали Эксем-Прайори и сейчас сравнивают развалины с землей. Я всегда неплохо знал генеалогическое древо нашей семьи, как и тот факт, что мой первый американский предок уехал в колонии при странных обстоятельствах. Однако с деталями я не был знаком, поскольку Делапоры всегда умалчивали об этом. В отличие от других плантаторов по соседству, мы не хвастались предками-крестоносцами, героями средних веков или эпохи Возрождения. Не уцелело никаких документов, кроме запечатанного конверта, который до Гражданской войны передавался отцом старшему сыну с наказом вскрыть после его смерти. Основания для гордости были добыты нами уже после иммиграции, и наше семейство уважали в Вирджинии, хотя и считали немного замкнутым и необщительным.
Во время войны удача изменила нам, и вся наша жизнь переменилась после сожжения Карфакса, нашего дома на берегу реки Джеймс. Во время того безумного погрома погиб мой престарелый дед, а вместе с ним пропал и конверт, содержавший все наше прошлое. Мне тогда было семь лет, но я хорошо помню тот пожар — крики солдат-федералистов, визг женщин, стенания и молитвы негров. Мой отец в это время был в армии, оборонявшей Ричмонд, и после многочисленных формальностей нас с матерью пропустили к нему через линию фронта.
После войны мы все переехали на Север, откуда была родом моя мать; там я вырос, достиг средних лет, разбогател и стал настоящим янки. Ни я, ни мой отец не знали о содержимом семейного конверта; я втянулся в обыденность массачусетского бизнеса и потерял всякий интерес к тайнам, несомненно, таящимся в глубине нашей семейной истории. Если бы я только подозревал, с чем они связаны, с какой радостью я оставил бы Эксем-Прайори его плесени, летучим мышам и паукам!
В 1904 году умер мой отец, не оставив никакого послания ни мне, ни моему единственному сыну, десятилетнему Альфреду, которого я воспитывал сам, без матери. Именно этот мальчик изменил порядок передачи семейных традиций. Я мог поведать ему лишь несерьезные догадки о прошлом, но во время последней войны, когда он стал офицером авиации и служил в Англии, он написал мне о некоторых интересных легендах, касающихся нашей семьи. По всей вероятности, у Делапоров было яркое и несколько зловещее прошлое, о котором мой сын узнал из рассказов своего друга Эдварда Норриса, капитана авиационного полка Его Величества, чьи владения находились возле нашего фамильного замка, в деревне Энчестер. Он знал местные крестьянские поверья, дикость и неправдоподобие которых превосходили воображение любого романиста. Конечно, сам Норрис не воспринимал их всерьез, но они заинтересовали моего сына и дали богатую пищу для его писем мне. Именно эти легенды пробудили во мне интерес к нашим заокеанским корням, и я решил приобрести и реставрировать наш семейный замок, который Норрис показал Альфреду во всей его живописной заброшенности и предложил выкупить у его дяди, тогдашнего владельца, за удивительно скромную сумму.
Я купил Эксем-Прайори в 1918 году, но планы по его реставрации мне пришлось отложить, так как мой сын вернулся с войны инвалидом. Те два года, которые он прожил, я был настолько поглощен заботами о его здоровье, что даже передал партнерам ведение своих дел.
В 1921 году я остался один, без семьи и без жизненной цели, на пороге старости и решил посвятить оставшиеся годы своим новоприобретенным владениям В декабре я съездил в Энчестер и познакомился с капитаном Норрисом, пухлым дружелюбным молодым человеком, который хранил память о моем сыне и предложил мне помощь в сборе сведений и преданий, необходимых для восстановительных работ. Сам Эксем-Прайори не произвел на меня особого впечатления — теснящееся на краю пропасти скопище древних руин, покрытых лишайниками и птичьими гнездами и лишенных полов и какой-либо отделки, кроме голого камня стен.
Лишь постепенно передо мной вырисовывался образ величественного здания, покинутого моими предками триста лет назад. Я начал нанимать рабочих для реставрации. Каждый раз мне приходилось искать их за пределами селения, поскольку жители Энчестера относились к зданию с невообразимым страхом и ненавистью. Эти настроения касались как самого замка, так и его старинных обитателей, и каким-то образом передавались даже рабочим, нанятым на стороне, вызывая их дезертирство.
Сын рассказывал мне, что, когда он был в Энчестере, его избегали только за то, что он — де ла Поэр. Нечто подобное я ощущал на себе, пока не смог убедить крестьян, что почти ничего не знаю о своих предках. Даже после этого они продолжали недолюбливать меня, и собирать их предания я мог только через Норриса. Похоже, люди не могли простить того, что я собираюсь восстановить ненавистный им замок, который они — обоснованно или нет — считали не чем иным, как логовом злых духов и оборотней.
Анализируя собранные Норрисом легенды и дополнив их свидетельствами изучавших развалины специалистов, я пришел к выводу, что Эксем-Прайори стоял на месте очень древнего храма друидической или додруидической эпохи. Мало кто сомневался, что здесь совершались неописуемые обряды, и сохранились малоприятные истории о слиянии этих обрядов с культом Кибелы, занесенным римлянами.
На подвальной кладке сохранились надписи, безошибочно читавшиеся как “DIV… OPS… MAGNA МАТ…” — это свидетельствовало о культе Великой Матери, темное поклонение которой тщетно запрещалось римским гражданам. Как доказали раскопки, Энчестер был лагерем Третьего легиона Августа, и именно там процветал храм Кибелы, а толпы верующих исполняли безымянные ритуалы под руководством фригийского жреца. Легенда гласит, что падение старой религии не прекратило оргии в замке, а жрецы перешли в новую веру, не изменив своего образа жизни. Тайные церемонии не прекратились и после падения римского владычества; некоторые из саксов восстановили разрушенный храм и придали ему сохранившийся доселе облик, основав там центр некоего культа, которого боялись во всех семи англосакских королевствах. Около 1000 года нашей эры Эксем-Прайори упоминается в летописи как мощный каменный монастырь, принадлежащий странному и могущественному монашескому ордену и окруженный обширными садами, которые не нуждались в изгороди, поскольку окрестное население панически боялось к ним приближаться. Монастырь не был разрушен викингами, но после норманнского завоевания он, должно быть, пришел в упадок, поскольку в 1261 году Генрих III беспрепятственно передал замок в дар моему предку Гилберту де ла Поэру, первому барону Эксемскому.
До той поры репутация нашего рода была чиста, но потом случилось нечто странное. В одной из хроник некий де ла Поэр упоминается как “проклятый Господом в 1307 году”, а в народных преданиях замок, построенный на месте древнего храма и монастыря, прослыл зловещим и страшным местом. Эти предания были способны напугать кого угодно, и страх еще более усиливался множеством недомолвок и мрачных намеков. Они представляли моих предков демоническими отродьями, рядом с которыми Жиль де Рец и маркиз де Сад показались бы робкими юнцами, и возлагали на них вину за случавшиеся на протяжении нескольких поколений исчезновения людей.
Самыми отрицательными персонажами легенд были сами бароны и их прямые наследники, о которых ходило больше всего зловещих слухов. Если кто-либо из них и тяготел к добру, то он неизменно умирал, быстро и таинственно, уступая место очередному злодею. Казалось, у баронов Эксемов был свой собственный тайный культ, открытый лишь некоторым членам семьи и руководимый главой рода. Строился он, по всей видимости, не столько на кровном родстве, сколько на общих наклонностях, ибо к нему принадлежали и люди, вошедшие в семью извне. Например, леди Маргарет Тревор из Корнуолла, жена Годфри, второго сына пятого барона Эксема, стала пугалом для детей по всей округе, и зловещие баллады о женщине-демоне до сих пор поются недалеко от границ Уэльса. В балладах упоминается, хотя и по другому поводу, ужасная история леди Мэри де ла Поэр, вышедшей замуж за герцога Шрусфилда и вскоре после свадьбы убитой им и его матерью. Священник, которому они признались в том, чего не рассказали больше никому, благословил убийц и отпустил им грехи.
Все эти мифы и баллады, типичные плоды грубых суеверий, всерьез задевали меня. Особенно досадным было их стойкое недоверие к моему роду, уходящее далеко в глубь веков. Однако я не мог не сопоставить эти темные предания о моих предках с известным мне скандалом, касающимся моего ближайшего родственника, юного кузена Рэндольфа Делапора из Карфакса, который после войны в Мексике сблизился с неграми и стал жрецом вуду.
Значительно меньше меня волновали туманные истории о воплях и стонах в пустой, продуваемой ветрами долине под известняковой скалой, о кладбищенском зловонии, поднимающемся оттуда после весенних дождей, о визжащей белой твари, которая кинулась однажды под ноги лошади сэра Джона Клейва, когда он ехал ночью по пустынному полю, и о слуге, который сошел с ума, заглянув однажды в замок среди бела дня. Это были обычные сказки о привидениях, а я в то время еще оставался убежденным скептиком. Сложнее было отбросить рассказы о пропавших крестьянах, хотя в средние века такое не было редкостью. Смерть могла быть расплатой за чрезмерное любопытство, и не одна отрубленная голова красовалась на срытых теперь бастионах Эксем-Прайори.
Некоторые легенды были настолько живописны, что я пожалел, что в молодости не изучал сравнительную мифологию. Например, одно поверье объясняло обилие разводимых в садах замка кормовых овощей тем, что они служили пищей оборотням с крыльями летучих мышей, которые каждую субботу слетались туда на шабаш. Но самым невероятным было предание о крысах — о полчище гнусных паразитов, которые лавиной вырвались из замка три месяца спустя после трагедии, обрекшей его на запустение. Эта тощая, грязная, ненасытная орда сметала все на своем пути и сожрала в округе всех кур, кошек, собак, поросят, овец и даже двух несчастных людей, прежде чем ее ярость утихла. Достопамятное нашествие грызунов, опустошившее деревню и посеявшее страх в сердцах ее жителей, породило свой собственный цикл мифов.
Все это было мне известно, когда я со старческим упрямством взялся за восстановление обители предков. Не следует воображать, что эти сказки хоть сколько-нибудь повлияли на мое нынешнее психическое состояние. К тому же меня постоянно поддерживали капитан Норрис и помогавшие мне ученые. Через два года задача была выполнена, и я осматривал просторные комнаты, обитые дубовыми панелями стены, сводчатые потолки, стрельчатые окна и широкие лестницы с гордостью, которая компенсировала громадные расходы на реставрацию.
Все черты средневековья были тщательно сохранены, и современные детали превосходно подошли к старинным стенам и фундаментам. Дом моих предков был восстановлен, и теперь я мечтал оправдать в глазах округи репутацию древнего рода, последним представителем которого я был. Я намеревался поселиться здесь и доказать всем, что де ла Поэру (ибо я восстановил первоначальное написание нашей фамилии) совсем необязательно быть злодеем. Моя жизнь обещала стать приятной еще и потому, что, несмотря на средневековую внешность, все интерьеры Эксем-Прайори были совершенно новыми, свободными и от древних паразитов, и от призраков прошлого.
Как уже говорилось, я переехал в замок 16 июля 1923 года, взяв с собой семерых слуг и девятерых кошек — последних существ, к которым я испытывал привязанность. Самого старого кота, семилетнего Негра, я привез с собой из Болтона, штат Массачусетс, а остальными обзавелся, пока жил в семье капитана Норриса во время реставрации замка.
Пять дней наша жизнь протекала в совершенном спокойствии, и я занимался в основном систематизацией сведений о нашей семье. Я сумел получить довольно подробный отчет о последней здешней трагедии и бегстве Уолтера де ла Поэра, который, по моему предположению, и был содержанием конверта, пропавшего во время пожара в Карфаксе. Выходило, что моего предка не без оснований обвиняли в убийстве во сне всех обитателей замка, кроме четверых доверенных слуг. За две недели до случившегося он сделал некое шокирующее открытие, изменившее весь его образ мыслей, но оставшееся не известным никому, кроме, может быть, слуг, которые помогли ему в осуществлении кровавого замысла и впоследствии бежали неведомо куда.
Эту преднамеренную резню, жертвами которой стали его отец, три брата и две сестры, местные крестьяне охотно простили, а служители закона отнеслись к ней так спокойно, что виновнику удалось ускользнуть в Вирджинию безо всякого вреда для жизни и даже для чести. По общему мнению, он очистил землю от некоего древнего проклятия. Я с трудом мог предположить, какое открытие толкнуло его на столь ужасный поступок. Зловещие предания о своей семье были, без сомнения, известны Уолтеру де ла Поэру с самого детства и вряд ли могли так сильно повлиять на него. Быть может, он стал свидетелем какого-то жуткого древнего обряда или отыскал в самом замке либо его окрестностях некий пугающий символ? В Англии его помнили тихим, скромным юношей, в Вирджинии же он оставлял впечатление человека пугливого и осторожного, но никак не жестокого. В дневнике одного знатного путешественника, Френсиса Харли из Бельвью, он описан как образец чести, достоинства и такта.
22 июля произошел первый странный случай, оставленный тогда почти без внимания, но приобретший важное значение в свете последующих событий. Происшествие было довольно незначительным, и странно, что его вообще заметили в тех обстоятельствах; я уже упоминал, что поселился в замке, где было новым все, кроме каменных стен, в окружении разумных и здравомыслящих слуг, и всякая мнительность казалась мне абсурдной.
В тот раз я обратил внимание, что мой старый черный кот, чьи повадки я хорошо знал, казался неестественно встревоженным и беспокойным. Он нервно бегал из комнаты в комнату и постоянно обнюхивал стены, оставшиеся от старинного здания. Я понимаю, как банально это звучит — словно неизменная собака в готическом романе, которая всегда рычит перед тем, как ее хозяин видит привидение, — но не могу подавить в себе этих воспоминаний.
На следующий день слуга пожаловался, что все кошки в замке ведут себя беспокойно. Он явился в мой кабинет, обширную комнату на втором этаже с арочными сводами, панелями из темного дуба и трехстворчатым готическим окном, глядящим в пустынную долину под известняковой скалой. Я тут же припомнил, как Негр крался вдоль западной стены и скреб когтями новые панели, покрывающие старую каменную кладку.
Я ответил слуге, что, должно быть, камни под панелями испускают запахи или испарения, неуловимые для людей, но воздействующие на чуткое обоняние кошек даже через деревянную преграду. Я действительно так думал, и когда слуга заговорил о наличии мышей или крыс, я возразил, что их не было здесь триста лет, и даже полевые мыши не могли бы сюда забраться. В тот же день я заехал к капитану Норрису, и он заверил меня, что полевые мыши ни в коем случае не стали бы проникать в каменный замок столь странным образом.
Тем вечером, отдав обычные распоряжения камердинеру, я удалился в спальню западной башни, которую выбрал для себя. Из кабинета в нее вели старинная каменная лестница и короткая галерея, отделанная заново. Сама спальня была круглой, с высоким потолком и стенами, украшенными не деревянными панелями, а гобеленами, которые я сам выбрал в Лондоне.
Впустив в комнату Негра, я закрыл тяжелую готическую дверь, разделся при свете электрической лампы, искусно имитирующей канделябр, потом выключил свет и улегся на резном ложе под балдахином, в то время как кот занял свое законное место у меня в ногах. Полог я не задернул и лежал, глядя в узкое окошко. В небе догорала заря, и ажурные узоры окна образовывали причудливый узор.
Должно быть, некоторое время спустя я заснул, поскольку помню, что вернулся из царства довольно странных снов, когда кот резко вскочил со своего уютного места. В тусклом свете зари я видел его силуэт — голова вытянута вперед, передние лапы опираются на мои лодыжки, задние напряжены. Он не отрываясь смотрел в какую-то точку на стене западнее окна, где мои глаза ничего не видели, но тем не менее туда оказалось обращенным все мое внимание.
Приглядевшись, я понял, что кот волновался не напрасно. Не могу сказать, действительно ли драпировки на стенах двигались, но в ту минуту мне казалось, что это так. В чем я могу поклясться, так это в том, что за ними я слышал тихую отдаленную возню крыс или мышей. Через мгновение кот прыгнул на один из гобеленов и своим весом обрушил его на пол, обнажив древний камень стены, там и сям подлатанной реставраторами, но не открыв никаких следов надоедливых грызунов.
Неф начал бегать вдоль стены, царапая когтями упавший гобелен и пытаясь время от времени просунуть лапу между стеной и дубовым полом. Он ничего не нашел и нехотя вернулся ко мне на кровать. Я так и не двинулся с места, но заснуть уже не мог.
Утром я опросил всех слуг, но никто не заметил ничего странного; только кухарка вспомнила, что кот, спавший у нее в комнате на подоконнике, среди ночи вдруг завопил, разбудив ее, а потом выскочил в открытую дверь и побежал вниз по лестнице. Я проспал до обеда, а потом поехал к капитану Норрису, который чрезвычайно заинтересовался моим рассказом. Эти происшествия — столь же незначительные, сколь и необычные, — будили его воображение, и он тут же припомнил некоторые местные легенды. Мы оба были озадачены присутствием крыс, и Норрис дал мне крысиный яд и несколько мышеловок, которые я по возвращении велел слугам расставить по всему замку.
Заснул я рано, чувствуя сильную усталость, но меня мучили страшные сны. С большой высоты я смотрел в полутемный грот, где, по колено в грязи, белобородый демон-пастух пас каких-то раздутых, дряблых зверей, вид которых вызвал у меня неописуемое отвращение. Затем он остановился, кивнув кому-то головой, и тут же огромная стая крыс хлынула в смрадную пропасть, чтобы пожрать и зверей, и их пастуха.
От того кошмара меня пробудили движения Негра, который, как обычно, спал у меня в ногах. В этот раз мне были понятны и его шипение, и страх, заставивший его запустить когти в мою щиколотку, — со всех сторон доносились отвратительные звуки копошащихся за стенами огромных голодных крыс. Зари в небе не было, я не мог разглядеть, шевелятся ли повешенные вновь драпировки, и поэтому поспешил включить свет.
При свете лампы я увидел, что все гобелены сверху донизу ходят ходуном в зловещем танце, напоминающем пляску смерти. Почти сразу же это движение прекратилось вместе со звуками. Вскочив с кровати, я схватил металлическую грелку с углями и ее длинной ручкой приподнял угол гобелена, чтобы поглядеть, что за ним скрывается. Там не было ничего, кроме оштукатуренной каменной стены, и даже кот перестал нервничать, реагируя на присутствие чужаков. Осмотрев поставленную в спальне мышеловку, я увидел, что она захлопнулась, но никаких следов пленников не было.
О том, чтобы снова лечь спать, не могло быть и речи, и поэтому я, взяв свечу, открыл дверь и вместе с Негром пошел по галерее к лестнице, ведущей в мой кабинет. Не успели мы приблизиться к каменным ступеням, как Негр рванулся вперед и исчез. Когда я сам спускался по ступенькам, то сразу же услышал внизу звуки, в природе которых не могло быть никаких сомнений.
Дубовые панели кишели крысами, и Неф метался возле них с яростью охотника, упустившего добычу. Спустившись вниз, я зажег свет, но на этот раз шум не прекратился. Крысы продолжали свое шуршание, топая с такой силой и настойчивостью, что я сумел определить направление их движения. Эти твари в невообразимом количестве совершали колоссальную миграцию откуда-то сверху вниз, на вообразимую или невообразимую глубину.
Я услышал шаги в коридоре, и в следующий миг тяжелую дверь отворили двое слуг. Оказалось, что все остальные кошки по неизвестной причине пришли в дикое возбуждение, а потом рванулись вниз по лестнице и сейчас мяукали и скреблись у двери в подвал. Я спросил, не слышали ли слуги крыс, но они ответили отрицательно. Я уже собирался обратить их внимание на звуки за панелями, как вдруг они внезапно стихли.
В сопровождении слуг я спустился к двери в подвал, но кошки уже разбежались. Я решил обследовать подземелье позже, а пока ограничился осмотром мышеловок Все они сработали, но все оказались пустыми. До утра я просидел в раздумьях в кабинете, отмечая, что звуки слышали только кошки и я, и припоминая все известные мне легенды о замке, в котором я поселился. До полудня я дремал в библиотеке в уютном кресле, которое не стал изгонять в угоду средневековым интерьерам. После этого я позвонил капитану Норрису с тем, чтобы он приехал и помог обследовать подвал.
Мы не нашли ничего примечательного, хотя не могли скрыть дрожь при мысли, что этот подземный склеп был возведен руками римлян. Низкие арки и массивные столбы были подлинно римскими — не убогими подражаниями грубых саксов, но гармоничными и стройными постройками эпохи цезарей. На стенах было множество уже описанных археологами надписей, например: “P.GETAE. PROP… TEMP… DONA…” или “L.PRAEG… VS… PONTIFI… ATYS”.
При упоминании об Атисе я вздрогнул, вспомнив, что читал у Катулла о жутких обрядах в честь этого восточного божества, чей культ соединился с почитанием Кибелы. При свете фонарей мы с Норрисом без особого успеха попытались разобрать полустершиеся рисунки на прямоугольных каменных блоках, служивших алтарями. Мы вспомнили, что один из рисунков, похожий на солнце с лучами, ученые датировали доримским периодом, предположив, что алтари были взяты римскими жрецами из более древнего храма коренных жителей, стоявшего на этом месте. Мое внимание привлекли бурые пятна на одном из алтарей. Состояние поверхности самого большого из них в центре помещения указывало, что на нем разводили огонь — вероятно, для сжигания жертв.
Так выглядел склеп, у дверей которого скреблись кошки и где мы с Норрисом теперь решили провести ночь. Слуги снесли вниз диваны, и им было приказано не обращать внимания на ночную беготню кошек. Нефа мы взяли с собой, как из-за его чутья, так и просто за компанию. Мы решили закрыть тяжелую дубовую дверь, сработанную на манер средневековой, но с отверстиями для вентиляции, после чего зажгли фонари и стали ждать.
Подземелье в основании замка было очень глубоким — его фундамент, вероятно, уходил вглубь известняковой скалы, нависавшей над долиной. Я не сомневался, что неизвестно откуда взявшиеся крысы стремились именно туда, хотя и не мог объяснить, с какой целью. Пока мы лежали в ожидании, я временами погружался в сон, от которого меня пробуждали нервные движения кота.
Мои сны в достаточной степени походили на тот кошмар, что привиделся мне предыдущей ночью. Я снова видел полутемный грот и пастуха с его копошащимися в грязи раздутыми зверями, но в этот раз все детали сна словно приблизились, были видны отчетливее. Я разглядел расплывшиеся черты одного из животных и пробудился с таким криком, что Негр прыгнул в сторону, а бодрствовавший капитан Норрис громко рассмеялся. Он смеялся бы еще больше — или, может быть, меньше, — узнай он причину моего крика. Но я мало что помню из дальнейшего — предельный ужас иногда поражает память весьма кстати.
Норрис отвлек меня от кошмара, слегка похлопав по плечу и предложив прислушаться к кошкам. Из-за закрытой двери доносились душераздирающее мяуканье и скрежет когтей, в то время как Негр, не обращая внимания на сородичей снаружи, метался вдоль голых каменных стен, за которыми слышалось то же столпотворение кишащих крыс, которое разбудило меня предыдущей ночью.
Я почувствовал нарастающий ужас, поскольку это была аномалия, не поддающаяся никакому нормальному объяснению. Крысы, если только они не были плодом безумия, охватившего меня заодно с кошками, шуршали и скреблись внутри римских стен, которые я считал сделанными из монолитных известняковых блоков. Но даже если это было так, если там были живые существа, то почему Норрис не слышит их отвратительной возни? Почему он обращает все свое внимание на Нефа и кошек снаружи и не догадывается, чем вызвано их поведение?
К тому времени, как я со всей возможной рациональностью сумел рассказать Норрису о звуках, которые я, как мне казалось, слышал, шум постепенно утих. Он удалялся куда-то вниз, вглубь, ниже всех возможных подвалов, пока мне не показалось, что вся скала под нами заполнилась копошащимися крысами. Норрис не проявил скептицизма, как я опасался, а напротив, выслушал меня внимательно. Он жестом показал мне, что и кошки за дверью стихли, как будто потеряли след крыс; однако Негр вновь пришел в возбуждение и теперь бешено царапал основание алтаря в центре склепа, к которому диван Норриса стоял ближе, чем мой.
Мой страх перед непостижимым в этот момент достиг пика. Происходило нечто невероятное, и я видел, что капитан Норрис, куда более молодой, здоровый и материалистичный, чем я, тоже был не на шутку встревожен — возможно, потому, что всю жизнь слушал местные легенды. Какое-то время мы в бездействии наблюдали за старым черным котом, который с угасающей настойчивостью царапал основание алтаря, время от времени обращаясь ко мне с требовательным мяуканьем, с помощью которого он обычно добивался внимания.
Норрис перенес фонарь поближе к алтарю, изучая место, которое царапал Негр; потом молча опустился на колени и стал соскребать старые лишайники, за столетия наросшие на соединении массивной доримской плиты с мозаичным полом. Он ничего не нашел и уже хотел оставить свои усилия, когда я заметил одно простое обстоятельство, заставившее меня задрожать, хотя оно было лишь подтверждением того, что я уже подозревал.
Я сказал об этом Норрису, и некоторое время мы в изумлении, сменившимся восторгом открытия, наблюдали неоспоримый феномен — пламя фонаря, поставленного около алтаря, слабо, но заметно отклонялось в сторону, как бывает при сквозняке. Струя воздуха, несомненно, исходила из щели между полом и алтарем, из которой Норрис выскреб лишайники.
Остаток ночи мы провели в ярко освещенном кабинете, в возбуждении планируя дальнейшие действия. Одного только открытия, что под древней римской кладкой существует еще одно, глубочайшее подземелье, не обнаруженное никем из работавших здесь за триста лет археологов, было бы достаточно, чтобы взволновать человека — даже если оставить в стороне зловещие легенды. Возбужденное сознание подсказывало два выхода, и мы терзались сомнениями, что нам делать — прекратить поиски и навсегда оставить замок во власти старинных суеверий или дать волю нашей страсти к приключениям и смело устремиться навстречу ужасам, которые могут поджидать нас в неведомых безднах.
К утру мы решились на компромисс: поехать в Лондон, набрать группу профессиональных археологов и ученых и с их помощью раскрыть тайну. Следует отметить, что прежде чем покинуть подземелье, мы безуспешно пытались сдвинуть с места алтарь, за которым мы разглядели дверь в пугающую неизвестность. Увидеть, какие тайны скрываются за этой дверью, предстояло людям более сведущим, чем мы.
Мы с капитаном Норрисом долгое время провели в Лондоне, излагая наши факты, соображения и легенды пяти авторитетным ученым, на которых можно было положиться в том случае, если в ходе дальнейших исследований всплывут какие-либо неприглядные семейные тайны. Мы увидели, что они не расположены высмеивать нас, но, напротив, выражают крайний интерес и искреннее сочувствие. Нет необходимости упоминать все имена, но могу назвать, например, сэра Уильяма Бринтона, чьи раскопки в Троаде в те времена стали известны всему миру. Когда мы все ехали на поезде в Энчестер, я вдруг почувствовал, что стою на пороге ужасных открытий. Возможно, это чувство было усилено охватившей многих американцев скорбью из-за безвременной смерти президента по другую сторону океана.
Вечером 7 августа мы прибыли в Эксем-Прайори и узнали, что в наше отсутствие ничего необычного не произошло. Кошки, включая старого Негра, были совершенно спокойны, и ни одна мышеловка не сработала. К исследованиям мы собирались приступить на следующий день, в ожидании которого я разместил гостей по комнатам.
Сам я, как всегда, удалился вместе с Негром в свою спальню в башне. Заснул я быстро, но тут же меня одолели кошмары. Мне снилось римское празднество, наподобие описанного Петронием пира Тримальхиона, где на большом закрытом блюде покоилось нечто страшное. Потом опять появился проклятый пастух с грязным стадом в полутемном гроте. Пробудился я поздно, уже наступил день, и дом был полон мирных звуков. Крысы, настоящие или мнимые, меня не потревожили, и Негр еще крепко спал. Спустившись вниз, я увидел, что во всем доме царит спокойствие. Один из исследователей, психолог Торнтон, довольно нелепо попытался объяснить установившийся покой тем, что определенные силы уже показали мне то, что я должен был увидеть.
Все было готово к работе, и в одиннадцать часов утра наша группа из семи человек, вооруженная мощными электрическими фонарями и специальным инструментом, спустилась в подвал и закрыла за собой дверь. Ученые решили взять с собой Негра, полагаясь на его чутье в случае встречи с крысами. Мы бегло осмотрели римские надписи и украшения алтаря, так как трое из ученых их уже видели, а прочие читали их описание. Все внимание было обращено на центральный алтарь, и уже через час сэр Уильям Бринтон смог отодвинуть его в сторону, приведя в действие какой-то непонятный противовес.
Если бы мы не были подготовлены, то открывшееся жуткое зрелище привело бы нас в ужас. Через квадратный люк в мозаичном полу мы увидели лестницу с такими истертыми ступенями, что они почти сливались в ровную пологую поверхность. Вся лестница была усыпана человеческими костями. Позы сохранившихся скелетов выражали панический ужас, многие были обглоданы грызунами, а черепа указывали на явный идиотизм или обезьяноподобие их обладателей.
Вниз от страшных ступеней уходил туннель, похоже, пробитый в твердой скале и обеспечивающий приток воздуха. Это был не внезапный затхлый порыв из открытого склепа, а постоянное прохладное дуновение, в котором чувствовалась свежесть. Чуть помедлив, мы с содроганием принялись расчищать проход. Именно в тот момент сэр Уильям, осмотрев иссеченные стены, сделал странное заключение, что туннель, судя по направлению стесов, был пробит снизу.
Теперь я должен быть осторожным и тщательно подбирать слова. Прошагав несколько ступенек по обглоданным костям, мы увидели впереди свет — не мистическое фосфорное свечение, а нормальный дневной свет, который не мог проникнуть ниоткуда, кроме неизвестных расщелин в известняковой скале, на которой стоял замок. В том, что эти отверстия не были найдены ранее, нет ничего удивительного: долина совершенно необитаема, а скала, нависающая над ней под углом, столь высока, что осмотреть ее целиком под силу только альпинисту. Еще через несколько шагов у нас буквально перехватило дыхание от нового кошмара; настолько буквально, что Торнтон упал в обморок на руки застывшего без движения соседа, Норрис, пухлые щеки которого вдруг побелели и обвисли, дико закричал, а я издал что-то вроде хрипа или шипения и закрыл глаза.
Тот, кто стоял за мной — единственный, чей возраст был сравним с моим, — безжизненным голосом простонал: “О Боже!”. Из семерых мужчин только сэр Уильям Бринтон сохранил самообладание, хотя шел во главе группы и увидел это зрелище первым.
Это был полутемный грот гигантских размеров, простиравшийся дальше, чем охватывал взгляд; целый подземный мир беспредельных тайн и ужасающих догадок. Здесь возвышались здания и другие сооружения разных эпох — одним пораженным взглядом я мог охватить примитивный каменный могильник, варварский круг монолитов, римское строение с низким куполом, грубую саксонскую хижину, древнеанглийскую деревянную постройку. Но все это меркло на фоне жуткого зрелища, которое представляла собой поверхность пещеры. От основания лестницы начинались безумные нагромождения костей, человеческих или столь же похожих на человеческие, как те, что мы видели на ступенях. Эти белесые груды напоминали морские волны; некоторые кости валялись отдельно, другие еще образовывали скелеты, позы которых указывали на демоническую ярость — перед смертью эти существа или отбивались от нападения, или с кровожадными намерениями хватали других.
Доктор Траск, антрополог, начал обследовать черепа и озадаченно признал неизвестный ему деградировавший тип. Большинство из них по степени эволюции стояли гораздо ниже пилтдаун-ского человека, хотя по всем признакам принадлежали людям. Черты некоторых черепов говорили о более высокой стадии развития, а отдельные представляли собой высокоразвитый современный тип. Все кости были обглоданы — большей частью крысами, хотя на некоторых виднелись отпечатки человеческих зубов. Вперемешку с ними валялись тонкие косточки крыс — павших бойцов армии, завершившей древнюю битву.
Удивительно, но после всех ужасающих открытий этого дня мы были живы и даже сохранили рассудок. Ни Гофман, ни Поисманс не смогли бы измыслить сцены более невероятной, более отталкивающей или более пугающей, чем этот полутемный грот, через который мы пробирались всемером. На каждом шагу делая новые страшные открытия, мы старались не думать о том, что творилось в этой преисподней триста или тысячу, или две тысячи, или десять тысяч лет назад. Несчастный Торнтон снова упал в обморок, когда Траск сказал, что, судя по скелетам, многие люди здесь передвигались на четвереньках на протяжении двадцати или более поколений.
Ужас громоздился на ужас, когда мы начали исследовать строения. Четвероногих людей, среди которых порой попадались и двуногие, содержали в каменных загонах, откуда они потом вырвались, гонимые голодом или страхом перед крысами. Их были целые стада, питавшиеся, очевидно, кормовыми овощами, остатки которых еще гнили в силосных ямах на дне каменных закромов, более древних, чем Рим. Теперь я понял, зачем моим предкам были нужны такие огромные сады, — о Боже, если бы я мог забыть это! Не нужно было спрашивать и о том, для чего предназначались людские стада.
Сэр Уильям, стоя с фонарем в римской постройке, вслух переводил надписи, говорящие о самом немыслимом ритуале, о котором я когда-либо слышал, и рассказывал об особой диете жрецов доисторического культа, который после соединился с культом Кибелы. Норрис, проведший годы в окопах, не смог устоять на ногах, когда вышел из английского дома. Это была одновременно бойня и кухня, как он и предполагал, — но видеть в таком месте привычную английскую утварь и читать там английские надписи, последняя из которых относилась к 1610 году!.. Я не смог войти в этот дом, в котором кипела дьявольская работа, пресеченная лишь кинжалом моего предка Уолтера де ла Поэра.
Я отважился войти в низкое саксонское строение с отвалившейся дубовой дверью, где нашел ужасный ряд из десяти каменных клеток с проржавевшими решетками. В трех из них были узники — скелеты высокой степени эволюции, на пальце у одного из них я обнаружил перстень с печатью, на которой красовался герб нашего семейства. Сэр Уильям нашел более древний каземат под римским зданием, но там камеры были пусты. Под ними виднелась узкая каменная крипта с аккуратно разложенными кучками костей. На некоторых из них были вырезаны богохульные параллельные надписи на латинском, греческом и фригийском языках.
Тем временем доктор Траск вскрыл один из доисторических могильников и извлек черепа, напоминавшие человеческие ненамного больше, чем череп гориллы, а также несколько табличек с вырезанными на них иероглифами. Среди всего этого кошмара спокойствие сохранял один мой кот. Увидев, как он невозмутимо уселся на куче костей, я подумал о том, какие тайны могут хранить его желтые глаза.
Осмыслив до некоторой степени пугающие открытия, сделанные в этом сумеречном гроте, о котором меня предупреждал мой вещий сон, мы направились к тем бескрайним глубинам пещеры, куда не пробивался ни один луч света из отверстий в скале. Мы никогда уже не узнаем, какие темные стигийские миры скрываются там, ибо было решено, что эти тайны опасны для человечества. Удивительных открытий хватало и вблизи; первые же несколько шагов явили нам ряды бездонных ям, в которых обычно пировали крысы. Когда ямы вдруг перестали пополняться, армия грызунов сначала взялась за живых узников подземелья, а после вырвалась из замка в той оргии опустошения, которую никогда не забудут местные крестьяне.
О Боже! Эти черные провалы, полные расщепленных, объеденных костей и вскрытых черепов! Эти кошмарные рвы, за бессчетные столетия ужаса переполнившиеся костями питекантропов, кельтов, римлян и англичан! Одни из них оказались забиты доверху, и определить их глубину было невозможно. Другие зияли пропастью, непреодолимой для света наших фонарей, и их населяли неведомые страхи. Я подумал о бедных крысах, угодивших в эти разверстые ловушки в своих скитаниях по этому мрачному Тартару.
Один раз моя нога едва не соскользнула в такую бездну, и я пережил момент животного страха. Я, должно быть, простоял там долгое время, потому что рядом уже не было никого, кроме пухлого капитана Норриса. Тут откуда-то из этой чернильной бескрайней глубины донесся звук, показавшийся мне знакомым. Мой черный кот рванулся туда, в неведомую бездну, как крылатое египетское божество. Не отставал и я; через секунду я уже слышал жуткие звуки, с которыми эти дьявольские крысы пробивали себе путь к новым ужасам, готовясь увести меня к пещерам в самом центре Земли, где безликий и безумный бог Ньярлатхотеп завывает в темноте под несмолкающую музыку двух раздутых идиотов-флейтистов.
Мой фонарь разбился, но я продолжал бежать. Я слышал голоса, крики и эхо, но все заглушали эти гнусные предательские звуки. Они поднимались и поднимались, как окоченевший раздутый труп поднимается по маслянистой глади реки, что течет под бесконечными ониксовыми мостами к черному отравленному морю.
Что-то наскочило на меня — мягкое и пухлое. Должно быть, это крысы; вязкая, плотная, алчная масса, пожирающая мертвых и живых… Почему бы крысам не сожрать де ла Поэра, раз де ла Поэры ели запретную пищу?.. Война сожрала моего мальчика, черт бы их всех побрал… А янки сожрали Карфакс вместе с моим дедом и его секретом… Нет, нет, я не тот дьявольский пастух в полутемном гроте! И лицо одного из раздутых животных не было пухлым лицом Эдварда Норриса! Кто сказал, что я — де ла Поэр? Норрис жив, а моего мальчика нет… Почему Норрису принадлежат земли де ла Поэров?.. Это вуду, говорю вам… это пятнистая змея… Проклятый Торнтон, я отучу тебя падать в обморок от того, что делает наша семья. Это же кровь, ты, смерд, да будет ведом тебе ее вкус… Кто посмеет посягать на наши права?.. О Великая Матерь, Великая Матерь!.. Атис!.. Диа ад агад ад аодаун… агус бас дунах орт! Донас Долас орт, агус лет-са!.. унгл… унл… ррл… шшш…
Они говорят, что я выкрикивал все это, когда через три часа они нашли меня в темноте, нашли вцепившимся в полусъеденное тело капитана Норриса, рядом с моим котом, пытавшимся вцепиться мне в горло. Теперь они взорвали Эксем-Прайори, забрали моего Нефа и заперли меня в этой комнате с решетками, где все пугливо шепчутся о моей наследственности и подсознании. Торнтон — в соседней комнате, но они не дают мне говорить с ним. Еще они скрывают от меня большинство фактов о том, что случилось в замке. Когда я говорю о бедняге Норрисе, они обвиняют меня в немыслимом преступлении, но они должны знать, что это сделал не я. Они должны знать, что это крысы, шныряющие, шмыгающие крысы, чей топот вечно не дает мне спать, дьявольские крысы, которые бегают за обшивкой этой комнаты и зовут меня к ужасам еще страшнее тех, что я пережил, крысы, которых никто из них не слышит, крысы, крысы в стенах.
1924 

© Перевод В.Эрлихмана, 2003.

Роберт Говард
В лесу Вильфор

Солнце зашло, и гигантские тени окутали лес. В зловещем сумраке летнего вечера я увидел, что тропинка ведет в глубь чащи, теряясь среди могучих деревьев. Я содрогнулся и оглянулся в безотчетном страхе. От последнего селения меня отделяли многие мили, следующее — за многие мили впереди.
Я шел вперед, осматриваясь по сторонам и вглядываясь в темноту позади. Часто я замирал на месте, сжимая эфес шпаги, когда звук сломанной ветки выдавал присутствие лесного зверька. Или это был не зверь?
Но тропинка вела вперед, и я шел вперед, ибо другого пути не было.
Шагая в лесной темноте, я сказал себе: “Если не буду следить за собой, мои мысли могут предать меня, внушив то, чего нет. Что может быть в этом месте живого, кроме обычных лесных тварей, оленей и прочего зверья? Все глупые выдумки этого мужичья, чума их возьми!”.
Так я шел, и ночная мгла охватила все вокруг. На небе зажглись звезды, листья деревьев шептали что-то под дуновением ветерка. Неожиданно впереди, совсем рядом, там, где тропинка сворачивала, кто-то негромко запел. Слов я не смог разобрать, певец произносил их со странным акцентом, как чужеземец-язычник.
Я укрылся за стволом огромного дерева, и лоб мой покрылся холодным потом. Наконец показался тот, кто пел, его длинная тощая фигура неясно возникла на фоне ночного леса. Я пожал плечами. Человека я не страшился. Я прыгнул вперед, угрожающе подняв шпагу.
— Стой!
Он не выказал удивления или страха.
— Прошу, обходись осторожно со своим клинком, друг, — произнес он. Немного пристыженный, я опустил шпагу.
— Я впервые в этом лесу, — промолвил я извиняющимся тоном. — Я слышал рассказы о бандах разбойников. Прошу простить меня. Где лежит путь на Вильфор?
— Ах, черт побери, вы только что прошли мимо, — отвечал он. — Надо было свернуть направо. Я сам иду туда. Если вам не претит моя компания, я покажу вам путь.
Я стоял в нерешительности. Но откуда эта странная нерешительность?
— О, конечно. Я — де Монтур, из Нормандии.
— А меня зовут Каролус де Люп.
— Не может быть! — Я отшатнулся. Он недоуменно посмотрел на меня.
— Прошу прощения, — произнес я, — но у вас странное имя. Ведь “люп” означает “волк”?
— Члены моего рода всегда славились охотничьим мастерством, — ответил он. Я вспомнил, что он не подал руки, когда мы здоровались.
— Извините, что так невежливо уставился на вас, — сказал я, когда мы шли вниз по тропинке. — Я не могу разглядеть вашего лица в темноте.
Мне показалось, что он смеется, хотя от него не исходило ни единого звука.
— Оно ничем не примечательно, — ответил он.
Я шагнул ближе, а затем отпрыгнул. Я почувствовал, как шевелятся волосы у меня на голове.
— Маска! — воскликнул я. — Зачем вы носите маску, месье?
— Я дал обет, — объяснил он. — Спасаясь от стаи гончих, я поклялся, что, если уйду от них, буду носить некоторое время маску.
— Гончие псы, месье?
— Волки, — быстро ответил он. — Конечно, волки.
Какое-то время мы шагали молча, затем мой спутник произнес:
— Я удивлен, что вы решились идти через лес ночью. Немногие ходят этой дорогой даже при свете дня.
— Мне надо как можно быстрее добраться до границы, — ответил я. — Подписан договор с Англией, и об этом должен знать герцог Бургундии. Жители деревни пытались отговорить меня. Они говорили… говорили о волке, который, как гласит молва, рыскает по здешним местам.
— Вон та боковая тропинка ведет на Вильфор, — произнес он, и я увидел узкую петляющую дорожку, которую не заметил, когда шел этим путем раньше. Она вела в глубь чащи, в темноту. Я поежился.
— Может быть, желаете вернуться в деревню?
— Нет! — воскликнул я. — Нет, нет! Ведите меня вперед!
Эта тропинка была так узка, что мы шли друг за другом. Мой спутник шел впереди, и я хорошо разглядел его. Он был высоким, намного выше, чем я, и тощим, жилистым, двигался легкими, большими шагами, бесшумно. Одет он был в испанском стиле. Длинная шпага свисала с бедра.
Разговор зашел о дальних странах и приключениях. Мой спутник рассказывал о разных землях и морях, где побывал, о множестве странных вещей. Так мы беседовали, все дальше и дальше углубляясь в лес.
Я решил, что он француз, хотя он говорил с очень странным акцентом, непохожим на французский, испанский либо английский, словом, ни на один известный мне. Одни слова он произносил невнятно и как-то странно, другие вовсе не мог выговорить.
— Этой дорогой, верно, часто пользуются? — спросил я.
— Да, но немногие, — ответил он и беззвучно засмеялся. Я содрогнулся. Было очень темно, и тишину нарушал лишь тихий шепот листьев.
— В этом лесу охотится страшное чудовище? — спросил я.
— Так говорят крестьяне, — ответил он, — но я исходил его вдоль и поперек и ни разу не видел его.
И он заговорил о странных созданиях — детях тьмы. Взошла луна, и тени поплыли среди деревьев. Он задрал голову и посмотрел на небо.
— Быстрее! — воскликнул он. — Мы должны добраться до цели, пока луна не достигла зенита. — Мы торопливо пошли вперед.
— Твердят, — произнес я, — что по лесам здесь бродит оборотень.
— Все может быть, — ответил он, и мы долго беседовали об оборотнях.
— Старухи утверждают, — говорил он, — что тот, кто убьет оборотня, когда он принял образ волка, убьет его наверняка, но если убить его, когда он человек, то полудуша, которую он испускает при смерти, будет вечно преследовать своего обидчика. Но поспешим: луна близится к зениту.
Мы вышли на маленькую, залитую лунным светом поляну, и незнакомец остановился.
— Отдохнем немного, — сказал он.
— О нет, прочь отсюда, — настойчиво заговорил я. — Мне не нравится это место.
Он засмеялся беззвучным смехом.
— Почему же? — спросил он. — Это прекрасная поляна. Она не хуже любого пиршественного зала, и много раз я пировал на ней. Ха, ха, ха! Но посмотри, я покажу тебе танец.
И он начал скакать по поляне, то и дело запрокидывая голову и смеясь своим беззвучным смехом. И я подумал: “Человек этот безумен”.
Пока он танцевал свой странный танец, я осмотрелся вокруг.
Дальше пути не было: дорога обрывалась на этой поляне.
— Довольно, — сказал я. — Уйдем отсюда. Разве ты не чувствуешь смрадный звериный дух, что навис над землей? Здесь находят убежище волки. Кто знает, может быть, они окружили поляну и сейчас сжимают кольцо вокруг нас.
Он опустился на четвереньки, подпрыгнул выше моей головы и пошел на меня, делая странные скользящие движения.
— Этот танец называется танцем Волка, — сказал он, и волосы на моей голове встали дыбом.
— Не приближайся! — Я шагнул назад.
С пронзительным скрежещущим криком, разнесшимся по всему лесу, он прыгнул на меня, но не тронул шпагу, что висела у него на поясе. Я успел до половины вытащить свое оружие, и тут он схватил меня за руку и с бешеной силой рванул вперед. Я увлек его с собой, мы вместе упали на землю. Высвободив руку, я сдернул с него маску. Крик ужаса сорвался с моих губ: на меня смотрели горящие звериные глаза, в лунном свете сверкнули огромные белые клыки. Я увидел морду волка.
Еще мгновение, и эти клыки сомкнутся на моем горле. Длинные пальцы с волчьими когтями вырвали из рук шпагу. Я бил кулаками по страшному полузвериному лицу, но клыки впились в мое плечо, а когти раздирали горло.
Он опрокинул меня на спину. Из последних сил я попытался оттолкнуть его. Все расплывалось перед глазами. Рука бессильно упала, но пальцы инстинктивно сомкнулись на кинжале, что я держал за поясом и не мог достать раньше.
Я выдернул руку и нанес удар. Страшный пронзительный вопль прорезал тишину. Я стряхнул его с себя и поднялся. У ног моих лежал оборотень.
Я нагнулся над ним и занес кинжал, но помедлил и взглянул на небо. Луна почти достигла зенита. “Если я убью его, пока он сохраняет облик человека, ужасный дух его будет вечно преследовать меня”. Я сел рядом и замер в ожидании. Создание следило за мной горящими волчьими глазами. Длинные жилистые руки, казалось, съежились и странно изогнулись, на них выросла шерсть. Боясь потерять рассудок, я выхватил его шпагу и изрубил чудовище в куски. Затем я далеко отбросил клинок и пустился бежать через лес, подальше от этого места.
1925 

© Перевод Р.Шидфара, 1992.

Говард Филлипс Лавкрафт
Нездешний цвет

К западу от Аркема высятся пустынные холмы и лежат долины с густыми лесами, где никогда не стучал топор дровосека. Там встречаются узкие темные лощины, где деревья образуют фантастические извивы и где на ручейках никогда не играют солнечные блики. На пологих склонах стоят старинные фермы с приземистыми, поросшими мхом домами, скрывающими под своей крышей вековые тайны Новой Англии. Все они теперь пусты, широкие дымоходы осыпаются, а обветшавшие стены едва удерживают низкие островерхие крыши.
Местные жители давно покинули эти места, и даже пришельцы предпочитают здесь не селиться. В разное время сюда наезжали франкоканадцы, итальянцы, поляки, но все они пришли и очень скоро ушли. И вовсе не потому, что они видели что-нибудь не то, слышали или могли потрогать руками, — причина крылась в воображении. Эта местность действовала на воображение не лучшим образом и по ночам не посылала спокойных снов. Похоже, это единственная причина, по которой чужаки не селятся здесь, поскольку старый Эмми Пирс не рассказал никому из них то, что он помнит о странных днях. Эмми, давно уже слегка повредившийся в уме, остался здесь единственным, и только он один осмеливается говорить о странных днях, да и то потому, что сразу же за его домом начинается поле, по которому можно быстро добраться до оживленной дороги на Аркем.
Когда-то эта дорога шла по холмам и долинам прямо там, где сейчас пролегает Пепельная Пустошь, но люди перестали ездить ней и проложили другую, огибающую местность с юга. Следы тарой дороги еще можно различить среди густой поросли наступающего на нее леса, и, без сомнения, кое-какие ее следы сохранятся даже после того, как половина низины будет затоплена новым водохранилищем. Тогда вековые леса будут вырублены, а Пепельная Пустошь навсегда скроется под толщей воды, чья голубая поверхность будет отражать небо и рассыпать блики в солнечном свете. Тогда тайна странных дней станет одной из самых глубоких тайн наравне с потаенными легендами морской бездны и загадками древних недр земли.
Когда я собирался в эти холмы и долины для разметки нового водохранилища, я услышал, что это место проклято. Об этом мне рассказали в Аркеме, но из-за того что это очень старый город, полный легенд о колдовстве, я решил, что проклятие — нечто такое, чем бабушки из века в век пугают своих внучат. Название “Пепельная Пустошь” показалось мне весьма странным и вычурным, и я удивился тому, как оно проникло в фольклор трезвых пуритан. Потом я своими глазами увидел путаницу темных долин и холмов и перестал удивляться чему-либо, кроме древних тайн этого края. Я прибыл туда утром, но кругом уже лежали тени. Деревья росли гуще, и стволы их были толще, чем в любом нормальном лесу Новой Англии. В мрачных аллеях между ними было чересчур тихо, и земля была слишком густо покрыта склизким мхом и невообразимо древним перегноем.
На открытых местах вдоль старой дороги стояли заброшенные фермы; где-то уцелели все здания, где-то только два или три, а порой над землей поднимались только одинокая труба или заброшенный погреб. Там царствовали сорняки и вереск, в шелесте которых чудилось что-то неуловимо зловещее. Все рождало ощущение беспокойства и уныния, присутствия чего-то нереального и гротескного, словно неведомая сила исказила перспективу или светотень. Я не удивился, что приезжие не задерживались тут; эта местность явно не подходила для жизни. Она слишком напоминала пейзажи Сальвадора Розы или запретную гравюру из какого-нибудь романа ужасов.
Но даже это не шло ни в какое сравнение с Пепельной Пустошью. Я узнал ее, едва увидел на дне живописной долины; никакое Другое имя не подходило ей, и ничто другое не могло носить такого имени. Неведомый поэт словно отчеканил название, как монету, увидев это место. Увидев его, я сперва принял пустошь за след лесного пожара; но почему ничего больше не выросло на этих пяти акрах серого безмолвия, раскинувшихся под небом подобно пятну, проеденному кислотой в лесах и полях? Пустошь большей частью лежала к северу от старой дороги, немного забираясь на другую сторону. Я почувствовал странное нежелание приближаться к ней и сделал это лишь потому, что обязанности требовали от меня миновать ее. На всей обширной местности не росло никакой растительности — только мелкая серая пыль или пепел, почему-то до сих пор не разнесенная ветром. Деревья поблизости были болезненными и низкорослыми, а по краю стояло или лежало немало мертвых гниющих стволов. Быстро шагая мимо, я увидел справа груду потемневших кирпичей, седые камни старого дымохода и погреба и черный зев колодца, из которого выходили испарения, окрашивающие солнечные лучи в странные тона. После пустоши даже долгий крутой подъем под темными сводами чащобы показался мне приятным, и я больше не изумлялся испуганному шепоту жителей Аркема, едва речь заходила об этом месте. Рядом с ним больше не было домов или их развалин; казалось, даже в старину это место оставалось уединенным и зловещим. В наступивших сумерках никакая сила не смогла бы подвигнуть меня на возвращение прежним путем, а потому я добрался до города по более длинной южной дороге.
Вечером я принялся расспрашивать аркемских старожилов о Пепельной Пустоши и о том, что означало выражение “странные дни”, которое я так часто слышал. Мне не удалось, однако, разузнать ничего, кроме того, что эта тайна относится к гораздо более позднему времени, чем я предполагал. История не была достоянием старинных легенд, а случилась на памяти тех, кто о ней рассказывал. Дело было в восьмидесятых годах прошлого столетия, когда некая семья исчезла или была убита. Рассказчики не знали подробностей, однако в один голос просили не придавать значения бредовым россказням старого Эмми Пирса. Именно поэтому на следующее утро я навестил старика, узнав, что он живет в полуразвалившейся хижине с крайне запущенным садом. Дом был устрашающе древним и источал слабое зловоние, как все дома, простоявшие чересчур долго. Только после длительного стука старик откликнулся, и по тому, как медленно он шаркал к двери, можно было догадаться, что он не очень-то рад меня видеть. Он был не так дряхл, как я ожидал, но как-то странно заводил глаза в сторону, а его неряшливая одежда и длинная седая борода говорили о том, что он давно махнул на себя рукой.
Не зная, как лучше выведать у старика интересующие меня сведения, я прикинулся, что пришел по делу, и рассказал ему о цели своих изысканий, попутно задавая вопросы о состоянии местности. Оказалось, что он куда более сообразителен и лучше образован, чем я подумал, и схватывал суть дела ничуть не хуже любого аркемца. Он не был похож на других знакомых мне жителей той местности, которой предстояло вскоре оказаться под водой. В отличие от них, он не возражал против затопления древних лесов и ферм — может быть, из-за того, что его дом лежал вне границ будущего озера. Он с облегчением говорил о грядущей судьбе темных долин, среди которых прошла вся его жизнь. Лучше им быть под водой — во всяком случае, теперь, после странных дней. Вслед за этим вступлением он понизил свой хриплый голос до шепота, наклонился вперед и, выразительно покачивая дрожащим указательным пальцем правой руки, начал свой рассказ.
Пока я молча слушал, а его дребезжащий голос становился то громче, то тише, я вновь и вновь ощущал озноб, хотя день был по-летнему жарким. Не раз мне приходилось помогать рассказчику находить потерянную нить повествования, припоминать научные термины, механически заученные им по разговорам приезжих профессоров, или заполнять бреши, вызванные отсутствием логики. Когда старик закончил, я более не удивлялся ни тому, что он слегка тронулся умом, ни тому, что жители Аркема избегают говорить о Пепельной Пустоши. Я вернулся в гостиницу до заката, не в силах видеть над собой сияние звезд, и на следующий день вернулся в Бостон сдавать свои полномочия. Я не мог заставить себя еще раз приблизиться к этому мрачному хаосу чащоб и крутых склонов или хотя бы взглянуть в сторону серого пятна Пепельной Пустоши, где рядом с грудой битого кирпича и булыжников чернел бездонный зев колодца. Все равно водохранилище скоро построят, и все древние тайны окажутся в безопасности под толщей воды. Но даже тогда я не знаю, наберусь ли смелости пройтись по округе в ночное время — во всяком случае, не при свете зловещих звезд. И ничто не заставит меня выпить воды из нового аркемского водопровода.
По словам Эмми, все началось с метеорита. До того в этих местах со времен охоты на ведьм не слышали ни о каких диких легендах. Древних лесов боялись куда меньше, чем маленького островка на реке Мискатоник, где дьявол вершил суд у странного каменного алтаря, стоявшего там еще до индейцев. Леса не считались зачарованными, и их фантастическая темнота никого не пугала, пока не настали странные дни. Тогда на чистом небе появилось белое облако, раздались взрывы, а над затерянной в лесах лощиной поднялся столб дыма. К вечеру весь Аркем знал, что большой камень свалился с неба и зарылся в землю возле колодца Нейхема Гарднера. Этот дом стоял там, где позже появилась Пепельная Пустошь, — чистенький белый дом Нейхема Гарднера, окруженный цветущими садами и полями.
Нейхем отправился в город рассказать тамошним жителям о метеорите, а по дороге завернул к Эмми Пирсу. Эмми тогда было сорок, голова у него работала куда лучше, чем сейчас, и потому все последующие события накрепко врезались ему в память. На следующее утро Эмми и его жена отправились к месту события вместе с тремя профессорами Мискатоникского университета, поспешившими собственными глазами узреть странного пришельца из неведомого межзвездного пространства. Прежде всего они удивились, почему Нейхем накануне назвал камень большим. “Он съежился”, — объяснил Нейхем, указав на большую яму в земле и обожженную траву у старинного колодца. Ученые мужи тут же возразили, что метеориты съеживаться не могут. Нейхем добавил еще, что жар, исходящий от раскаленной глыбы, не спадает со временем, а по ночам от нее исходит слабое сияние. Профессора постучали по болиду молотками и обнаружили, что он на удивление мягкий. Он действительно оказался мягким, как глина, и они скорее отщипнули, чем откололи небольшой кусочек, который отвезли в университет для исследования. Образец пришлось поместить в старое ведро, позаимствованное у Нейхема на кухне, поскольку даже маленький кусочек упорно отказывался остывать. На обратном пути они остановились передохнуть у Эмми, и миссис Пирс изрядно озадачила их, заметив, что кусочек метеорита за это время значительно уменьшился в размерах, да к тому же почти наполовину прожег дно ведра. Впрочем, он и с самого начала был не очень велик, и, может быть, им только показалось, что они взяли больше.
На следующий день — а было это в июне 1882-го — сверх меры возбужденные профессора всей толпой вернулись на ферму. Проходя мимо дома Эмми, они ненадолго задержались, чтобы рассказать ему о необыкновенном поведении привезенного ими накануне образца и о том, как он испарился целиком, когда его поместили в стеклянную реторту. Реторта тоже испарилась, и ученые толковали что-то о странном воздействии камня на кремний. В их образцовой исследовательской лаборатории анализируемый материал повел себя неподобающим образом: термическая обработка древесным углем не произвела на него никакого воздействия и не выявила никаких следов поглощенных газов, бура дала отрицательную реакцию, а нагревание при самых высоких температурах, включая и те, что получаются при работе с кислородно-водородной горелкой, выявило лишь его полную и безусловную неспособность к испарению. На наковальне он только подтвердил свою податливость, а в затемненной камере — люминесцентность. Его нежелание остывать привело весь колледж в состояние возбуждения. После того как спектроскопия показала наличие световых полос, не имеющих ничего общего с обычным спектром, среди ученых только и было разговоров, что о новых элементах, невероятных оптических свойствах и прочих вещах, которые обыкновенно изрекают ученые мужи, столкнувшись с неразрешимой загадкой.
Хотя образец и так был раскаленным, они пытались расплавить его в тигле со всеми известными реагентами. Вода не дала никаких результатов. Азотная кислота и даже царская водка лишь яростно шипели и разлетались мелкими брызгами, соприкоснувшись с его раскаленной поверхностью. Эмми с трудом припоминал все эти мудреные названия, но когда я начал перечислять ему некоторые растворители, обычно применяемые в такого рода процедурах, он согласно кивал головой. Да, они пробовали и аммиак, и едкий натр, и спирт, и эфир, и тошнотворный дисульфид углерода и дюжину других, но, хотя образец и начал понемногу остывать и уменьшаться в размерах, в составе растворителей не было обнаружено никаких изменений, говорящих о том, что они вступили в реакцию с исследуемым материалом. Однако, вне всякого сомнения, вещество это было металлом. Прежде всего, оно выказывало магнетические свойства, а кроме того, после погружения в кислотные растворители ученым удалось уловить слабые следы линий Видманштеттена, обычно получаемых при работе с метеоритным железом. После того как образец заметно остыл, его оставили в стеклянной реторте вместе со всеми отделенными от него фрагментами. Однако на следующее утро он исчез вместе с ретортой, оставив после себя лишь обугленное пятно на деревянном стеллаже.
Все это профессора поведали Эмми, остановившись ненадолго у дверей его дома, и дело кончилось тем, что он опять, на этот раз без жены, отправился с ними поглазеть на таинственного посланника звезд. Метеорит съежился настолько заметно, что даже трезвомыслящие профессора не могли отрицать очевидность того, что видели своими глазами. Между коричневой глыбой и колодцем образовалось пустое пространство, а сама она уменьшилась с вчерашних семи футов до пяти. Метеорит все еще был горячим, и ученые с опаской осмотрели его поверхность, прежде чем с помощью молотка и стамески отделить от нее еще один крупный кусок При этом они проникли глубже, чем накануне, и обнаружили, что ядро метеорита не столь однородно, как представлялось вначале.
Взору их открылось нечто, напоминавшее боковую поверхность сверкающей глобулы, погруженной в вещество. Цвет глобулы, напоминавший один из цветов странного спектра метеорита, невозможно было передать словами, да и цветом-то его можно было назвать лишь с большой натяжкой. Поверхность ее блестела и была гладкой и хрупкой. Один из профессоров довольно сильно ударил по ней молотком, и она лопнула с тонким неприятным хлопком. Больше ничего не произошло: разбитая глобула не только не выпустила из себя никакого содержимого, но и сама моментально исчезла, оставив лишь сферическое, в три дюйма шириной, углубление в метеоритной породе.
После нескольких неудачных попыток пробурить раскаленный болид в поисках новых глобул в руках неутомимых исследователей оставался все тот же образец, который им удалось извлечь утром и который, как выяснилось позже, в лабораторных условиях повел себя ничуть не лучше своего предшественника. Он был так же пластичен, горяч, слегка светился, медленно остывал при соприкосновении с сильными реагентами и растворялся в воздухе. После всех опытов ученые так и не смогли его классифицировать. На Земле ничего подобного не встречалось; это был осколок непонятного мира, наделенный чуждыми свойствами и подчиняющийся чуждым законам.
Той ночью разразилась гроза, а когда на следующее утро профессора опять появились на ферме Нейхема, их ждало горькое разочарование. Обладая ярко выраженным магнетизмом, метеорит, очевидно, таил в себе некие неизвестные электростатические свойства, поскольку, по свидетельству Нейхема, во время грозы он “притягивал молнию”. В течение часа молния шесть раз ударяла в невысокий бугорок посреди двора, а когда гроза миновала, от пришельца со звезд не осталось ничего, кроме наполовину засыпанной оползнем ямы рядом со старым колодцем.
Вполне естественно, что аркемские газеты подняли шум вокруг случившегося с их земляком и послали репортеров взять интервью у Нейхема Гарднера и членов его семьи. А после того как у него побывал репортер одной из бостонских ежедневных газет, Нейхем начал быстро становиться местной знаменитостью. Он был тощим добродушным мужчиной пятидесяти лет от роду, жившим с женой и тремя детьми на самой живописной ферме в округе. Нейхем и Эмми, впрочем, как и их жены, частенько заглядывали друг другу в гости, и за все годы дружбы Эмми не мог сказать о нем ничего, кроме самого хорошего. Казалось, он слегка загордился известностью, которая неожиданно выпала на долю его фермы, и все последующие недели только и говорил, что о метеорите. Июль и август выдались жаркими, и Нейхем много работал на сенокосе на своем десятиакровом лугу возле Бруксова ручья; его дребезжащая повозка оставляла глубокую колею на дороге, работа утомляла его сильней, чем прежде, и он впервые начал жаловаться на годы.
Затем пришла пора сбора плодов. День ото дня яблоки и груши наливались соком, и торжествующий Нейхем клялся всем встречным, что никогда еще его сады не приносили столь роскошного урожая. Невиданных размеров и сочности плоды уродились в таком поразительном изобилии, что Гарднерам пришлось заказать добавочную партию бочек для хранения и перевозки своего будущего богатства. Однако сбор принес с собой ужасное разочарование, ибо среди всего этого невиданного изобилия не обнаружилось ни одного яблока, которое можно было бы взять в рот. К нежному вкусу плодов примешивались неизвестно откуда взявшиеся тошнотворная горечь и приторность, так что даже маленький кусочек вызывал непреодолимое отвращение. То же самое творилось с помидорами и дынями, и Нейхем с горечью увидел, что весь его урожай погиб. Быстро связав события друг с другом, он объявил, что метеорит отравил его землю, и поблагодарил Бога за то, что его пашни находятся на дальних холмах.
Зима пришла рано и оказалась очень холодной. Эмми видел Нейхема не так часто, как прежде, но и нескольких коротких встреч ему хватило, чтобы понять, что его друг чем-то не на шутку обеспокоен. Да и остальные члены семьи, казалось, стали домоседами; их все реже можно было встретить в церкви или на общинных праздниках. Никто не знал причин их меланхолии, однако все Гарднеры время от времени жаловались на пошатнувшееся здоровье и смутное ощущение беспокойства. Сам Нейхем выразился по этому поводу достаточно определенно: однажды он заявил, что его беспокоят следы на снегу. На первый взгляд то были обыкновенные беличьи, кроличьи и лисьи следы, но наметанный глаз фермера уловил в их виде и расположении нечто не совсем обычное. Он не утверждал ничего определенного, но думал, что эти следы не соответствуют анатомии и повадкам белок, кроликов и лис. Эмми не придавал этим разговорам большого значения до тех пор, пока однажды ночью ему не довелось, возвращаясь домой из Кларкс-Корнерз, проезжать мимо фермы Нейхема. В свете луны дорогу перебежал кролик, и было в этом кролике и его гигантских прыжках что-то такое, что очень не понравилось ни Эмми, ни его лошади. Во всяком случае, пришлось натянуть поводья, чтобы помешать последней броситься наутек С тех пор Эмми больше доверял рассказам Нейхема и уже не удивлялся, что собаки Гарднеров каждое утро кажутся такими напуганными. Кроме того, они почти разучились лаять.
В феврале мальчишки Макгрегоров из Мидоу-Хилл отправились охотиться на сурков и недалеко от дома Гарднеров подстрелили очень странный экземпляр. Пропорции его тела неописуемым образом изменились, а на морде застыло выражение, какого у сурков никогда не видели. Мальчишки испугались и тут же бросили его, поэтому жители округи узнали об этом только из их рассказов. Но то, что лошади возле дома Нейхема начали бежать быстрее, заметили многие, и это тоже вошло в быстро растущий цикл местных легенд, которые рассказывались шепотом.
Весной стали поговаривать, что близ фермы Гарднеров снег тает гораздо быстрее, чем во всех остальных местах, а в начале марта в лавке Поттера оживленно обсуждали очередную новость. Проезжая по гарднеровским угодьям, Стивен Райе обратил внимание на пробивавшуюся вдоль кромки леса поросль скунсовой капусты. Никогда в жизни ему не доводилось видеть скунсовую капусту столь огромных размеров и такого странного цвета, что его невозможно было передать словами. Форма растений была чудовищной, как и их запах, который чрезвычайно не понравился ни Стивену, ни его лошади. Тут все заговорили о пропавшем урожае предыдущей осени, и вскоре по всей округе не осталось ни единого человека, который не знал бы о том, что земли Нейхема отравлены. Конечно, все дело было в метеорите — и, памятуя о том, с каким вниманием отнеслись к нему университетские ученые, несколько фермеров явились к ним и рассказали обо всем случившемся.
Однажды ученые нанесли Нейхему визит; не имея склонности доверять странным историям и легендам, они пришли к очень скептическим заключениям. Конечно, растения имеют странный вид, но скунсова капуста вообще выглядит довольно странно. Возможно, что какой-нибудь минеральный элемент камня в самом деле попал в почву, но вскоре его вымоют грунтовые воды. А что касается следов на снегу и напуганных лошадей, то это, без сомнения, обычные деревенские байки, порожденные таким редким явлением, как аэролит. Но серьезные люди не верят диким сплетням, которые рассказывают безграмотные селяне. Таким образом, во время странных дней профессора оставались в стороне от событий. Лишь один из них, полтора года спустя получив в полиции две колбы с пылью для анализа, вдруг припомнил, что странный цвет кочанов был очень похож на неземные спектральные линии обломка камня, изученного в лаборатории, а также на цвет хрупкой глобулы, найденной в недрах небесного гостя. Образцы пыли при анализе дали тот же цвет, хотя со временем он поблек
На деревьях вокруг дома Нейхема рано набухли почки, и по ночам их ветви зловеще раскачивались на ветру. Таддеус, средний сын Нейхема, уверял, что ветки качаются и тогда, когда никакого ветра нет, но этому не могли поверить даже местные сплетники. Тем не менее какое-то напряжение постоянно висело в воздухе. У всех Гарднеров появилась привычка временами внимательно вслушиваться в тишину, как если бы там раздавались звуки, доступные им одним, причем они делали это почти бессознательно. К сожалению, такие случаи становились все более частыми, и вскоре все говорили о том, что “с Гарднерами что-то неладно”. Когда расцвела камнеломка, ее цвет тоже оказался странным; хоть и не таким, как у кочанов скунсовой капусты, но очень похожим и в равной степени никому не известным. Нейхем отвез несколько цветов в Аркем и показал редактору местной газеты, но этот почтенный господин отозвался лишь публикацией юмористической статьи, в которой добродушно высмеивались темные страхи сельских простаков. Пожалуй, Нейхем совершил ошибку, рассказав трезвомыслящему горожанину о внезапно полюбивших камнеломки бабочках-траурницах чересчур большого размера.
С окрестными фермерами что-то случилось, и они вдруг перестали ездить по дороге рядом с домом Нейхема, которая постепенно пришла в запустение. Дело было в растительности. Плодовые деревья цвели ярко и пышно, а во дворе сквозь каменистую почву проросли невиданные растения, которые только ботаник сумел бы опознать и как-то связать с местной флорой. Все, за исключением зеленой травы и листвы, было окрашено различными оттенками того же призрачного, нездорового цвета, которому не было места на Земле. “Голландские брыжжи” выглядели крайне зловеще, а буйно разросшиеся кровянки казались невообразимо порочными. Эмми и Гарднеры решили, что цвет большинства растений пугающе напоминает цвет хрупкой глобулы из метеорита. Нейхем перепахал и засеял заново свои пастбища в долине и на предгорьях, но так ничего и не смог поделать с отравленной почвой. Он понял, что труды его напрасны, и надеялся лишь на то, что странная растительность нынешнего лета высосет из почвы всю отраву. Он уже был готов почти ко всему и не мог избавиться от ощущения, что кто-то поблизости стремится, чтобы его услышали. Конечно же, на нем сказалось то, что соседи начали их сторониться, хотя на его жене это сказалось еще сильней. Мальчикам, каждый день посещавшим школу, было не так тяжело, но и они были изрядно напуганы слухами. Больше всего переживал Таддеус, самый чувствительный из детей.
В мае появились насекомые, и ферма Нейхема превратилась в сплошной жужжащий и шевелящийся ковер. Большинство этих созданий имело не совсем обычный вид и размеры, а их ночное поведение противоречило всем известным законам биологии. Гарднеры начали дежурить по ночам — они вглядывались во всех направлениях в окружающую темноту, со страхом выискивая в ней неведомо что. Тогда же они удостоверились и в том, что Тад-деус был прав относительно деревьев. Сидя однажды у окна, за которым на фоне лунного света возвышался раскидистый клен, миссис Гарднер обнаружила, что, несмотря на отсутствие ветра, ветки дерева раскачивались. Все растения теперь стали странными, но следующее открытие сделал человек, не принадлежащий к семейству Нейхема. Привычка притупила их бдительность, и они не замечали того, что сразу же бросилось в глаза скромному коммивояжеру из Болтона, который, ничего не зная о местных сплетнях, проезжал как-то ночью по злосчастной старой дороге. Позже его рассказу даже уделили часть столбца в аркемской газете, откуда новость и стала известна всем фермерам округи, включая самого Нейхема. Ночь выдалась на редкость темной, от слабых фонарей, установленных на крыльях пролетки, было мало толку, но возле нейхемовской фермы тьма странным образом рассеялась. Вся растительность вокруг — трава, кусты, деревья — испускала тусклое, но отчетливое сияние, а в одно мгновение коммивояжеру даже почудилось, что на заднем дворе, возле коровника, мелькнула и пропала какая-то светящаяся фигура.
Какое-то время трава казалась невредимой, и коровы мирно паслись возле дома, но к концу мая молоко у них стало горьким. Нейхем перегнал стадо на холмы, и все пришло в норму. Но вскоре траву и листья постигла та же участь — они посерели, сделались чахлыми и ломкими. Из посторонних на ферме бывал один Эмми, но и его визиты становились все реже. Когда школа закрылась на летние каникулы, Гарднеры практически потеряли последнюю связь с внешним миром и потому охотно согласились на предложение Эмми делать для них в городе кое-какие покупки. Вся семья медленно, но верно угасала как физически, так и умственно, и никто не удивился известию, что миссис Гарднер сошла с ума.
Это случилось в июне, накануне годовщины падения метеорита, и бедная женщина кричала, что ее преследуют воздушные создания, которых она не могла описать. Из ее речи исчезли все существительные, остались лишь глаголы и местоимения. Странные существа двигались, непрерывно меняясь, и надрывали ее слух импульсами, отдаленно напоминающими звуки. С ней что-то делали — высасывали что-то — в нее проникло нечто, чего не должно быть, — его нужно прогнать — по ночам больше нет покоя — стены и окна сдвигаются с места… Нейхем не стал отправлять жену в местную лечебницу для душевнобольных и позволил ей бродить по дому, пока она не представляла угрозы для себя и других. Даже после того, как ее внешность начала меняться, все оставалось по-прежнему. И только когда сыновья уже не смогли скрывать своего страха, а Таддеус едва не упал в обморок при виде гримас, которые корчила мать, Нейхем решил запереть ее на чердаке. К июлю она окончательно перестала говорить и передвигалась на четвереньках, а в конце месяца Нейхем с ужасом обнаружил, что его жена едва заметно светится в темноте, подобно окружавшей ферму растительности.
Незадолго до того со двора убежали лошади. Что-то разбудило их среди ночи, и они принялись отчаянно ржать и брыкаться в своих стойлах. Ничто не могло их успокоить, и когда Нейхем отпер двери конюшни, они рванулись прочь, как испуганные лани. Четырех беглянок пришлось искать целую неделю, а когда их все же нашли, они оказались бесполезными и полностью неуправляемыми. У них в головах что-то сломалось, и в конце концов всех четверых пришлось пристрелить для их же блага. Нейхем одолжил у Эмми лошадь для перевозки сена, но она не желала приближаться к амбару, упиралась, била копытами и выла, как собака. В конце концов Нейхем вывел ее во двор, и сам вместе с сыновьями начал тянуть тяжелые телеги к сеновалу. А между тем растения продолжали сереть и сохнуть. Даже цветы, сначала поражавшие всех своими невиданными красками, теперь стали однообразно серыми, а начинающие созревать фрукты имели, кроме привычного уже пепельного цвета, карликовые размеры и отвратительный вкус. У астр и золотарников были больные и серые цветы, а розы, циннии и алтеи выглядели так пугающе, что Зенас, старший сын Нейхема, поспешил их срезать. Раздувшиеся насекомые скоро сдохли, и даже пчелы бросили свои ульи и улетели куда-то в лес.
К началу сентября вся растительность начала быстро превращаться в мелкий сероватый порошок, и Нейхем стал серьезно опасаться, что его деревья погибнут до того, как отрава вымоется из почвы. Его жена теперь издавала ужасающие вопли, от которых он и его сыновья пребывали в постоянном нервном напряжении. Они стали избегать людей, и когда в школе вновь начались занятия, дети остались дома. Теперь они видели только Эмми, и он-то во время одного из редких визитов и обнаружил, что вода в старом колодце больше не годилась для питья. Она стала не то чтобы затхлой или соленой, но настолько омерзительной, что Эмми посоветовал Нейхему вырыть новый колодец выше по склону, не дожидаясь, пока почва очистится. Нейхем, однако, не внял предупреждению, ибо к тому времени стал нечувствителен даже к самым необычным и неприятным вещам. Они с детьми продолжали брать воду из зараженного колодца и пили ее так же бездумно и механически, как ели свою скудную и плохо приготовленную пищу и выполняли безрадостную монотонную работу, заполнявшую их бесцельные дни. Ими овладела тупая покорность судьбе, как если бы они уже прошли половину пути по охраняемому невидимыми стражами проходу в иной мир, уже ставший привычным.
Таддеус сошел с ума в сентябре, когда в очередной раз, прихватив с собой пустое ведро, отправился к колодцу за водой. Очень скоро он вернулся, вопя от ужаса и размахивая руками, и разразился бессвязным шепотом, в котором угадывались слова: “Там, внизу, оно меняет цвет”. Два случая подряд — многовато для одной семьи, но Нейхем не сдался. Неделю или около того он позволял сыну свободно разгуливать по дому, а потом, когда тот начал натыкаться на мебель, грозя поранить себя, запер его на чердаке, в комнате через коридор от той, где содержалась его мать. Отчаянные вопли, которыми эти двое обменивались через запертые двери, особенно угнетающе действовали на маленького Мервина, который всерьез полагал, что его брат переговаривается с матерью на ужасном неземном языке. Мальчик становился все более впечатлительным, и его беспокойство усилилось после того, как заболел брат — его лучший друг.
Примерно в это же время начался падеж скота. Куры и индейки приобрели сероватый оттенок и быстро издохли, а когда их попытались приготовить в пищу, то обнаружилось, что мясо стало сухим и ломким. Свиньи сначала непомерно растолстели, а затем вдруг стали претерпевать такие чудовищные изменения, что никто не мог их объяснить. Разумеется, их мясо тоже оказалось никуда не годным, и отчаяние Нейхема стало беспредельным. Ни один местный ветеринар не осмеливался подойти к его дому, а приехавший из Аркема доктор открыто признал свое бессилие. Между тем свиньи начинали понемногу сереть, становились ломкими и в конце концов разваливались на куски, еще не успев издохнуть, причем глаза и пятачки несчастных животных приобретали крайне зловещее выражение. Все это казалось непонятным, учитывая, что они не питались зараженной растительностью. Затем мор перекинулся на коров. Отдельные участки, а иногда и все туловище очередной жертвы непостижимым образом высыхало и съеживалось, после чего от пораженного места начинали отваливаться куски плоти. На последней стадии болезни, которая неизменно заканчивалась смертью, коровы становились такими же серыми и ломкими, как и свиньи. Не могло быть и речи об отравлении, поскольку все животные находились в запертом коровнике. Никто не мог заразить их смертоносным вирусом; ни одна кусающая или жалящая тварь не пробралась бы через надежные стены. Значит, болезнь развивалась естественным путем, но ни одна известная болезнь не имела подобных симптомов. Когда пришла пора собирать урожай, на дворе у Нейхема не осталось ни одного животного — птица и скот погибли, а три собаки однажды ночью исчезли, и больше о них никто не слышал. Что касается пятерых котов, то они убежали еще на исходе лета, но на их исчезновение вряд ли кто-нибудь обратил внимание, ибо мыши в доме давным-давно перевелись, а миссис Гарднер была не в том состоянии, чтобы заметить пропажу своих любимцев.
Девятнадцатого октября Нейхем, пошатываясь, явился в дом Эмми с ужасающим известием. Бедный Таддеус скончался в своей комнате на чердаке — скончался при обстоятельствах, не поддающихся описанию. Нейхем вырыл могилу на обнесенном низкой изгородью семейном кладбище за фермой и опустил в нее то, что осталось от его сына. Смерть не могла прийти снаружи, ибо низкое зарешеченное окно и тяжелая дверь чердачной комнаты оказались нетронутыми, но с Таддеусом явно произошло то же, что с животными в сарае. Эмми и его жена, как могли, утешали несчастного, чувствуя, как их пробирает дрожь. Смертный ужас, казалось, исходил от всех Гарднеров и от всего, к чему они прикасались, и само присутствие одного из них в доме казалось дыханием бездны, для которой у людей нет и никогда не будет названия. Эмми с величайшей неохотой решился проводить Нейхема домой, а когда они прибыли на место, ему еще долго пришлось успокаивать истерически рыдавшего маленького Мервина. Зенас не нуждался в утешении. Все последние дни он только и делал, что сидел, невидящим взором уставясь в пространство и механически выполняя все, что велел отец; Эмми подумал, что судьба оказалась к нему более милосердна. Мервин то и дело начинал громко плакать, а в ответ сверху доносился еле слышный жалобный вой. Эмми удивленно посмотрел на Нейхема, а тот сказал, что его жена в последнее время очень ослабла. Близилась ночь, и Эмми поспешил распрощаться; даже многолетняя Дружба не могла заставить его остаться на ферме, где растения светились в темноте, а деревья то раскачивались без всякого ветра, то вдруг замирали. К счастью, Эмми был человеком трезвым и не любившим фантазировать. Если бы он сопоставил факты, прикинул все обстоятельства и дал волю фантазии, безумие захлестнуло бы его рассудок. Когда он возвращался домой, в его ушах продолжали звучать крики безумной женщины и напуганного мальчика.
Три дня спустя Нейхем рано утром ворвался на кухню Эмми, когда того не было дома, и заплетающимся языком поведал оцепеневшей от ужаса миссис Пирс очередную ужасающую новость. На этот раз пропал маленький Мервин. Накануне вечером, прихватив с собой ведро и фонарь, он пошел за водой — и не вернулся. Он уже несколько дней был не в себе и едва сознавал, что делает. Нейхем услышал его страшный крик и выбежал наружу, но мальчика уже не было. Он не увидел ни света фонаря, ни каких-либо следов самого мальчика. Сначала Нейхем подумал, что ведро и фонарь пропали вместе с мальчиком, однако после целой ночи бесплодных поисков он обнаружил у колодца странные предметы. Измятая, наполовину расплавленная железная масса явно была прежде фонарем, а изогнутые, перекрученные от адского жара обручи показались ему остатками ведра. Вот и все. Нейхем был близок к помешательству, миссис Пирс впала в оцепенение от ужаса, а Эмми, когда вернулся домой и услышал все это, не мог ничего предположить. Мервин пропал, и было бессмысленно расспрашивать о нем местных крестьян, которые теперь сторонились всех Гарднеров. Обращаться к жителям Аркема тем более бесполезно — горожане просто подняли бы его на смех. Тад ушел, а теперь настал черед Мервина. Что-то подкрадывается все ближе и ждет, когда его увидят и услышат. Прощаясь, Нейхем попросил Эмми приглядеть за его женой и сыном, если ему суждено уйти раньше них. Все происходящее представлялось ему карой небесной, хотя он не мог понять за что; ведь он всегда, сколько себя помнил, старался ходить Господними путями.
Две недели о Нейхеме ничего не было слышно, и в конце концов Эмми поборол свои страхи и отправился на ферму Гарднеров. Из большой трубы не шел дым, и на мгновение гость уже предположил самое худшее. Состояние фермы вызывало шок — землю усеивала серая, дико торчащая трава, со старинных стен свисали мертвые побеги лозы, а к хмурому ноябрьскому небу упорно тянулись большие деревья, в самом виде которых было что-то неописуемо зловещее, вызванное изменением наклона ветвей. К счастью, Нейхем оказался жив. Он был слаб и лежал без движения на низенькой кушетке, установленной у кухонной стены, но несмотря на свой болезненный вид, находился в полном сознании и отдавал какие-то распоряжения Зенасу, которого нигде не было. В кухне царил адский холод; увидев, что Эмми начал прожать, хозяин отрывисто велел Зенасу подбросить в печь побольше дров. Когда в следующее мгновение Нейхем осведомился, стало ли ему теперь теплее, Эмми понял, что произошло. Не выдержав, оборвалась самая крепкая нить, и теперь несчастный фермер был надежно защищен от новых бед.
Несколько осторожных вопросов не помогли Эмми выяснить, куда же подевался Зенас. “В колодце… он теперь живет в колодце…” — вот и все, что помешанный отец сумел сказать ему. Внезапно у него в голове пронеслась мысль о запертой в комнате наверху миссис Гарднер, и он изменил направление разговора. “Небби? Да вот же она!” — воскликнул в ответ бедный Нейхем, и Эмми понял, что надо приниматься за дело самому. Оставив Ней-хема бормотать что-то себе под нос на кушетке, он снял с гвоздя над дверью связку ключей и поднялся по скрипучей лестнице на чердак Там было очень тесно, и не слышалось ни единого звука. Из четырех дверей, выходивших на площадку, только одна была заперта, и Эмми принялся вставлять в замочную скважину ключи из связки. Третий ключ оказался нужным, и после минутной заминки Эмми толкнул низкую белую дверь.
Внутри было совершенно темно, поскольку свет не проникал в маленькое зарешеченное окошко; Эмми видел только край дощатого пола. Зловоние было невыносимым, и прежде чем двинуться дальше, он немного постоял на пороге, наполняя легкие пригодным для дыхания воздухом. Пройдя дальше, он заметил какую-то темную кучу в одном из углов и, разглядев ее немного лучше, в ужасе завопил. Пока он кричал, ему показалось, что окошко на миг затмилось каким-то облаком, и его обдало чем-то липким и горячим, словно струя пара вырвалась из бурлящего котла. Странные цветовые узоры переливались у Эмми перед глазами, и если бы он не был напуган до полусмерти, они бы сразу напомнили ему о невиданной окраске глобулы, найденной в ядре метеорита и разбитой профессорским молотком, а также о болезненной растительности, выросшей здесь весной. Но как бы то ни было, в тот момент он не мог думать ни о чем, кроме омерзительного существа в углу, которое явно разделило необъяснимую судьбу Таддеуса и животных. Это чудовище из кошмарного сна медленно шевелилось, одновременно разваливаясь на куски.
Иных подробностей Эмми мне не сообщил, но судя по его сбивчивому рассказу, силуэт в углу больше не шевелился. Я не стал его расспрашивать, ибо есть вещи, о которых невозможно говорить; к тому же поступки, совершенные из лучших побуждений, нередко караются законом. По-моему, в комнате наверху никого не было, и Эмми просто обознался в темноте. Держать взаперти человека, способного передвигаться, — тяжкое преступление, совершивший его обречен на вечные муки. Любой, кроме практичного фермера, давно лишился бы чувств или обезумел, но Эмми смог добрести до дверного проема и запер за собой проклятую тайну. Теперь следовало позаботиться о Нейхеме — его нужно было накормить и обогреть, а затем перевезти в какое-нибудь место, где о нем смогут позаботиться.
Уже начав спускаться по темной лестнице, Эмми услышал внизу глухой стук Ему показалось, что он слышит слабый, сдавленный крик, и он вспомнил о липком облаке, невесть откуда возникшем в комнате наверху. Какое существо могло так кричать и испускать такие испарения? Внезапно обессилев от ужаса, он начал прислушиваться к звукам внизу. Там словно волочили по полу что-то тяжелое, а потом послышался чавкающий звук, будто от клейкого пола с силой отдирали что-то невообразимо мерзкое. От волнения Эмми дал наконец волю воображению и начал думать о том, что он увидел наверху. О Господи, в какой же кошмарный призрачный мир он только что заглянул? Боясь двинуться как вперед, так и назад, он застыл посреди темной лестницы, пока в его мозгу мелькали события последнего получаса — звуки, гнетущее ожидание новых ужасов, темнота, крутизна узких ступеней и — милосердный Боже! — слабое, но отчетливое свечение всех окружавших его деревянных предметов: ступеней, перекладин, стропил.
Вдруг во дворе отчаянно заржала его лошадь, и сразу же раздался цокот копыт, говорящий о паническом бегстве. Лошадь и повозка мгновенно скрылись из виду, предоставив хозяину гадать, что ее так напугало. Однако это было еще не все. Послышался еще один звук — всплеск воды, который мог раздаться только из колодца. Он оставил лошадь рядом с ним, и, должно быть, колесо повозки по пути зацепило колодец и уронило в него какой-то камень. Старый деревянный дом снова неярко светился. Какой же у Нейхема ветхий дом! Очевидно, его начали строить еще до 1670 года, а двускатную крышу возвели не позже 1730-го.
Доносившиеся снизу шаркающие звуки стали теперь гораздо более отчетливыми, и Эмми покрепче сжал в руках тяжелую палку, прихваченную им на всякий случай на чердаке. Чуть приободрившись, он спустился с лестницы и решительным шагом направился на кухню. Однако туда он так и не попал, ибо того, за чем он шел, там уже не было. Оно лежало на полпути между кухней и гостиной и было еще живым. Эмми не мог сказать, приползло ли оно само или было принесено некой внешней силой, но оно явно умирало. За последние полчаса Нейхем претерпел все ужасные превращения, на которые раньше уходили дни, а то и недели; отвердение, потемнение и распад уже почти завершились. Тело сделалось хрупким, и куски его на глазах осыпались на пол. Эмми не смог заставить себя прикоснуться к нему и только в ужасе смотрел на искаженное подобие того, что еще недавно было лицом его друга.
— Что это было, Нейхем? Что это было? — прошептал он, и распухшие, потрескавшиеся губы раздвинулись, выдавив последние хриплые слова:
— Ничего… ничего… просто цвет… он обжигает… холодный, влажный, но обжигает… живет в колодце… я видел его… похоже на дым… колодец светится по ночам… Тад и Мервин, и Зенас… оно живое… высасывает жизнь из всего… в камне с неба… оно было в том камне с неба… заразило все кругом… не знаю, что ему нужно… та круглая штука… ученые достали ее из камня с неба… они разбили ее… она было того же цвета… того же цвета, что листья и трава… в камне были еще… семена… да, семена… они выросли… впервые увидел его на этой неделе… стало большое, раз справилось с Зенасом… он был большой, сильный….. оно сводит с ума, а потом подчиняет… сжигает нас… это вода в колодце… ты был прав насчет нее… она отравлена… Зенас пошел к колодцу и не вернулся… не смог вернуться… оно засасывает… хотел уйти отсюда, только все это зря… после Зенаса оно станет еще сильнее… где Небби, Эмми?.. что-то у меня с головой… не знаю, как давно я ее кормил… она погибнет, если мы не сможем… просто цвет… у нее вечером лицо такого же цвета… оно светится, когда высасывает жизнь… оно из другого мира, где все иначе… один из тех профессоров так сказал… он был прав… смотри, Эмми, теперь он горит сильнее… высасывает жизнь.
Это были его последние слова. То, чем он говорил, не могло больше издать ни звука, поскольку провалилось внутрь черепа. Эмми прикрыл останки белой в красную клетку скатертью и, пошатываясь, вышел через заднюю дверь на поля. По отлогому склону он добрался до десятиакрового пастбища Гарднеров, а оттуда по северной дороге, что шла прямиком через леса, побрел домой. Он не мог пройти мимо колодца, от которого убежала его лошадь, потому что бросил на него взгляд из окна и убедился, что все камни на кромке целы и повозка не задевала их. Значит, это был не камень, а что-то еще. Что-то упало в колодец после того, что случилось с бедным Нейхемом.
Лошадь с повозкой опередила Эмми, и он с облегчением вздохнул, увидев ее в своем дворе. Он успокоил жену, которая в Панике металась по дому, и сразу же отправился в Аркем заявить в полиции, что семьи Гарднеров больше не существует. Он коротко, без подробностей рассказал о смерти Нейхема и Небби — о Таддеусе в городе уже знали — и предположил, что причиной смерти послужила та же самая неведомая болезнь, что ранее погубила весь скот на ферме. Еще он заявил об исчезновении Мер-вина и Зенаса. После этого Эмми подвергли подробному допросу, а кончилось дело тем, что его заставили сопровождать на злосчастную ферму трех сержантов, коронера, судебно-медицинского эксперта и ветеринара. Ему очень не хотелось возвращаться, поскольку он боялся, что не успеет выбраться из этого проклятого места до темноты, но полицейские согласились подвезти его, и ему пришлось согласиться.
Шестеро представителей закона разместились в легком фургоне, Эмми уселся в свою повозку, и около четырех часов пополудни они уже были на проклятой ферме. Даже привыкшие к жутким зрелищам полицейские не смогли выдержать невольной дрожи при виде останков, найденных на чердаке и под белой в красную клетку скатертью в гостиной. Мрачная пепельно-серая пустыня, окружавшая дом со всех сторон, сама по себе вселяла ужас, однако эти две груды праха переходили все границы. Никто не мог долго смотреть на них, и даже медицинский эксперт объявил, что ему тут не над чем работать, разве что только собрать образцы для анализа. Две наполненные пеплом склянки попали на лабораторный стол технологического колледжа Мискатоникского университета. Помещенные в спектроскоп, оба образца дали абсолютно неизвестный спектр, многие полосы которого совпадали с полосами спектра странного метеорита, исследованного в прошлом году. Однако в течение месяца образцы утратили свои необычные свойства, и спектральный анализ начал стабильно указывать на наличие в пепле большого количества щелочных фосфатов и карбонатов.
Эмми и словом бы не обмолвился о колодце, если бы знал, что за этим последует. Солнце клонилось к закату, и ему хотелось поскорее убраться отсюда. Он то и дело опасливо поглядывал на каменную колодезную кромку, и когда полицейский заметил это, сказал, что Нейхем ужасно боялся колодца — боялся настолько, что ему даже в голову не пришло заглянуть в него, когда он искал пропавших Мервина и Зенаса. После этого заявления полицейским ничего не оставалось, как досуха вычерпать колодец и обследовать его дно. Эмми стоял в сторонке и дрожал, в то время как полицейские поднимали на поверхность и выплескивали на высохшую землю одно ведро зловонной жидкости за другим. Люди у колодца зажимали носы от отвращения, и неизвестно, удалось бы им довести дело до конца, если бы уровень воды в колодце не оказался на удивление низким и уже через четверть часа работы не обнаружилось дно. Нет необходимости подробно описывать то что они нашли. Достаточно сказать, что Мервин и Зенас были там, хотя от них мало что осталось. Кроме того, были обнаружены небольших размеров олень и дворовый пес, а также целая россыпь костей более мелких животных. Ил и грязь, скопившиеся на дне колодца, оказались на редкость рыхлыми и пористыми, и вооруженный багром полицейский, которого на веревках опустили в колодезный сруб, обнаружил, что его орудие может полностью погрузиться в вязкую слизь, не встретив никакого препятствия.
Спустились сумерки, и работа продолжалась при свете фонарей. Поняв, что в колодце не удастся более найти ничего существенного, все вернулись в дом и устроились в старинной гостиной, в то время как снаружи бледная луна освещала серую пыль на дворе. Полицейские были явно озадачены всем случившимся и не могли найти никакой связи между странным состоянием растений, непонятной болезнью, унесшей жизни людей и животных, и смертью Мервина и Зенаса в отравленном колодце. Конечно, они слышали разговоры сельчан, но не могли поверить, что произошло нечто, входящее в противоречие со всеми естественными законами. Без сомнения, метеорит отравил окрестную землю, но как объяснить тот факт, что пострадали люди и животные, не съевшие ничего, что выросло на этой земле? Может быть, виновата колодезная вода? Вполне возможно. Неплохо бы взять на анализ и ее. Но какое безумие заставило обоих мальчиков броситься в колодец? Изучение их останков показало, что они оба умерли от той же серой иссушающей заразы. И вообще, что это за болезнь, от которой все становится серым и ломким?
Первым свет у колодца заметил коронер, сидевший у выходившего во двор окна. Сияние поднималось из черных глубин, как слабый луч фонарика, и терялось где-то в вышине, успевая отразиться в маленьких лужицах зловонной колодезной воды, оставшихся на земле после очистных работ. Сияние это было весьма странного цвета, и когда Эмми из-за спин столпившихся у окна людей наконец смог выглянуть во двор, он почувствовал, как У него замирает сердце. Ибо то был цвет хрупкой глобулы, цвет Уродливой растительности и, наконец, — теперь он мог в этом поклясться — цвет того движущегося облачка, что не далее как сегодня утром заслонило собой узенькое окошко чердачной комнаты с ужасным существом внутри. Оно промелькнуло лишь на мгновение, окутав его отвратительным липким облаком, и в тот же момент какая-то тварь того же цвета убила внизу беднягу Нейхема. Он наконец вспомнил, что это был цвет глобулы и зараженных растений. И лошадь понеслась прочь со двора, и что-то тяжелое упало в колодец — а теперь из него угрожающе тянулся к небу бледный мертвенный луч все того же дьявольского цвета.
Нужно отдать должное крепкой голове Эмми, которая даже в тот напряженный момент была занята разгадыванием парадокса, носящим чисто научный характер. Его поразил тот факт, что светящееся, но все же достаточно разреженное облако выглядело совершенно одинаково как на фоне утреннего неба, так и в кромешной тьме посреди черного выжженного пейзажа. Что-то здесь было не так, не по законам природы, и он невольно подумал о последних страшных словах своего умирающего друга: “Оно из другого мира, где все иначе… один из тех профессоров так сказал… он был прав”.
Во дворе отчаянно забились и заржали лошади, оставленные на привязи. Кучер направился было к дверям, чтобы выйти и успокоить испуганных животных, когда Эмми остановил его.
— Не ходите, — прошептал он, положив кучеру руку на плечо. — Мы многого не знаем. Нейхем говорил, что какой-то странный цвет в колодце высасывает из него жизнь. Говорил, что он вышел из круглого шарика, который мы видели в июне, когда упал тот камень. Он высасывает и сжигает, а на вид это просто цветное облачко. Его трудно увидеть и еще труднее понять, что это такое. Нейхем думал, что он поглощает людей, животных, растения и так набирается сил. Он заметил его на прошлой неделе. Должно быть, он пришел с неба, откуда упал тот камень. Он не похож на Божье творение, он пришел откуда-то извне.
Мужчины не знали, что предпринять, а сияние во дворе становилось все ярче, и все отчаяннее ржали лошади. Это был ужасный момент: древний проклятый дом, четыре чудовищных свертка с останками в дровяном сарае — два из дома и два из колодца — и столб неземного демонического света, поднимающийся из скользкой бездны. Эмми инстинктивно удержал кучера, забыв, что сам он уцелел, когда в комнате наверху его закружил многоцветный поток, но, может быть, он был прав. До сих пор космическое проклятие не коснулось больше ни одного человека, но никто не знает, на что оно было способно там, во дворе, когда открыто заявило о своих намерениях. Луна светила так же ярко.
Внезапно один из толпившихся у окна полицейских издал короткий сдавленный вопль. Присутствующие, вздрогнув от неожиданности, проследили его взгляд. Ни у кого не нашлось слов, да и никакие слова не могли бы выразить охватившее всех смятение. Ибо в тот вечер одна из самых невероятных легенд округи перестала быть легендой и превратилась в жуткую реальность — именно поэтому все они поклялись никогда не рассказывать в Аркеме о странных днях. В тот час ветра не было; он поднялся чуть позже, но тогда не шевелились ни верхушки высохшей живой изгороди, ни бахрома на фургоне. Только черные голые ветви деревьев нарушали царивший в воздухе покой — они судорожно извивались, как одержимые, пытаясь вцепиться в низко летящие облака, дергались и цеплялись за воздух, словно какая-то неведомая сила тянула их за корни, пытаясь утащить под землю.
На несколько секунд все замерли. Набежавшее на луну плотное облачко ненадолго скрыло силуэты шевелящихся деревьев в кромешной тьме — и тут из груди каждого присутствующего вырвался хриплый, приглушенный ужасом крик. Ибо тьма, поглотившая бьющиеся в конвульсиях ветви, лишь подчеркнула царившее снаружи безумие: там, где секунду назад были видны кроны деревьев, теперь плясали, подпрыгивали и кружились в воздухе тысячи бледных фосфорических огоньков, окружавших каждую ветку, как огни святого Эльма или пламя, снизшедшее на головы апостолов в день Пятидесятницы. Это чудовищное созвездие, напоминающее рой светляков, облепивших падаль и пляшущих на ней сарабанду, отливало тем же нездешним, не имеющим названия цветом, который Эмми запомнил на всю жизнь. Между тем исходивший из колодца столб света становился все ярче и ярче, а в головах сбившихся в кучу дрожащих людей, напротив, все более сгущалась тьма, рождая мрачные образы и роковые предчувствия, выходившие далеко за границы обычного человеческого сознания. Теперь сияние уже не просто светило, а извергалось из темных недр; поток неописуемого цвета вырывался из колодца, устремляясь к самому небу.
Дрожащий ветеринар подошел к двери, чтобы подпереть ее тяжелой доской. Эмми тоже дрожал и не смог выдавить ни слова, когда пытался обратить внимание остальных на горящие деревья. Ржание и метание лошадей у привязи сделалось просто Устрашающим, но ни один из бывших в доме ни за какие земные блага не согласился бы выйти наружу. Деревья с каждой секундой сияли ярче, а их бьющие по воздуху ветви все сильнее тянулись вверх. Уже светилась деревянная перекладина над колодцем, а когда один из полицейских молча ткнул пальцем в сторону каменной ограды, все обратили внимание на то, что пристройки и навесы рядом с ней тоже начинают излучать свет, и только привязанные повозки гостей оставались в стороне от этой огненной феерии. Неожиданно на дороге послышался грохот, Эмми погасил лампу, и все увидели, что обезумевшие кони оборвали привязь и умчались прочь вместе с фургоном.
От шока все стряхнули с себя оцепенение и начали испуганно перешептываться. “Оно охватывает все органические материалы, какие только есть поблизости”, — пробормотал медицинский эксперт. Ему никто не ответил, но тут полицейский, которого спускали в колодец, заявил, дрожа всем телом, что его длинный багор, очевидно, задел нечто такое, чего не следовало задевать.
— Это было ужасно, — добавил он. — Там совсем не было дна. Одна только муть и пузырьки, да еще чувство, что там, внизу, кто-то прячется.
Лошадь Эмми все еще билась и ржала во дворе, наполовину заглушая дрожащий голос своего хозяина, которому удалось выдавить из себя несколько бессвязных фраз:
— Оно вышло из этого камня с неба… выросло там внизу и поглощает все живое. Это его пища, Мервин, Тад, Зенас и Небби, а Нейхем был последним… Они пили воду из колодца, потому это подействовало на них так сильно… Оно пришло извне, где все не так, как у нас… теперь оно собирается домой.
В этот момент сияющий столб во дворе вспыхнул ярче прежнего и начал приобретать определенную форму. Одновременно привязанная у дороги Геро издала жуткий крик, какого никто никогда не слышал от лошади. Все присутствующие зажали ладонями уши, а Эмми, содрогнувшись от ужаса и тошноты, поспешно отвернулся от окна. Когда он вновь нашел в себе силы выглянуть наружу, бедная лошадь лежала на земле среди обломков повозки. На следующий день Геро закопали, но сейчас горевать было некогда, поскольку один из полицейских молчаливым кивком привлек их внимание к полу комнаты, где они находились. При выключенном свете стало заметно, что все деревянные предметы вокруг начали испускать то же слабое свечение. Оно разливалось по широким половицам и брошенному поверх них лоскутному ковру, по рамам окон, по выступающим угловым опорам, по буфетным полкам и камину и уже перекинулось на дверь. Оно усиливалось с каждой минутой, и вскоре уже ни у кого не осталось сомнений в том, что нужно спасаться бегством, если они хотят жить.
Через заднюю дверь Эмми вывел их на тропу, пересекавшую поля в направлении пастбища. Они брели по ней, как во сне, спотыкаясь и пошатываясь, не смея оборачиваться назад, до тех пор пока не оказались на высоком пригорке. К счастью, их путь пролегал вдали от колодца, но все же они натерпелись страху, проходя мимо ярко светящихся амбаров и почерневших зловещих деревьев, продолжавших качать ветвями. Когда они по мосту перешли Чэпменов ручей и вышли в луга, месяц скрылся за черной тучей и все потонуло в темноте.
Когда они остановились, чтобы в последний раз взглянуть на долину, их взору предстала ужасающая картина. Вся ферма переливалась неземными фантастическими оттенками — деревья, здания, островки еще не обратившейся в пыль травы. Языки грязного пламени лизали воздетые к небу ветви деревьев, крыши дома, амбара, сараев. Это была сцена из видений Фюслинад бесформенным буйством света поднималось к облакам холодное смертоносное пламя из глубин колодца — оно волновалось, бурлило, ширилось и вытягивалось в длину, оно уплотнялось, набухало и переливалось цветами невообразимой космической радуги.
Затем ужасающее создание стремительно рванулось в небо и бесследно исчезло в идеально круглом отверстии, которое, казалось, специально для него кто-то прорезал в облаках. Никто из наблюдавших это зрелище не мог забыть о нем за целую жизнь, а Эмми стоял, тупо уставившись на созвездие Лебедя и мерцающий Денеб, в районе которого пущенная с земли сияющая стрела была поглощена Млечным Путем. Лишь донесшийся из долины громкий звук заставил его опустить взгляд. Позднее многие ошибочно утверждали, что это был взрыв, но Эмми отчетливо помнит, что в тот момент они услышали только громкий треск и скрип расколовшегося дерева. В следующую секунду над обреченной фермой поднялась россыпь сияющих искр, в которой плясали причудливые цветовые ленты, окруженные кругами и ромбами. Сквозь быстро затягивавшуюся дыру в облаках они устремились вслед за первым потоком света и исчезли. Внизу осталась только кромешная тьма, а сверху резкими, ледяными порывами уже налетал ветер, веющий, казалось, прямо из распахнувшейся над людьми межзвездной бездны. Перепуганные, дрожащие люди на склоне холма решили не ждать, пока появится луна и осветит то, что осталось от дома Нейхема.
Слишком подавленные, чтобы обмениваться замечаниями, все семеро поспешили прочь по северной дороге, что должна была вывести их к Аркему. Эмми в тот день досталось больше других, и он попросил всю компанию сделать небольшой крюк и проводить его домой. Он просто представить себе не мог, как пойдет один через эти мрачные, стонущие от ветра леса, ибо минуту тому назад бедняге довелось пережить еще одно потрясение: в то время как все остальные благоразумно повернулись спиной к проклятой долине и ступили на ведущую в город тропу, Эмми замешкался и еще раз взглянул в клубящуюся тьму. Он увидел, как там, далеко внизу, с обожженной, безжизненной земли поднялась тоненькая светящаяся струйка — поднялась только затем, чтобы тут же нырнуть в черную пропасть, откуда совсем недавно ушло в небо светящееся чудовище. Это был просто свет — не земной и не небесный. Эмми догадался, что последний остаток чудовища снова затаился в колодце, и с тех пор он уже не ведал покоя.
Эмми никогда больше не приближался к проклятому месту. Прошло сорок четыре года, и уже мало кто помнил об ужасах на ферме Гарднеров, а он радовался, что скоро ее затопит водохранилище. Я тоже буду рад этому. Признаюсь, мне не понравилось, что солнечные лучи меняли цвет, касаясь заброшенного колодца. Надеюсь, его вода не проникнет в водохранилище, но я все равно никогда не буду пить из него. Вряд ли мне еще раз захочется побывать в Аркеме. На следующий после происшествия день трое полицейских вернулись на ферму, чтобы осмотреть развалины при дневном свете. Однако они не нашли там почти ничего — только кирпичный дымоход, развалившийся каменный погреб, разбросанный по двору щебень вперемешку с металлическими обломками да кромку проклятого колодца. Все живое или сделанное из органического материала исчезло бесследно, за исключением мертвой лошади Эмми, которую они оттащили в ближайший овраг и закопали в землю, да его же повозки, в тот же день возвращенной владельцу. Остались лишь пять акров жуткой серой пустыни, где с тех пор так и не выросло ни одной травинки. Немногие смельчаки, у которых хватило духу побывать там, окрестили это место Пепельной Пустошью.
Странные слухи расползаются по округе. Они могли быть еще более странными, но химики из университета почему-то не стали брать на анализ ни воду из заброшенного колодца, ни сгустки пыли, так и не развеянной ветром. Ботаникам тоже следовало бы заняться изучением причудливой, медленно гибнущей растительности по краям выжженного пятна и заодно опровергнуть, если, конечно, удастся, бытующую в округе легенду, гласящую, что это самое пятно медленно, почти незаметно — не более дюйма в год — наступает на окружающий его лес. Говорят, травы и кусты вокруг каждую весну все сильнее меняют свой цвет, а зимой на снегу появляются непонятные следы. Впрочем, снегу тут всегда немного. Наступила эпоха автомобилей, и последние лошади уныло пасутся в затихшей долине, а охотники не подпускают своих собак к грудам серой пыли.
Говорят, здешние условия разрушают психику и немало местных жителей сошло с ума вслед за Гарднерами. Все они лишились воли и отказывались уезжать. Узнав об этом, их здравомыслящие соседи спешно покинули округу. Только чужаки порой селятся в полуразрушенных домах, но скоро их покидают. Трудно сказать, какая сила влечет их к Пепельной Пустоши; возможно, это местные легенды, а возможно, что-то еще. Как бы то ни было, их иллюзиям быстро приходит конец. По ночам их мучают кошмары, днем они пытаются бороться с наваждениями, но в этом Богом забытом краю их борьба выглядит до крайности дико. Иначе и быть не может — стоит поглядеть на это царство тьмы, и в голове начинают роиться самые диковинные фантазии. Путешественников охватывает страх при виде глубоких ущелий, а художники рисуют древние леса, дрожа от страха. Я и сам в свое время проявил любопытство, и мне хватило впечатлений еще до разговора с Эмми, во время первой прогулки по долине. Я уже говорил, что, когда померк свет, меня испугало бескрайнее небо без единого облачка.
Не спрашивайте меня, что я обо всем этом думаю. Я не знаю — вот и все. Эмми был единственным, кто согласился поговорить со мной, — из жителей Аркема невозможно вытянуть и слова, а все три профессора, видевшие метеорит и сверкающую глобулу, давно умерли. Очевидно, были и другие глобулы. Одна из них выросла, набралась сил, пожрав все живое вокруг, и улетела, а еще одна, очевидно, осталась. Я уверен, что она до сих пор скрывается в колодце — недаром мне так не понравились краски заката, игравшие в зловонных испарениях над его зловонной пастью. Если в народе говорят, что пустошь с каждым годом увеличивается на дюйм, значит, яд еще не выветрился из почвы. Засевшая в колодце тварь питается и копит силы. Но какой бы дьявол ни высиживал там свои яйца, он, очевидно, накрепко привязан к этому месту, иначе давно уже пострадали бы соседние леса и поля. Может быть, его держат корни деревьев, что вонзают свои ветви в небо в напрасной попытке вцепиться в облака? В Аркеме я слышал новую быль о том, что могучие дубы светятся и движутся по ночам.
Одному Богу известно, в чем тут причина. Если верить описаниям Эмми, то эта тварь — газ, но этот газ не подчиняется законам нашей Вселенной. Это не детище тех звезд и планет, что мирно мерцают в окулярах наших телескопов и запечатлены на наших фотопластинках. Не дуновение миров, чьи размеры и траектории наши астрономы измерили или признали слишком громадными для измерения. Это просто цвет, нездешний цвет, пугающий вестник бесформенных и беспредельных сфер за границами всякого известного нам мироздания, миров, одно существование которых заставляет содрогнуться наш разум, распахивая перед ним черные, полные угрозы сверхкосмические бездны.
Я не верю, что Эмми лгал и нарочно вводил меня в заблуждение. Не думаю также, что его рассказ — проявление умственного расстройства, как меня хотели убедить в Аркеме. Метеорит принес много горя этим мирным краям; не только люди, но и холмы с долинами пережили настоящую катастрофу и до сих пор от нее не оправились. Я буду рад, когда выроют водохранилище, и надеюсь, что с Эмми до тех пор ничего не случится, — ведь он не раз видел радужное сияние и знает, что оно сулит мучительную смерть. Почему он не решился уехать и точно ли запомнил слова умирающего Нейхема: “Хотел уйти отсюда, только все это зря”? Эмми — милый старик, и когда строители выедут на место, я, пожалуй, накажу главному инженеру присматривать за ним. Мне ужасно не хочется, чтобы он превратился в пепельно-серое, визжащее, разваливающееся на куски чудовище, что день ото дня все чаще является мне в моих беспокойных снах.
1927 

© Перевод В.Эрлихмана, 2003.

Говард Филлипс Лавкрафт
Зов Ктулху

Можно предположить, что еще живы представители могущественных сил или существ” из того неимоверно далекого периода… когда сознание являло себя в формах и видах, исчезнувших задолго до прихода человечества, в формах, мимолетную память о которых хранят лишь поэзия и легенда, называющие их богами, чудовищами и мифическими созданиями всех сортов и разновидностей. 
Элджернон Блэквуд 

I. Ужас из глины

На мой взгляд, самым милосердным свойством нашего мира является неспособность человеческого разума связать воедино все, что этот мир в себе содержит. Мы живем на мирном островке невежества среди темных морей бесконечности и не должны уплывать от него слишком далеко. Науки, каждая из которых движется в своем направлении, до сих пор причиняли нам мало вреда; но однажды соединение разрозненных обрывков знаний откроет нам такое ужасающее зрелище реальности и нашего истинного положения, что мы либо лишимся рассудка от подобного откровения, либо постараемся скрыться от такого просветления в покое и безопасности новых Темных веков.
Теософы высказывают догадки о пугающем величии космического цикла, в котором наш мир и человеческая раса являются лишь временными обитателями. От их намеков на возможность пробуждения давно минувшего кровь застыла бы в жилах, не будь они прикрыты успокаивающим оптимизмом. Однако не они дали мне возможность бросить тот единственный взгляд на запретные эпохи, о чем я вспоминаю с дрожью наяву и в безумных ночных кошмарах. Этот проблеск, как и все пугающие проблески истины, был вызван случайным соединением разнородных деталей — в данном случае одной старой газетной заметки и записок умершего профессора. Я надеюсь, что никто больше не совершит подобного соединения; во всяком случае, пока я жив, я никогда сознательно не присоединю ни одного звена к этой ужасающей цепи. Думаю, что профессор тоже собирался хранить в тайне то, что узнал, и наверняка уничтожил бы свои записи, если бы ему не помешала внезапная смерть.
Обо всем этом я впервые узнал зимой 1926–27 года, когда неожиданно умер мой двоюродный дед, Джордж Геммел Энджелл, отставной профессор семитских языков Брауновского университета в Провиденсе, штат Род-Айленд. Профессор Энджелл был широко известен как специалист по древним письменам, и к нему часто обращались руководители ведущих музеев; поэтому о его кончине в возрасте девяноста двух лет узнали многие. Интерес к этому событию подогревался загадочными обстоятельствами его кончины. Смерть настигла профессора, когда он возвращался домой после встречи парохода из Ньюпорта; свидетели утверждали, что он внезапно упал, столкнувшись с каким-то негром, по виду — моряком, неожиданно вынырнувшим из одного из подозрительных темных дворов, что выходят на крутой склон холма, по которому пролегает кратчайший путь от побережья до дома покойного на Уильямс-стрит. Врачи не сумели обнаружить на теле ничего подозрительного и после долгих дебатов пришли к заключению, что смерть наступила вследствие чрезмерной нагрузки на сердце, вызванной подъемом столь пожилого человека по крутому склону. Тогда я не видел причин сомневаться в таком выводе, однако впоследствии у меня возникли сомнения — и даже больше, чем просто сомнения.
Будучи наследником и душеприказчиком своего двоюродного деда, который умер бездетным вдовцом, я должен был тщательно изучить его бумаги; с этой целью я перевез все папки и коробки к себе в Бостон. Основная часть отобранных мною материалов была позже опубликована Американским археологическим обществом, но оставался еще один ящик, содержимое которого я счел наиболее загадочным, почему и не хотел показывать его никому. Он был заперт, и я не мог обнаружить ключ до тех пор, пока не догадался осмотреть личную связку ключей профессора, которую тот носил с собой в кармане. Тогда мне наконец удалось открыть ящик, однако, сделав это, я столкнулся с новым, куда более сложным препятствием. Как я мог догадаться, что означал обнаруженный мной глиняный барельеф, а также разрозненные записи, выписки и газетные вырезки, находившиеся в ящике? Неужели мой дед в старости подпал под влияние самых грубых суеверий? Я решил разыскать эксцентричного скульптора, повинного в столь очевидном расстройстве прежде трезвого рассудка старика.
Барельеф представлял собой неправильный четырехугольник толщиной менее дюйма и площадью примерно пять на шесть дюймов; он был явно современного происхождения. Тем не менее изображенное на нем было далеко от современности как по духу, так и по замыслу; при всей причудливости и разнообразии кубизма и футуризма, они нередко воспроизводят ту загадочную регулярность, которая таится в доисторических письменах. А в этом произведении такого рода письмена безусловно присутствовали, хотя я, несмотря на знакомство с бумагами и коллекциями деда, не мог отождествить их с каким-либо конкретным источником или хотя бы уловить намек на их происхождение.
Над этими иероглифами располагалась фигура, которая явно была плодом фантазии художника, хотя импрессионистская манера исполнения мешала точно определить ее природу. Это было некое чудовище или символ, представленный чудовищем такого облика, какой могло породить лишь больное воображение. Если я скажу, что в моем воображении, тоже отличающемся экстравагантностью, возникли одновременно образы осьминога, дракона и карикатуры на человека, то я, пожалуй, верно передам облик изображенного существа. Мясистая голова, снабженная щупальцами, венчала гротескное чешуйчатое тело с недоразвитыми крыльями; однако именно общий контур этой фигуры делал ее столь пугающей. Фигура располагалась на фоне, отдаленно напоминающем циклопические архитектурные сооружения.
Записи, которые сопровождали эту диковину вместе с газетными вырезками, были сделаны рукой профессора Энджелла сравнительно недавно и не претендовали на красоты стиля. То, что, видимо, являлось основным документом, было озаглавлено “КУЛЬТ КТУЛХУ”, причем буквы были очень тщательно выписаны, вероятно, во избежание неправильного прочтения столь необычного слова. Сама рукопись была разбита на два раздела, первый из которых имел заглавие “1925 — сны и их мотивы в творчестве Г.Э.Уилкокса, Томас-стрит, 7, Провиденс, Род-Айленд”, а второй — “Рассказ инспектора Джона Р.Легресса, Бьенвилль-стрит, 121, Нью-Орлеан, Луизиана, в 1908 в А.А.О., заметки о том же и свид. проф. Уэбба”. Остальные бумаги представляли краткие записи — изложение странных снов различных лиц, выдержки из теософских книг и журналов (в особенности из книги У.Скотта-Эллиота “Атлантида и потерянная Лемурия”) и заметки о наиболее долговечных тайных обществах и секретных культах со ссылками на такие мифологические и антропологические источники, как “Золотая ветвь” Фрэзера и книга мисс Меррей “Культ ведьм в Западной Европе”. Газетные вырезки в основном касались случаев особенно причудливых психических расстройств, а также вспышек группового помешательства весной 1925 года.
Первый раздел основной рукописи содержал весьма любопытную историю. Она началась 1 марта 1925 года, когда худой темноволосый молодой человек крайне возбужденного вида явился к профессору Энджеллу и принес с собой необычный глиняный барельеф, совсем еще свежий и влажный. На его визитной карточке значилось имя Генри Энтони Уилкокса, и мой дед узнал в нем младшего отпрыска довольно известной семьи, который еще недавно учился на скульптора в художественной школе Род-Айленда и проживал в одиночестве в “Доме под лилиями” неподалеку от места учебы. Уилкокс был не по годам развитым юношей, известным как своим талантом, так и эксцентричностью. С раннего детства он привлекал внимание окружающих своими странными рассказами и непонятными сновидениями, которые часто видел. Он называл себя “психически гиперчувствительным”, однако добропорядочные степенные жители старого торгового порта считали его просто “чудным”. Мало общаясь с людьми своего круга, он постепенно пропал из поля зрения общества и теперь был известен лишь небольшой группе эстетов из других городов. Даже Клуб искусств Провиденса, озабоченный сохранением своих традиций, счел его совершенно безнадежным.
В день своего визита, как сообщала рукопись профессора, скульптор без всякого вступления сразу попросил хозяина применить свои познания в археологии, чтобы разобраться в иероглифах на барельефе. Говорил он в мечтательной и высокопарной манере, которая позволяла предположить в нем склонность к позерству и не вызывала особых симпатий; неудивительно, что мой дед ответил ему довольно резко, ибо подозрительная новизна таблички заставляла думать о чем угодно, но не об археологии. Возражения юного Уилкокса, которые произвели на моего деда столь сильное впечатление, что он счел нужным их запомнить и даже зафиксировать письменно, носили поэтический и фантастический характер, свойственный всем его разговорам и бывший, как я впоследствии убедился, отличительной его чертой. Он сказал: “Конечно, он новый, потому что я сделал его прошлой ночью в сновидении о странных городах, а сновидение это старше, чем многолюдный Тир, погруженный в раздумья Сфинкс или увенчанный садами Вавилон”.
Тут-то он и начал свое бессвязное повествование, которое пробудило дремлющую память и вызвало горячий интерес моего еда. Предыдущей ночью произошли небольшие подземные толчки, самые сильные в Новой Англии за последние годы; это сильно повлияло на воображение Уилкокса. Отправившись спать, он увидел невероятный сон об огромных циклопических городах из гигантских каменных блоков и о взметнувшихся к небу монолитах, источавших зеленую жижу и наполненных скрытым ужасом. Стены и колонны там были покрыты иероглифами, а снизу, с какой-то неопределенной точки звучал голос, который не был голосом, — хаотическое ощущение, которое лишь силой фантазии могло быть преобразовано в звук, хотя Уилкокс попытался передать его почти непроизносимым сочетанием букв — “Ктулху фхтагн”.
Эти странные слова оказались ключом к воспоминанию, которое взволновало и обеспокоило профессора Энджелла. Он с научной дотошностью расспросил скульптора, и в лихорадочной спешке принялся изучать барельеф, над которым юноша неосознанно работал во время сна и который увидел перед собой после пробуждения, продрогший и одетый в одну лишь ночную рубашку. Позже Уилкокс сказал, что мой дед сетовал на свою старость, не позволявшую ему достаточно быстро распознать иероглифы и изображения на барельефе. Многие из его вопросов казались посетителю совершенно посторонними, особенно те, что содержали попытку как-то связать его с различными странными культами или сообществами; Уилкокс с недоумением воспринимал неоднократные заверения профессора, что тот сохранит в тайне его признание в принадлежности к какой-либо из широко распространенных мистических или языческих религиозных структур. Когда же профессор Энджелл убедился, что скульптор понятия не имеет ни о каких культах или системах тайного знания, он стал добиваться от своего гостя согласия сообщать ему о содержании последующих сновидений. Это принесло свои плоды, и после упоминания о первом визите рукопись содержала сообщения о ежедневных приходах молодого человека, во время которых он излагал поразительные картины своих ночных видений; там всегда присутствовали некие ужасающие циклопические пейзажи с нагромождениями темных, источающих влагу камней и подземный голос или разум, который монотонно выкрикивал загадочные звуки, воспринимаемые органами чувств как полная бессмыслица. Чаще всего повторялись наборы звуков, которые описывались буквосочетаниями “Ктулху” и “Р’лайх”.
23-го марта, продолжала рукопись, Уилкокс не пришел; визит на его квартиру открыл, что он стал жертвой неизвестной лихорадки и был перевезен в дом его семьи на Уотермэн-стрит. Той ночью он кричал, разбудив других художников, проживавших в доме, и с тех пор его состояние описывалось лишь как чередование периодов бреда с полным беспамятством. Мой дед сразу же телефонировал его семье и с тех пор внимательно следил за событиями, часто обращаясь за информацией в офис доктора Тоби на Тейер-стрит, который, как он узнал, был лечащим врачом юноши. Пораженный лихорадкой мозг больного посещали странные видения, и доктор, сообщавший о них, временами не мог сдержать дрожь. Видения эти содержали не только то, о чем прежде рассказывал юный Уилкокс; все чаще упоминались гигантские создания, “в мили высотой”, которые бродили или ползали вокруг.
Он ни разу не описал этих существ достаточно связно, но те отрывочные слова, которые передавал доктор Тоби, убедили профессора, что существа эти, по-видимому, идентичны безымянному чудовищу, изображенному молодым человеком во сне. Упоминание этого объекта, добавлял доктор, всегда предшествовало наступлению летаргии. Температура больного, как ни странно, не очень отличалась от нормальной; однако все симптомы указывали скорее на настоящую лихорадку, чем на умственное расстройство.
2-го апреля около трех часов пополудни болезнь Уилкокса неожиданно прекратилась. Он сел в своей кровати, изумленный пребыванием в доме родителей и ничего не знающий о том, что происходило во сне или наяву после ночи 22 марта. Врач нашел его состояние удовлетворительным, и через три дня он вернулся в свою квартиру; однако никакой помощи профессору Энджеллу он больше не оказывал. Все следы причудливых сновидений полностью исчезли из памяти Уилкокса, и мой дед прекратил записи его ночных видений спустя неделю, в течение которой молодой человек пунктуально излагал ему совершенно заурядные сны.
Тут первая часть рукописи заканчивалась, однако сведения, содержащиеся в отрывочных записях, дали мне материал для размышлений — и в таком обилии, что лишь крайний скептицизм, составлявший в то время основу моей философии, позволял мне сохранять недоверчивое отношение к художнику. Упомянутые записи представляли собой содержание сновидений различных людей и относились именно к тому периоду, когда юный Уилкокс совершал свои необычные визиты. Похоже, что мой дед сумел быстро развернуть весьма обширные исследования, опрашивая почти всех знакомых, с которыми мог доверительно общаться, об их сновидениях, а также фиксируя даты их появлений. Отношение к его просьбам, видимо, было различным, но в целом он получил больше откликов, чем любой нормальный человек сумел бы обработать без помощи секретаря. Сама корреспонденция не сохранилась, однако его заметки составили полный и весьма примечательный обзор этих видений. При этом представители деловых и общественных кругов, по традиции считающиеся в Новой Англии “солью земли”, давали почти полностью негативные результаты, хотя и у них порой встречались тяжелые, но смутные ночные видения, неизменно имевшие место между 23 марта и 2 апреля, то есть в период горячки юного Уилкокса. Люди науки оказались чуть более подверженными влиянию, хотя всего лишь четыре отчета содержали мимолетные описания странных ландшафтов, и в одном случае упоминалось наличие чего-то аномального и пугающего.
Прямое отношение к теме исследования имели только сновидения поэтов и художников, и я уверен, что, если бы появилась возможность сравнить их описания, не удалось бы избежать паники. Скажу больше: поскольку самих писем здесь не было, я подозревал, что составитель обзора задавал наводящие вопросы или даже подтасовывал данные под искомый результат. Вот почему я продолжал думать, что Уилкокс, каким-то образом осведомленный о материалах, собранных моим дедом раньше, оказал внушающее воздействие на престарелого ученого. В целом отклики эстетов создавали тревожную картину. Начиная с 28 февраля по 2 апреля многие из них видели во сне весьма причудливые вещи, причем интенсивность сновидений заметно усилилась в период лихорадки скульптора. Больше четверти сообщений содержали упоминания о сценах и звуках, похожих на описанные Уилкоксом; некоторые из опрошенных признавались, что испытали сильнейший страх перед появляющимся под конец гигантским непонятным объектом Один случай, описанный особенно подробно, оказался весьма печальным Широко известный архитектор, тяготевший к теософии и оккультизму, в день начала болезни Уилкокса впал в буйное помешательство и через несколько месяцев скончался, непрерывно умоляя избавить его от какого-то исчадия ада. Если бы мой дед в своих записях вместо номеров указывал подлинные имена своих корреспондентов, то я смог бы навести справки и предпринять собственные попытки расследования, но, за исключением отдельных случаев, такой возможности у меня не было. Последняя группа дала наиболее подробные описания своих впечатлений. Меня очень интересовало отношение всех опрошенных к исследованиям, предпринятым профессором. Хорошо, что они так и не узнали об их результатах.
Вырезки из газет, как мне удалось понять, имели отношение к Различным случаям паники, психозов и всевозможных чудачеств, случившимся за тот же период времени. Профессору Энджеллу, должно быть, потребовалось целое пресс-бюро для выполнения этой работы, поскольку количество вырезок было огромным, а источники сообщений разбросаны по всему земному шару. Здесь было сообщение о ночном самоубийстве в Лондоне, когда живший в одиночестве мужчина выбросился во сне из окна с диким криком. Было бессвязное послание к издателю одной газеты в Южной Африке, в котором какой-то фанатик предрекал будущие катастрофы на основании видений, явившихся ему во сне. Заметка из Калифорнии описывала теософскую колонию, члены которой, нарядившись в белые одежды, все вместе приготовились к некоему “славному завершению”, которое, однако, так и не наступило; сообщение из Индии осторожно намекало на серьезные волнения среди туземцев, возникшие в конце марта.
Запад Ирландии тоже был полон диких слухов и россказней, а живописец-фантаст по фамилии Ардуа-Бонно выставил на весеннем салоне 1926 года в Париже богохульное полотно под названием “Пейзаж из сна”. Записи же о беспорядках в лечебницах для душевнобольных были столь многочисленны, что лишь чудо могло помешать медицинскому сообществу обратить внимание на эти странные совпадения и сделать из них определенные выводы. Этим зловещим подбором вырезок было сказано многое, и сегодня я с трудом могу представить, как бесчувственный рационализм побудил меня отложить все это в сторону. Однако тогда я был убежден, что юный Уилкокс каким-то образом узнал о более ранних материалах, собранных профессором.

II. Рассказ инспектора Легресса

Материалы, сделавшие сон скульптора и его барельеф столь значимыми для моего деда, составляли тему второй половины обширной рукописи. Случилось так, что профессор Энджелл уже видел прежде дьявольские очертания безымянного чудовища, ломал голову над непонятными иероглифами и слышал зловещие звуки, которые можно воспроизвести только как “Ктулху”, причем все это выступало в таком внушающем ужас контексте, что жадный интерес профессора к Уилкоксу вряд ли может вызвать удивление.
Это раннее описание относилось к событиям, имевшим место в 1908 году, семнадцатью годами ранее, когда Американское археологическое общество проводило свою ежегодную конференцию в Сент-Луисе. Профессор Энджелл в силу своего авторитета и научных заслуг играл существенную роль во всех обсуждениях и был одним из первых, к кому несколько гостей форума обратились с вопросами и проблемами, требующими экспертной оценки.
Главным из этих гостей, на короткое время сосредоточившим на себе внимание всей конференции, был вполне заурядный на вид мужчина средних лет, прибывший из Нью-Орлеана, чтобы получить из первых рук недоступную там информацию. Его звали Джон Рэймонд Легресс, и по профессии он был полицейским инспектором. С собой он привез и сам предмет визита — гротескную, омерзительно выглядящую и, по всей видимости, весьма древнюю каменную фигурку, происхождение которой было ему неизвестно. Не стоит думать, что инспектор Легресс имел хотя бы малейший интерес к археологии. Напротив, его желание получить консультацию объяснялось чисто профессиональными соображениями. Эта статуэтка, идол, фетиш или что-то еще, была конфискована несколькими месяцами ранее в болотистых лесах южнее Нью-Орлеана во время облавы на сборище предполагаемых колдунов вуду. Обряды, связанные с этим обществом, были необычны и отвратительны, и полиция не могла не понять, что имеет дело с неким темным культом, доселе совершенно неведомым и куда более дьявольским, чем самые мрачные африканские колдовские секты. По поводу его происхождения, кроме отрывочных и малоправдоподобных сведений, полученных от задержанных участников церемонии, ничего не удалось выяснить; поэтому полиция обратилась к ученым за сведениями, которые помогли бы объяснить смысл устрашающего символа и благодаря ему добраться до первоисточников культа.
Инспектор Легресс был явно не готов к тому впечатлению, которое произвело его сообщение. Одного вида привезенного им предмета оказалось достаточно, чтобы привести собравшихся ученых мужей в состояние сильнейшего возбуждения. Мгновенно они столпились вокруг гостя, уставившись на маленькую фигурку, крайняя необычность и глубочайшая древность которой говорили о возможности заглянуть в доселе неизвестные и потому захватывающие бездны прошлого. Неизвестная скульптурная школа вдохнула жизнь в этот ужасающий предмет; казалось, что в тусклую зеленоватую поверхность неизвестного камня вписаны века и даже целые тысячелетия.
Фигурка, медленно передаваемая из рук в руки для близкого и Детального осмотра, имела семь–восемь дюймов в высоту. С исключительным мастерством она изображала монстра, очертания которого смутно напоминали антропоидные, однако он обладал головой осьминога, а лицо представляло собой сплошную массу щупалец. Тело было чешуйчатым, похожим на резиновое, передние и задние лапы оканчивались гигантскими когтями, а сзади красовались длинные узкие крылья. Это создание, которое казалось исполненным губительного противоестественного зла, имело раздутое тело и восседало на корточках на прямоугольной подставке или пьедестале, покрытом неизвестными иероглифами. Кончики перепончатых крыльев касались заднего края подставки, седалище занимало ее центр, а длинные кривые когти скрюченных задних лап вцепились в передний край и спускались вниз на четверть длины пьедестала. Голова монстра была наклонена вперед, так что кончики лицевых щупалец касались огромных передних когтей, которые обхватывали приподнятые колени. Все изображение казалось аномально живым и особенно пугающим оттого, что происхождение его оставалось совершенно неизвестным.
Невероятная древность этого предмета была очевидна; в то же время он ни одной нитью не был связан ни с каким известным типом искусства начала цивилизации — как и любого другого периода. Сам материал также остался загадкой, поскольку зеленовато-черный камень с золотыми и радужными крапинками и прожилками не напоминал ничего известного геологии или минералогии. Письмена на подставке тоже поставили всех в тупик никто из присутствовавших не сумел связать их с известными лингвистическими формами, хотя здесь собралось не менее половины мировых экспертов в этой области. Иероглифы, подобно фигурке и ее материалу, принадлежали к чему-то страшно далекому и отличному от человеческого мира; они казались напоминанием о древних и нечистых циклах жизни, в которых нам и нашим представлениям не было места.
И все же, пока присутствующие ученые безнадежно качали головами и признавали свое бессилие перед загадкой инспектора, среди собравшихся нашелся человек, уловивший тень смутного сходства этой фигурки и надписи на ней с тем событием, свидетелем которого он был. Им оказался ныне покойный профессор Уильям Ченнинг Уэбб, профессор антропологии Принстонского университета, не без оснований признанный выдающимся исследователем. Сорок восемь лет назад профессор Уэбб участвовал в экспедиции по Гренландии и Исландии в поисках древних рунических надписей, которые он так и не смог отыскать; будучи на западном побережье Гренландии, он столкнулся с необычным племенем вырождающихся эскимосов, чья религия, необычная форма поклонения дьяволу, напугала его своей предельной кровожадностью и омерзительностью. Это было верование о котором остальные эскимосы знали очень мало и упоминали всегда с содроганием; они говорили, что эта религия пришла из ужасных древних эпох еще до сотворения мира. Помимо отвратительных ритуалов и человеческих жертвоприношений, были там и довольно странные традиционные обряды, обращенные к верховному дьяволу, или “торнасуку”; их детали профессор уэбб тщательно воспроизвел со слов старого “ангекока”, или жреца-колдуна, записав их латинскими буквами как можно ближе к звучанию оригинала. В данном случае первостепенное значение имел фетиш, который хранили служители культа и вокруг которого верующие танцевали, когда утренняя заря загоралась над ледяными утесами. Фетиш, как заявил профессор, представлял собой очень грубо выполненный каменный барельеф, содержащий какое-то жуткое изображение и загадочные письмена. Насколько он припоминал, во всех основных чертах то изображение походило на дьявольский предмет, лежавший сейчас перед собравшимися.
Это сообщение, принятое участниками конференции с тревогой и изумлением, вдвойне взволновало инспектора Легресса; он тут же принялся засыпать профессора вопросами. Обладая записями заклинаний людей, арестованных его подчиненными на болоте, он попросил профессора Уэбба как можно точнее припомнить звучание слов, которые произносили поклонявшиеся дьяволу эскимосы. За этим последовало скрупулезное сравнение деталей, завершившееся моментом подлинного и всеобщего изумления и тревожной тишины, когда и детектив, и ученый признали полную идентичность фраз, используемых двумя сатанинскими культами, которых разделяли гигантские расстояния. Итак, эскимосские колдуны и болотные жрецы из Луизианы пели, обращаясь к внешне сходным идолам, нечто вроде этого — предположение о делении на слова было сделано на основании пауз в пении: “Пх’нглуи мглу’нафх Ктулху Р’лайх вгах’нагл фхтагн”.
Легресс имел перед профессором Уэббом преимущество в том, что некоторые из его пленников-полукровок сообщили смысл этих звукосочетаний. По словам старейших участников церемонии, текст означал: “В своем доме в Р’лайх мертвый Ктулху спит, ожидая часа”. Тут уже инспектор Легресс по общему настоятельному требованию подробно рассказал историю, связанную с болотными служителями культа; историю, которой мой дед придавал большое значение. Его рассказ был воплощенной мечтой специалиста по мифологии или теософа, он показывал потрясающую распространенность космических фантазий среди таких примитивных слоев общества, от которых этого менее всего можно ожидать.
Первого ноября 1907 года в полицию Нью-Орлеана пришли отчаянные сообщения с юга, из края болот и лагун. Тамошние поселенцы, в основном грубые, но добродушные потомки французских колонистов Лафитта, были охвачены ужасом после непонятного явления, происшедшего ночью. Это, без сомнения, было колдовство вуду, но колдовство столь кошмарное, о каком они никогда не слышали; нескольких женщин и детей больше не видели с того момента, как зловещие звуки тамтама начали доноситься из глубин темного зачарованного леса, в который не решался заходить ни один из местных жителей. Оттуда слышались безумные крики и вопли истязуемых, леденящее душу пение, видны были пляшущие дьявольские огни; всего этого, как заключил напуганный посланник, люди не могли больше выносить.
Итак, двадцать полицейских, разместившихся на двух повозках и в одном автомобиле, отправились на место происшествия, захватив с собой в качестве проводника дрожащего от испуга скваттера. Когда проезжая дорога закончилась, они пошли пешком и несколько миль в полном молчании топали по грязи через мрачный кипарисовый лес, куда никогда не проникал дневной свет. Их окружали уродливые корни и зловеще свисающие с деревьев петли испанского мха, а возникающие то там, то сям груды мокрых камней или обломки сгнившей стены усиливали ощущение болезненности этого места, создаваемое каждым упавшим деревом или поросшей поганками кочкой. Наконец показалась жалкая кучка хижин — поселок скваттеров, — и доведенные до истерики обитатели выбежали навстречу свету фонарей. Теперь вдалеке можно было расслышать приглушенный рокот тамтамов, а временами порыв ветра приносил с собой леденящий душу крик. Красноватый огонь, казалось, просачивался сквозь бледный подлесок среди бесконечной черноты леса. Донельзя запуганные скваттеры наотрез отказались сделать хотя бы шаг по направлению к нечестивому сборищу, и поэтому инспектор Легресс со своими девятнадцатью полицейскими отправились без проводников в черную пропасть ужаса, неведомого им прежде.
Местность, в которую вступили полицейские, всегда пользовалась дурной славой, и белые люди избегали посещать ее. Ходили легенды о затерянном в дебрях озере, в котором обитает гигантский бесформенный белый полип со светящимися глазами, а скваттеры шепотом рассказали, что в этом лесу дьяволы с крыльями летучих мышей вылетают из пещер в безднах земли и в полночь водят свои хороводы. Они уверяли, что все это происходило еще до французских поселенцев, до того, как сюда пришли индейцы, даже до появления в лесу зверей и птиц. Это был настоящий ужас, и увидеть его означало умереть. Того, что чудилось местным жителям в ночных кошмарах, хватало, чтобы заставить держаться от леса подальше. Нынешняя колдовская оргия проходила на самой границе проклятой местности, и одно это, похоже напутало скваттеров куда сильнее, чем доносящиеся оттуда вопли.
Только поэт или безумец могли отдать должное тем звукам, которые доносились до людей Легресса, продиравшихся сквозь темную чащу навстречу красным отблескам и глухим ударам тамтама. Есть, как известно, звуки, присущие животным, и звуки, присущие человеку, и ужасно видеть, как их источники внезапно меняются местами. Звериная ярость и неистовая похоть участников оргии взвинчивались до демонических высот завываниями и пронзительными криками, вибрирующими в толще ночного леса, подобно смрадным испарением из бездны ада Время от времени беспорядочное улюлюканье прекращалось, и тогда слаженный хор грубых голосов заводил страшную обрядовую песнь: “Пх’нглуи мглу’нафх Ктулху Р’лайх вгах’нагл фхтагн”.
Наконец полицейские достигли места, где деревья росли реже, и внезапно их глазам открылось жуткое зрелище. Четверо из них зашатались, один упал в обморок, еще двое в страхе закричали, однако крик их, к счастью, заглушала безумная какофония оргии Легресс плеснул болотной водой в лицо потерявшему сознание товарищу, и вскоре все они стояли рядом, почти загипнотизированные ужасом.
Над поверхностью болота возвышался травянистый островок, площадью примерно в акр, лишенный деревьев и достаточно сухой. На нем в данный момент прыгала и извивалась толпа настолько уродливых человеческих существ, что их смогла бы изобразить лишь причудливая фантазия таких художников, как Сайм или Ангарола. Все это ублюдочное отродье, полностью лишенное одежды, кружилось, выло и извивалось вокруг чудовищного костра кольцеобразной формы; в центре его, появляясь порой в разрывах пламени, возвышался большой гранитный монолит примерно восьми футов высотой, на вершине которого покоилась несоразмерно маленькая резная фигурка. С десяти виселиц, воздвигнутых через равные промежутки по кругу, свисали причудливо вывернутые тела несчастных исчезнувших скваттеров. Внутри этого круга подпрыгивала и вопила толпа Дикарей, двигаясь в нескончаемой вакханалии между кольцом тел и кольцом огня.
Возможно, это было лишь игрой воспаленного воображения, но одному из полицейских, впечатлительному испанцу, почудилось, что откуда-то доносятся звуки, словно вторящие ритуалу, и отзвук этот идет из темных глубин леса, вместилища древних страхов и легенд. Человека этого, Джозефа Д.Галвеса, я впоследствии опрашивал, и он действительно обладал пылким воображением. Он уверял даже, что видел слабые колыхания больших крыльев, а также отблеск сверкающих глаз и очертания громадной белой массы за самыми дальними деревьями — но тут, я думаю, он отдал щедрую дань местным суевериям.
Однако полицейские оставались скованы ужасом всего несколько мгновений. Чувство долга возобладало: хотя в толпе было не менее сотни беснующихся полукровок, полицейские положились на свое оружие и решительно двинулись вперед. В течение последовавших пяти минут шум и хаос стали совершенно неописуемыми. Наносились свирепые удары, гремели выстрелы, и многим в суматохе удалось уйти. Однако под конец Легресс насчитал сорок семь угрюмых пленников, которым он приказал одеться и выстроиться между двумя рядами полицейских. Пятеро участников колдовской оргии были убиты, а двоих тяжелораненых потащили на самодельных носилках их же плененные товарищи. Фигурку с монолита, разумеется, осторожно сняли, и Легресс забрал ее с собой.
Допрошенные после завершения изнурительного путешествия пленники все как один оказались людьми смешанной крови, чрезвычайно низкого умственного развития, да еще и с психическими отклонениями. Большая часть из них была матросами, а горстка негров и мулатов, в основном из Вест-Индии или с португальских островов Кабо-Верде, привносила в этот разнородный культ оттенок религии вуду. Но еще до того, как были заданы все вопросы, стало ясно, что речь идет о чем-то значительно более древнем и глубоком, чем негритянский фетишизм. Какими бы дебильными и невежественными ни были эти люди, они с удивительным постоянством придерживались главной идеи своего отвратительного верования.
Они поклонялись, как утверждали сами, Великим Древним, которые жили за века до того, как на земле появились первые люди, и спустились в совсем еще юный мир с небес. Эти Древние теперь ушли, удалились вглубь земли и на дно моря; однако их мертвые тела поведали свои тайны первому человеку в его снах, и он создал культ, который никогда не умрет. Это был именно их культ, и пленники утверждали, что он всегда существовал и всегда будет существовать, скрытый в отдаленных пустынях и потаенных местах по всему миру, до тех пор пока Великий Ктулху не поднимется из своего темного дома в великом городе Р’лайх под толщей вод и вновь не примет мир под свой скипетр. Когда звезды займут нужное положение, он призовет их, и приверженцы культа всегда будут ждать этого дня.
А пока сказать больше нечего. Есть секрет, который невозможно выведать никакими пытками, никакими уговорами. Человек никогда не был единственным мыслящим существом на Земле, ибо из тьмы и сейчас приходят образы, посещающие немногих верных. Но это не Великие Древние. Ни один человек никогда не видел Великих Древних. Резной идол представляет собой Великого Ктулху, но никто не может сказать, похожи ли на него другие. Никто не может теперь прочитать древние письмена, но слова передаются из уст в уста. Заклинание, которое они поют, не является тайной из тех, что произносятся только шепотом. Оно означает лишь одно: “В своем доме в Р’лайх мертвый Ктулху спит в ожидании часа”.
Лишь двое из захваченных пленников оказались вменяемыми настолько, чтобы их можно было повесить, остальных же разместили по лечебницам. Все они отрицали участие в ритуальных убийствах, уверяя, что убийства совершали Чернокрылые, приходившие к ним из своих убежищ, которые с незапамятных времен находятся в недрах зачарованного леса. Однако больше об этих таинственных союзниках ничего связного узнать не удалось. Почти все, что полиция смогла выяснить, было рассказано очень старым метисом по имени Кастро, который клялся, что бывал в самых разных портах мира и беседовал с бессмертными вождями культа в горах Китая.
Престарелый Кастро припомнил отрывки устрашающих легенд, затмевающих все умствования теософов и представляющих человека и весь наш мир как нечто недавнее и временное. Были эпохи, когда на земле господствовали иные Существа, и у них были великие города. Как рассказывал ему бессмертный китаец, останки этих Существ еще могут быть обнаружены; они превратились в циклопические статуи на островах Тихого океана. Все они умерли задолго до появления человека, но есть способы, позволяющие их оживить, особенно когда звезды вновь займут благоприятное положение в цикле вечности. Ведь Они сами пришли со звезд и принесли с собой свои изображения.
Великие Древние, продолжал Кастро, не целиком состоят из плоти и крови. У них есть форма — ибо разве эта фигурка не служит тому доказательством? — но эта форма не воплощена в материи. Когда звезды расположены правильно, Они могут перемещаться из одного мира в другой, но при неправильном положении звезд Они не могут жить. Но, хотя Они больше не живут, Они не могут и умереть. Все Они лежат в каменных домах в их великом городе Р’лайх, защищенные заклятиями могущественного Ктулху, в ожидании великого воскрешения, когда звезды и Земля снова будут готовы к Их приходу. Но и в этот момент освобождению их тел должна способствовать какая-нибудь внешняя сила. Заклятия, которые делают Их неуязвимыми, одновременно не позволяют Им сделать первый шаг, и теперь Они могут только лежать без сна в темноте и думать, пока бессчетные миллионы лет проносятся мимо. Им известно все, что происходит во Вселенной, поскольку форма их общения — это передача мыслей. Даже сейчас Они разговаривают друг с другом в своих могилах. Когда после бесконечного хаоса на Земле появились первые люди, Великие Древние обращались к самым чутким из них, посылая им сновидения, ибо только таким образом Их язык мог достичь сознания людей.
И вот, прошептал Кастро, эти первые люди создали культ вокруг маленьких идолов, которых Великие Древние показали им: идолов, принесенных в позабытые века с темных звезд. Культ этот никогда не умрет, он сохранится до тех пор, пока звезды вновь не займут нужное положение, и тогда тайные жрецы поднимут Великого Ктулху из его могилы, чтобы оживить Его подданных и восстановить Его власть на земле. Время это легко будет распознать, ибо все люди тогда станут как Великие Древние — дикими и свободными, стоящими по ту сторону добра и зла, отбросят прочь законы и мораль, будут кричать, убивать и веселиться. Тогда освобожденные Великие Древние откроют им новые способы того, как кричать, убивать и веселиться, наслаждаясь собой, и вся земля запылает во всеуничтожающем пламени свободы и экстаза. А до тех пор культ при помощи своих ритуалов должен сохранять в памяти людей старые привычные способы и провозглашать пророчества об Их возрождении.
В прежние времена избранные люди могли говорить с погребенными Великими Древними во время сна, но потом что-то случилось. Великий каменный город Р’лайх с его монолитами и надгробиями исчез под волнами; и глубокие воды, полные первичной тайны, сквозь которую не может пробиться даже мысль, оборвали это призрачное общение. Но память не умирает, и верховные жрецы говорят, что город восстанет вновь, когда звезды займут благоприятное положение. Тогда из земли восстанут ее черные духи, призрачные и забытые, принесшие туманные знания со  дна забытых морей. Но об этом старый Кастро говорить не посмел. Он резко оборвал свой рассказ, и в дальнейшем никакие попытки не могли заставить его говорить. Странно также, что он наотрез отказался описать размеры Великих Древних. Сердце этой религии, по его словам, находится посреди нехоженых пустынь Аравии, где дремлет в неприкосновенности затерянный Ирем, Город Колонн. Это верование никак не связано с европейским культом ведьм и практически не известно никому, кроме его приверженцев. Ни в одной из книг нет даже намека на него, хотя, как говорил бессмертный китаец, в “Некрономиконе” безумного араба Абдулы Аль-Хазреда есть строки с двойным смыслом, которые посвященный может прочесть по своему усмотрению, в особенности такой часто обсуждаемый куплет:
Не только мертвый может вечно спать, 
Не только жизнь умеет умирать. 
Легресс, на которого все это произвело глубокое впечатление, тщетно пытался отыскать исторические следы существования подобного культа. По всей видимости, Кастро сказал правду, утверждая, что он остался полностью скрытым. Специалисты из университета в Тулейне, куда обратился Легресс, не смогли ничего сказать ни о самом культе, ни о фигурке идола, которую он им показал. Теперь инспектор обратился к ведущим специалистам в данной области и вновь не смог услышать ничего, кроме гренландской истории профессора Уэбба.
Лихорадочный интерес, вызванный на конференции рассказом Легресса и подкрепленный показанной им фигуркой, получил отражение в последующей переписке присутствовавших ученых, хотя почти не был упомянут в официальных публикациях археологического общества. Осторожность всегда является главной заботой ученых, привыкших сталкиваться с шарлатанством и подделками. На некоторое время Легресс передал фигурку идола профессору Уэббу, однако после смерти последнего получил ее обратно, и она оставалась у него, так что увидеть загадочный предмет я смог лишь совсем недавно. Это действительно жуткое произведение, без сомнения, весьма напоминающее скульптуру юного Уилкокса.
Неудивительно, что мой дед был весьма взволнован рассказом скульптора, после того как узнал историю Легресса о загадочном культе. Теперь перед ним стоял молодой человек, который не только увидел во сне фигурку и точные изображения иероглифов, обнаруженных в южных болотах и гренландских льдах, но и слышал во сне по крайней мере три слова, в точности повторяющих заклинания эскимосских сатанистов и луизианских полукровок. Естественно, что профессор Энджелл тут же начал свое собственное расследование; хотя лично я втайне подозревал юного Уилкокса в том, что тот, каким-то образом узнав о злополучном культе и выдумав целую серию мнимых сновидений, решил продлить таинственную историю за счет моего деда. Записи сновидений и вырезки из газет, собранные профессором, были, разумеется, серьезным подкреплением его догадок; однако мой рационализм и необычность проблемы в целом привели меня к выводу, который я тогда считал наиболее разумным. Поэтому, еще раз тщательно изучив рукопись и соотнеся теософские и антропологические суждения с рассказом Легресса, я решил поехать в Провиденс, чтобы высказать справедливые упреки в адрес скульптора, позволившего себе столь беспардонно обманывать пожилого ученого.
Уилкокс все еще проживал в одиночестве в “Доме под лилиями” на Томас-стрит, в здании, представлявшем собой уродливую викторианскую имитацию французской архитектуры семнадцатого века, выпятившую свой оштукатуренный фасад среди очаровательных домиков колониального стиля в тени самой изумительной в Америке георгианской церкви. Я застал его за работой и, осмотрев разбросанные по комнате произведения, понял, что передо мной выдающийся и подлинный талант. Я был убежден, что он со временем прославится как великий декадент, ибо он сумел воплотить в глине, а когда-нибудь отразит в мраморе те ночные кошмары и фантазии, которые Артур Мейкен пробудил в прозе, а Кларк Эштон Смит оживил в своих стихах и живописных полотнах.
Смуглый, хрупкий юноша немного неряшливого вида вяло отозвался на мой стук в дверь и, не вставая с места, спросил, что мне нужно. Когда я назвал себя, он проявил некоторый интерес; видимо, в свое время мой дед разбудил в нем любопытство, анализируя его странные сновидения, хотя так и не объяснил ему истинной причины своего внимания. Я не слишком расширил его знания по этому вопросу, но тем не менее постарался его разговорить. Очень скоро я смог полностью убедиться в его несомненной искренности, поскольку манера, в которой он говорил о своих снах, рассеяла мои подозрения. Эти сновидения и их подспудное воздействие сильнейшим образом повлияли на его творчество. Он показал мне зловещую статую, контуры которой едва не заставили меня задрожать от заключенной в ней темной силы. Он не мог припомнить никаких иных впечатлений, вдохновивших его на это творение, помимо своего барельефа, причем контуры фигуры возникали под его руками сами собой. Это был, несомненно, образ гиганта, созданный его горячечным бредом. Он ясно дал понять, что ничего не знает о тайном культе, хотя бесконечные расспросы моего деда наводили его на какие-то мысли; тут я вновь подумал о том, где и каким образом он мог увидеть эти кошмарные образы.
Он рассказывал о своих снах в необычной поэтической манере, заставляя меня словно воочию видеть ужасающие картины сырого циклопического города из скользкого зеленоватого камня, чья геометрия, по его странному выражению, была совершенно неправильной, и явственно слышать беспрерывный полусознательный зов из-под земли: “Ктулху фхтагн! Ктулху фхтагн!”.
Слова эти составляли часть жуткого призыва, обращенного к мертвому Ктулху, лежащему в своем каменном склепе в Р’лайх, и я, несмотря на весь свой рационализм, почувствовал глубокое волнение. Я думал, что Уилкокс все-таки слышал раньше об этом культе, возможно, мельком, случайно, и вскоре воспоминание об этом растворилось в массе не менее жутких книг и впечатлений. Позднее в силу его острой впечатлительности эти воспоминания нашли воплощение в снах, в барельефе и в этой жуткой статуе, которую я увидел в тот день; таким образом, он обманул моего деда ненамеренно. Молодой человек относился к тому типу людей, чья склонность к аффектации и дурные манеры раздражали меня, но они ничуть не мешали отдать должное его таланту и искренности. Мы расстались вполне дружески, и я пожелал ему всяческих успехов на художественном поприще.
Загадка таинственного культа продолжала волновать меня; время от времени мне удавалось встретиться с учеными и узнать их точку зрения на его происхождение и связи. Я посетил Нью-Орлеан, побеседовал с Легрессом и другими участниками того давнего полицейского рейда, увидел устрашающий каменный символ и даже смог опросить кое-кого из еще живых пленников-полукровок. Старик Кастро, к сожалению, умер за несколько лет до этого. То, что я смог получить из первых рук, оказалось лишь подтверждением сведений, уже известных мне из рукописи деда, и тем не менее я вновь был взволнован; теперь я не сомневался, что напал на след весьма реальной, исключительно тайной и очень древней религии, открытие которой сделает меня известным антропологом. Моей тогдашней установкой по-прежнему оставался абсолютный материализм — хотел бы я, чтобы так было до сих пор, — и меня крайне раздражало своей непозволительной алогичностью совпадение по времени невероятных сновидений и событий, в том числе отраженных и в газетных вырезках, которые собрал покойный профессор Энджелл.
Тогда я начал подозревать, а сегодня знаю наверняка, что смерть моего деда была далеко не естественной. Он упал на узкой улочке, идущей вверх по холму и кишмя кишащей всякими заморскими ублюдками, после того как его толкнул моряк-негр. Я не забыл, что среди служителей культа в Луизиане было много людей смешанной крови и моряков, и меня ничуть не удивляют самые тайные и бесчеловечные методы, обряды и ритуалы. Правда, Легресса и его людей никто не тронул, однако в Норвегии скончался моряк, увидевший нечто подобное. Разве не могли сведения о тщательных расследованиях, которые предпринял мой дед после получения данных о снах скульптора, достичь чьих-то ушей? Я думаю, что профессор Энджелл умер потому, что слишком много знал или, по крайней мере, мог узнать. Суждено ли мне уйти так же, как ему, покажет будущее, поскольку я уже сейчас знаю слишком много.

III. Безумие из морских глубин

Если бы небеса захотели когда-нибудь совершить для меня благодеяние, то им стало бы полное устранение результатов того стечения обстоятельств, которое побудило меня бросить взгляд на одну бумагу. В иной ситуации ничто не могло бы заставить меня посмотреть на этот старый номер австралийского журнала “Сиднейский бюллетень” от 18 апреля 1925 года. Он ускользнул от внимания даже той конторы, которая занималась сбором вырезок для исследований моего деда.
К тому времени я почти забросил изучение того, что профессор Энджелл назвал “культом Ктулху”, и находился в гостях у своего ученого друга из Патерсона, штат Нью-Джерси, хранителя местного музея и довольно известного специалиста по минералогии. Рассматривая как-то образцы камней из запасников музея, я обратил внимание на странное изображение на старой бумаге, постеленной на полке под камнями. Это и был упомянутый “Сиднейский бюллетень”, а картинка представляла собой выполненное фототипическим методом изображение страшной каменной фигурки, почти идентичной той, которую Легресс обнаружил на болотах.
Жадно выхватив журнал из-под драгоценного груза коллекции, я внимательно просмотрел заметку и был разочарован ее малым объемом. Содержание ее, однако, было необычайно важным для моих выдыхающихся поисков, и поэтому я аккуратно вырезал заметку из журнала. В ней сообщалось следующее:
“В МОРЕ ОБНАРУЖЕНО ТАИНСТВЕННОЕ СУДНО.
“Бдительный” прибыл с неуправляемой новозеландской яхтой на буксире. На борту один живой и один мертвый. Рассказ об отчаянной битве и гибели на море. Спасенный моряк отказывается сообщить подробности странного происшествия, у него обнаружен странный идол. Предстоит расследование.
“Бдительный”, грузовое судно компании Моррисона, вышедшее из Вальпараисо, подошло сегодня утром к своему причалу в Дарлинг-Харборе, ведя на буксире разбитую и неуправляемую, но хорошо вооруженную паровую яхту “Тревога” из Данидина, Новая Зеландия, которая была обнаружена 12 апреля в 34 градусах 21 минуте южной широты и 152 градусах 17 минутах западной долготы с одним живым и одним мертвым человеком на борту.
“Бдительный” покинул Вальпараисо 25 марта и 2 апреля значительно отклонился к югу от своего курса из-за необыкновенно сильного шторма и гигантских волн. 12 апреля было обнаружено брошенное судно; на первый взгляд яхта казалась совершенно пустой, однако затем там нашли одного живого человека в полубезумном состоянии и одного мертвеца, скончавшегося больше недели назад. Оставшийся в живых сжимал в руках страшного каменного идола неизвестного происхождения, около фута в высоту, в отношении которого специалисты Сиднейского университета, Королевского общества, а также Музея Колледж-стрит признали свою полную неосведомленность. Сам выживший утверждает, что обнаружил этот предмет в салоне яхты, в небольшом резном алтаре необычного вида.
Этот человек, после того как пришел в чувство, рассказал весьма странную историю о пиратстве и кровавой резне. Он назвался Густавом Йохансеном, норвежцем, вторым помощником капитана на двухмачтовой шхуне “Эмма” из Окленда, которая отплыла в Кальяо 20 февраля, имея на борту команду из одиннадцати человек Он рассказал, что “Эмма” задержалась в пути и была отнесена к югу от своего курса сильным штормом 1-го марта, и 22 марта в 49 градусах и 51 минуте южной широты и 128 градусах и 34 минутах западной долготы встретила “Тревогу”, управляемую странной и выглядевшей весьма зловеще командой из канаков и метисов. Получив настоятельный приказ повернуть назад, капитан Коллинз отказался выполнить его, и тогда странный экипаж без всякого предупреждения открыл яростный огонь по шхуне из батареи медных пушек, составлявших вооружение яхты.
Команда “Эммы”, как рассказал оставшийся в живых, открыла ответный огонь, и когда их судно уже начало тонуть от пробоин ниже ватерлинии, смогла подвести шхуну бортом к борту яхты, перебраться на нее и вступить в схватку с экипажем на палубе. В результате им пришлось перебить всех дикарей, которые превосходили их числом, из-за их яростного и отчаянного, хотя и довольно неумелого сопротивления.
Трое из экипажа “Эммы” были убиты, включая капитана Коллинза и первого помощника Грина; оставшиеся восемь человек под командой второго помощника Йохансена взяли на себя управление захваченной яхтой и двинулись прежним курсом с целью определить, по какой причине экипаж яхты требовал от них его изменения. На следующий день они увидели маленький остров и, причалив, высадились на него, хотя никто из них не знал ранее о существовании земли в этой части океана; шестеро каким-то образом погибли на берегу, причем в этой части своего рассказа Йохансен стал крайне сдержанным и скрытным, сообщив лишь о том, что они упали в глубокую расселину в скалах. Позднее, по всей видимости, он и его оставшийся в живых напарник попытались вернуть яхту в порт, но 2 апреля оказались жертвами шторма. С этого момента и до дня своего спасения 12 апреля Йохансен мало что помнит и, в частности, не может сообщить, когда умер его напарник, Уильям Брайден. Смерть последнего, как показал осмотр, не была вызвана какими-либо явными причинами и, по всей вероятности, произошла в результате перевозбуждения или чрезмерного холода. Из Данидина по телеграфу сообщили, что “Тревога” была хорошо известна как торговое судно, курсировавшее между островами Тихого океана, и что она пользовалась дурной репутацией по всему побережью. Ей владела странная группа метисов, чьи частые сборища и ночные путешествия по лесам возбуждали немалое любопытство; она вышла в море в большой спешке сразу же после шторма и подземных толчков 1 марта. Наш оклендский корреспондент сообщает, что “Эмма” и ее экипаж пользовались превосходной репутацией, а Йохансена характеризует как трезвомыслящего и достойного человека. Адмиралтейство создало комиссию по расследованию этого происшествия, которое начнется уже завтра; в ходе расследования будет предпринята попытка получить от Йохансена больше сведений, чем он сообщил до сих пор”.
Вот и вся заметка вместе с фотоснимком адского изображения; но какую же цепь ассоциаций она пробудила в моем сознании! Ведь это были бесценные новые сведения относительно культа Ктулху, подтверждавшие, что он имеет отношение к морю, а не только к земле. В самом деле, каким мотивом руководствовался экипаж полукровок, когда приказал “Эмме” повернуть назад, когда приблизился к ней с ужасным идолом на борту? Что это за неизвестный остров, на котором умерли шестеро членов экипажа “Эммы” и о котором помощник Йохансен так не хотел рассказывать? Что было вскрыто в ходе расследования, предпринятого адмиралтейством, и что известно об этом пагубном культе в Данидине? И главное — какая глубинная и сверхъестественная связь существовала между этими событиями и различными фактами, зафиксированными моим дедом?
1 марта — или 28 февраля, в соответствии с международной линией перемены дат, — произошли землетрясение и шторм. Из Данидина “Тревога” и ее гнусный экипаж вышли весьма поспешно, будто по чьему-то настоятельному приказу, и в это же время на другом конце земли поэты и художники начали видеть в своих снах странный, пропитанный сыростью циклопический город, а юный скульптор вылепил во сне фигуру ужасного Ктулху. 23 марта экипаж “Эммы” высадился на неведомом острове, где оставил потом шестерых мертвецов; и именно в этот день сны чувствительных людей приобрели устрашающую яркость, и кошмар их завершался сценой преследования гигантским монстром; в этот же день архитектор сходит с ума, а скульптор внезапно впадает в горячечный бред! И что сказать по поводу шторма 2 апреля — дня, когда все сны о влажном городе неожиданно прекратились, а Уилкокс невредимым спасся из плена странной лихорадки? Что все это означает — в сочетании с намеками старого Кастро о явившихся со звезд и ушедших в глубины Великих Древних и их грядущем царствовании, о культе верующих в них и их власти над сновидениями? Неужели я балансирую на самом краю космического ужаса, лежащего за пределами того, что может вынести человек? Если это так, то день второго апреля каким-то образом остановил чудовищную опасность, которая уже начала атаку на душу человечества.
В тот же вечер, отправив несколько телеграмм, я попрощался со своим приятелем и сел на поезд до Сан-Франциско. Менее чем через месяц я уже был в Данидине, где, однако, мало что было известно о служителях странного культа, которые слонялись по портовым тавернам. Отбросы общества были слишком банальной темой для разговоров; хотя ходили смутные слухи относительно одного путешествия, совершенного этими полукровками в глубь острова, во время которого с отдаленных холмов были слышны приглушенные звуки барабана и виднелись красные языки пламени. В Окленде я узнал, что по возвращении Йохансена его светлые волосы оказались совершенно седыми; вернувшись после поверхностного и неполного допроса в Сиднее, он продал свой коттедж на Уэст-стрит в Данидине и вместе с женой уехал к себе в Норвегию. О своем необычайном приключении он рассказывал друзьям не больше, чем сообщил чиновникам адмиралтейства, так что они не могли ничего добавить и помогли мне лишь тем, что дали его адрес в Осло.
После этого я отправился в Сидней, где совершенно безрезультатно пообщался с моряками и участниками адмиралтейского расследования. Я видел “Тревогу”, теперь проданную и используемую как торговое судно, на Круговом Причале Сиднейской бухты, но ее внешний вид не говорил ни о чем необычном. Скрюченная фигурка с головой каракатицы, драконьим туловищем, чешуйчатыми крыльями и покрытым иероглифами пьедесталом теперь хранилась в Музее в Гайд-парке; я долго и внимательно разглядывал ее, обнаружив, что это вещь, выполненная с исключительным искусством и столь же таинственная, устрашающе древняя и необычная, как и меньший по размеру экземпляр Легресса. Хранитель музея, геолог по специальности, сказал мне, что считает ее чудовищной загадкой, поскольку на земле не существует такого камня, из которого она могла быть изготовлена. Тут я с содроганием вспомнил слова старого Кастро, которыми он описывал Легрессу Великих Древних: “Они пришли со звезд и принесли с собой свои изображения”.
Столкнувшись с небывалым доселе душевным потрясением, я решил теперь отправиться в Осло для встречи с Йохансеном. Добравшись до Лондона, я пересел там на корабль, отправлявшийся в норвежскую столицу, и в один из осенних дней вышел на набережную в тени Эгеберга. Я знал, что Йохансен проживает в Старом городе короля Харольда Хардрада, сохранявшем имя “Осло” на протяжении всех веков, пока больший город маскировался под именем “Христиания”. Я немного прокатился на такси и вскоре с бьющимся сердцем стучался в дверь аккуратного старинного домика с оштукатуренным фасадом. Одетая в черное женщина со скорбным лицом выслушала мои объяснения и на плохом английском сообщила ошеломившую меня новость — Густава Йохансена больше нет.
Он прожил совсем недолго после своего возвращения, сказала его жена, потому что события 1925 года что-то сломали в нем. Он рассказал ей не больше, чем всем остальным, однако оставил большую рукопись — о “технических деталях”, как он говорил, — написанную по-английски, вероятно, чтобы не подвергать жену опасностям случайного любопытства. Однажды, когда он проходил по узкой улочке близ Готенбургского дока, из чердачного окна одного из домов на него упала связка каких-то бумаг и сбила с ног. Двое матросов-индийцев сразу же помогли ему подняться, но он скончался еще до прибытия “Скорой помощи”. Врачи не нашли никакой очевидной причины смерти и приписали ее сердечной недостаточности и ослабленному состоянию. С тех пор меня гложет постоянный и навязчивый темный страх, и я знаю, что он не оставит меня, пока я не найду свой конец, “случайно” или каким-нибудь иным образом. Убедив вдову, что ознакомление с “техническими деталями” — цель моего столь долгого путешествия, я смог получить рукопись и начал читать ее на обратном пути в Лондон.
Это было простое и довольно бессвязное сочинение — наивная попытка моряка описать задним числом случившиеся с ним события и день за днем восстановить то ужасное последнее путешествие. Я не могу передать его дословно, учитывая всю туманность изложения и перегруженность деталями, но постараюсь следовать сюжету так, чтобы вы поняли, почему звук воды, бьющей в борта корабля, стал для меня постепенно настолько невыносимым, что я вынужден был заткнуть уши ватой.
Йохансен, слава Богу, узнал не все, хотя увидел и город, и Существо. Но я больше не могу спокойно спать, когда думаю о тех ужасах, что таятся совсем рядом с нашей жизнью, об исчадиях ада, пришедших сюда с седых звезд и спящих теперь в пучине вод, о том, что приверженцы кошмарного культа помнят о них и жаждут вновь явить миру, когда какое-нибудь новое землетрясение снова вынесет их чудовищный город навстречу солнцу и ветру.
Путешествие Йохансена началось именно так, как он сообщил комиссии адмиралтейства. “Эмма”, груженая балластом, покинула Окленд 20 февраля и ощутила на себе всю силу вызванной подземным толчком бури, которая подняла со дна моря ужасы, наполнившие людские сны. Вновь подчинившись управлению, корабль стал быстро продвигаться вперед, пока не оказался остановленным “Тревогой” 22 марта, и я смог почувствовать горечь и сожаление помощника капитана, когда он описывал обстрел и потопление шхуны. О смуглолицых служителях культа, находившихся на борту “Тревоги”, он писал с нескрываемым омерзением. Похоже, в них было нечто невообразимо гнусное, отчего их уничтожение превращалось почти в священный долг — именно поэтому Йохансен с нескрываемым недоумением воспринял обвинения в жестокости, брошенные в адрес его команды во время слушания в суде. Затем, движимые любопытством, люди Йохансена мчались вперед на захваченной яхте, пока, находясь в 47 градусах 9 минутах южной широты и 126 градусах 43 минутах западной долготы, не наткнулась на береговую линию, где посреди липкой грязи и ила обнаружили заросшую тростником каменную кладку, которая была не чем иным, как материализованным ужасом нашей планеты — кошмарным городом-трупом Р’лайх, построенным в незапамятные века истории гигантскими отвратительными созданиями, спустившимися с темных звезд Там лежали Великий Ктулху и его воинство, скрытые в усыпальницах из зеленого склизкого камня, посылавшие те самые видения, которые в ночных кошмарах проникали в сны чутких людей, а верных слуг звали в поход ради освобождения и возрождения своих повелителей. Обо всем это Йохансен не подозревал, но видит Бог, вскоре он узрел вполне достаточно!
Я предположил, что на поверхность воды выступила только самая верхушка чудовищной, увенчанной монолитом цитадели, под которой лежал Великий Ктулху. Помыслив о протяженности той части, что уходит вглубь, я едва не дал волю мыслям о самоубийстве. Йохансен и его матросы были охвачены благоговейным ужасом перед лицом космического величия этого источающего влагу Вавилона древних демонов и, по всей видимости, без всякой подсказки догадались, что это не могло быть творением нашей или любой другой земной цивилизации. Трепет от немыслимого размера зеленоватых каменных блоков, от потрясающей высоты огромного резного монолита, от ошеломляющего сходства колоссальных статуй и барельефов со странной фигуркой, обнаруженной в корабельном алтаре “Тревоги”, явно чувствуется в каждой строке бесхитростного повествования помощника капитана.
Не имея представления о том, что такое футуризм, Йохансен тем не менее приблизился к нему в своем изображении города. Вместо точного описания определенных сооружений или зданий он ограничивается только общими впечатлениями от гигантских углов или каменных плоскостей — поверхностей слишком больших, чтобы они были созданы на этой планете, и усеянных устрашающими изображениями и письменами. Я упомянул здесь его высказывания об углах, поскольку это напомнило мне один момент в рассказе Уилкокса о его страшных снах. Он говорил, что геометрия пространства, явившегося ему во сне, была аномальной, неэвклидовой и пугающе наполненной сферами и измерениями, отличными от наших. Теперь малограмотный моряк почувствовал то же самое, глядя на ужасную реальность.
Йохансен и его люди высадились на пологий илистый берег этого чудовищного акрополя и стали, скользя, карабкаться вверх по титаническим, сочащимся влагой блокам, которые никак не могли быть лестницей для смертных. Даже солнце на небе выглядело искаженным в миазмах, источаемых этой погруженной в море громадой, а угроза и опасность зловеще скалились из каждого безумного, ускользающего изгиба резного камня, где повторный взгляд ловил впадину на том же месте, на котором первый обнаруживал выпуклость.
Нечто очень похожее на страх охватило всех путешественников еще до того, как они увидели что-либо, кроме камней, ила и водорослей. Каждый из них убежал бы, если бы не боялся насмешек остальных, и потому они только делали вид, будто ищут — как оказалось, совершенно безрезультатно — какой-нибудь небольшой сувенир на память об этом месте.
Португалец Родригес был первым, кто забрался на подножие монолита и крикнул, что обнаружил нечто интересное. Остальные последовали за ним, и все вместе с любопытством уставились на огромную резную дверь с уже знакомым изображением головоногого дракона. Она была похожа, писал Йохансен, на дверь амбара; все сразу поняли, что это именно дверь из-за витиевато украшенной перемычки, порога и косяков, хотя они так и не поняли, лежит ли она плоско, как люк на корабле, или стоит косо, как дверь погреба. Как говорил Уилкокс, геометрия здесь была совершенно неправильной. Нельзя было с уверенностью сказать, расположены море и поверхность земли горизонтально или нет, поскольку относительное расположение всего окружающего фантасмагорически менялось.
Брайден надавил на камень в нескольких местах, но безуспешно. Тогда Донован аккуратно ощупал всю дверь по краям, нажимая на каждый участок по отдельности. Он карабкался вдоль гигантского, покрытого плесенью камня — если только вещь эта все-таки не лежала горизонтально, — и все гадали, может ли какая-либо дверь во Вселенной быть столь огромной. Затем очень мягко и медленно панель размером в акр начала опускаться вниз, и они поняли, что она балансировала в неустойчивом равновесии.
Донован соскользнул вниз по косяку, присоединившись к своим товарищам, и теперь они все вместе наблюдали за странным опусканием чудовищного резного портала. В этом фантастическом мире оптического искажения плита двигалась совершенно неестественно, по диагонали, так что все правила движения материи и законы перспективы казались нарушенными.
Дверной проем зиял темнотой, казавшейся почти материальной. И действительно, этот мрак жил собственной жизнью — через мгновение он радостно устремился наружу, как дым после многовекового заточения, и по мере того как он, хлопая перепончатыми крыльями, выплывал в сморщенное искаженное небо, солнце стало меркнуть у них на глазах. Из обнажившихся глубин поднимался совершенно невыносимый смрад, а отличавшийся острым слухом Хоукинс уловил отвратительный хлюпающий звук далеко внизу. И вот тогда, неуклюже громыхая и источая слизь, перед ними появилось Оно и на ощупь стало выдавливать свою зеленую желеобразную безмерность через черный дверной проем в отравленную атмосферу этого безумного города.
В этом месте рукописи почерк бедняги Йохансена стал почти неразборчивым. Из шести человек, не вернувшихся на корабль, двое умерли тут же, на месте — как он думал, просто от страха. Существо не поддавалось описанию — ибо нет языка, подходящего для передачи таких пучин кричащего вневременного безумия, такого жуткого противоречия всем законам материи, энергии и космического порядка. Шагающая, или, точнее, ковыляющая горная вершина. О Боже! Что же удивительного в том, что на другом конце Земли выдающийся архитектор сошел с ума, а бедный Уилкокс, получив телепатический сигнал, заболел лихорадкой? Прообраз чудовищных идолов, зеленое липкое порождение звезд пробудилось, чтобы предъявить свои права. Звезды вновь заняли благоприятное положение, и то, чего древнему культу не удалось добиться всеми своими ритуалами, было по чистой случайности осуществлено кучкой ничего не ведающих моряков. После миллиардов лет заточения Великий Ктулху был вновь свободен и жаждал насладиться этой свободой.
Трое были сметены гигантскими когтями прежде, чем успели пошевелиться. Упокой Господь их душу, если где-нибудь в этой Вселенной есть место для покоя. Это были Донован, Геррера и Ангстром. Паркер поскользнулся, когда оставшиеся в живых, потеряв голову от страха, неслись к лодке по гигантским ступеням, покрытым зеленой коркой, и Йохансен клянется, что его проглотила каменная кладка, которая неожиданно разверзлась на ровном месте. В конце концов до лодки добежали только Брайден и сам Йохансен; они начали отчаянно грести к “Тревоге”, а чудовище сползло по скользким камням в воду и теперь, теряя время, барахталось у берега.
Хотя рабочих рук явно не хватало, им удалось всего за несколько минут лихорадочной спешки запустить двигатель “Тревоги” и отплыть. Медленно набирая ход, яхта начала вспенивать мертвую воду, а между тем возле каменных нагромождений гибельного берега, который никак нельзя было назвать землей, титаническое звездное Существо что-то бормотало и пускало слюни, как Полифем, посылающий проклятия вслед удаляющемуся кораблю Одиссея. Затем Великий Ктулху, более отважный, чем легендарные циклопы, начал преследование, вздымая гигантские волны своими космическими по силе гребками. Брайден оглянулся назад и потерял рассудок С того момента он все время только смеялся с короткими паузами до тех пор, пока смерть не настигла его однажды ночью в каюте, пока его напарник в безумии бродил по кораблю.
Но Йохансен все-таки не сдался. Зная, что Существо без труда настигнет “Тревогу”, даже если двигаться на всех парах, он решился на отчаянный шаг: установив машину на самый полный, молнией взлетел на мостик и резко развернул штурвал. В реве волн и брызгах соленой воды, когда машина вновь набрала полные обороты, храбрый норвежец направил нос корабля прямо на преследующее его чудовищное желе, возвышавшееся над грязной пеной, подобно корме дьявольского галеона. Чудовищная верхняя часть головоногого с вытянутыми вперед щупальцами поднималась почти до бушприта маленькой яхты, но Йохансен отважно повел корабль вперед. Раздался взрыв, как будто лопнул гигантский пузырь, за ним — отвратительный звук разрезаемой пополам титанической медузы, сопровождаемый зловонием тысячи разверстых могил. За один миг корабль накрыло едкое и ослепляющее зеленое облако, так что была видна лишь яростно кипящая вода за кормой; и хотя — Боже милосердный! — разметавшиеся клочья безымянного посланца звезд постепенно воссоединялись в свою тошнотворную первоначальную форму, дистанция между ним и “Тревогой” стремительно увеличивалась.
На этом все кончилось. С того момента Йохансен сидел в рубке, рассматривал фигурку идола, да еще время от времени готовил нехитрую еду для себя и смеющегося безумца рядом с ним. Он даже не пытался управлять судном после отчаянной гонки, поскольку силы, казалось, полностью оставили его. Затем был шторм 2 апреля, когда его сознание начало затуманиваться. Возникло ощущение вихревого призрачного кружения в водоворотах бесконечности, бешеной скачки сквозь вертящиеся на хвосте кометы вселенные, хаотических бросков из бездны на луну и назад в бездну, сопровождавшееся истерическим хохотом веселящихся Древних богов и зеленых, машущих перепончатыми крыльями и гримасничающих бесов Тартара.
Посреди этого сна пришло спасение — “Бдительный”, адмиралтейский суд, улицы Данидина и долгое возвращение домой в старый дом у Эгеберга. Он не мог ни о чем рассказать — его приняли бы за сумасшедшего. Перед смертью он должен был описать случившееся, но так, чтобы жена ничего не узнала. Смерть представлялась ему благодеянием, если только она могла стереть воспоминания.
Таков был документ, который я прочел и затем положил в жестяной ящик рядом с барельефом и бумагами профессора Энджелла. Сюда же будут помещены и мои собственные записи — свидетельство моего здравого рассудка, и таким образом соединится в общую картину то, что, как я надеюсь, никто больше не сможет собрать воедино. Я заглянул в глаза вселенского ужаса и с этих пор даже весеннее небо и летние цветы отравлены для меня его ядом. Но я думаю, что мне не суждено жить долго. Так же как ушел из жизни мой дед, как ушел бедняга Йохансен, уйду и я. Я слишком много знаю, а культ все еще жив.
Ктулху тоже жив и, как я предполагаю, снова обитает в каменной бездне, хранящей его с тех времен, как появилось наше солнце. Его проклятый город вновь ушел под воду, ибо “Бдительный” беспрепятственно прошел над этим местом после апрельского шторма; но его служители на земле все еще вопят, танцуют и совершают убийства вокруг увенчанных фигурками идола монолитов в пустынных местах. Должно быть, он пока еще заперт в своей бездонной черной пропасти, иначе весь мир сейчас кричал бы от безумного страха. Кто знает, каким будет конец? Восставший может уйти в бездну, а опустившийся в бездну может вновь восстать. Воплощение вселенской мерзости ждет и грезит во сне, а гниение охватывает гибнущие города людей. Настанет время… но я не должен и не могу думать об этом! Молю об одном — коль мне не суждено будет пережить эту рукопись, пусть мои душеприказчики остерегутся от безрассудства и надежно спрячут ее от посторонних глаз.
1928 

© Перевод В.Эрлихмана, 2003.

Абрахам Меррит
Гори, ведьма, гори!

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я — врач, специалист по нервным и мозговым болезням, занимаюсь вопросами болезненной патологии и в этой области считаюсь знатоком. Я связан с двумя лучшими госпиталями Нью-Йорка и получил ряд наград в своей стране и за границей. Я пишу о том, что действительно произошло. Пишу, рискуя быть узнанным, не из честолюбия, не потому, что хочу показать, что компетентные наблюдатели могут дать о тех событиях вполне научное суждение.
Лоуэлл не мое имя. Это псевдоним, так же как и все остальные имена в этой книге. Причины вы поймете позже. Я мог изложить эту историю в форме доклада в одном из медицинских обществ, но я слишком хорошо знаю, с какой подозрительностью, с каким презрением встретили бы мои коллеги эту историю, — настолько противоположны общепринятым мнениям многие причины и следствия тех фактов и наблюдений, которыми я обладаю.
Но теперь, ортодоксальный медик, я спрашиваю самого себя, нет ли причин иных, чем те, которые мы воспринимаем? Сил и энергий, которые мы отрицаем только потому, что наша узкая современная наука не в силах объяснить их? Энергий, реальность которых проявляется в фольклоре, в древних традициях всех народов. Энергий, которые мы, чтобы оправдать наше невежество, относим к мифам и суевериям.
Мудрость — наука неизмеримо древняя, рожденная до истории, но никогда не умиравшая, никогда целиком не исчезавшая. Секретная Мудрость, хранимая ее беззаветными служителями, переносившими ее из столетия в столетие. Темное пламя запрещенного знания, горевшее в Египте еще до постройки пирамид, прячущееся под песками Гоби, известное сынам Эда (которого Аллах, как говорят арабы, превратил в камень за колдовство за десять тысяч лет до того, как Авраам появился на улицах Ура в Халдее), известное Китаю и тибетским ламам, шаманам азиатских степей и воинам южных морей. Темное пламя злой мудрости, мерцавшее в тени скандинавских замков, вскормленное руками римских легионеров, усилившееся неизвестно почему в средневековой Европе и все еще горящее, все еще живое, все еще сильное. Довольно предисловий. Я начинаю с того момента, когда темная мудрость, если это была она, впервые бросила на меня свою тень…
Доктор Лоуэлл 

1. НЕПОНЯТНАЯ СМЕРТЬ

Я услышал, как часы пробили час ночи, когда поднимался по ступеням госпиталя. Обычно в это время я уже сплю, но в этот вечер мой ассистент Брейл позвонил мне и сообщил о неожиданном развитии болезни одного из наших пациентов. Я остановился на минуту, чтобы полюбоваться яркими ноябрьскими звездами. И в этот момент к воротам госпиталя подъехал автомобиль. Пока я раздумывал, кто бы это мог быть так поздно, из автомобиля вышел человек, потом другой. Оба нагнулись, как будто вытаскивая что-то. Затем они выпрямились, и я увидел между ними третьего. Голова его поникла на грудь, тело бессильно обвисло. Из машины вышел четвертый. Этого я узнал. Это был Джулиан Рикори, личность, известная в преступном мире, продукт закона о запрещении спиртных напитков. Если бы я и не видел его раньше, я все равно узнал бы его — газеты давно познакомили меня с его лицом и фигурой. Худой и высокий, с серебристо-белыми волосами, всегда прекрасно одетый, с ленивыми движениями, он больше напоминал джентльмена из респектабельного общества, чем человека, ведущего темные дела, в которых его обвиняли.
Я стоял в тени, незамеченный. Потом вышел на свет. Пара, несущая человека, тотчас остановилась. Они опустили свободные руки в карманы пальто. В этих движениях была угроза.
— Я доктор Лоуэлл, — сказал я. — Заходите. — Но они не отвечали и не двигались. Рикори вышел вперед, вгляделся, затем кивнул остальным. Напряжение ослабло.
— Я знаю вас, доктор, — сказал он приветливо. — Но позвольте дать вам совет: не стоит так быстро и неожиданно появляться перед неизвестными людьми, особенно ночью в этом городе.
— Но я же знаю вас, мистер Рикори.
— Тогда вы поступили вдвойне неверно, а мой совет вдвойне ценен, — улыбнулся он.
Я открыл двери. Двое прошли мимо меня со своей ношей, следом мы с Рикори. Внутри я подошел к раненому. Двое бросили взгляд на Рикори, тот кивнул. Я поднял голову этого человека и содрогнулся. Такого выражения ужаса я еще не видел за всю свою долгую практику ни среди здоровых, ни среди сумасшедших. Это был не просто ужас, а предельный ужас. Голубые в темных ресницах глаза, казалось, смотрели не только на меня, но сквозь меня и в то же время внутрь, как будто кошмар, который они видели, был до сих пор внутри них. Рикори внимательно наблюдал за мной.
— Доктор, — обратился он ко мне, — что увидел мой друг или что ему дали, что он стал таким? Я заплачу большую сумму, чтобы узнать это. Я хочу, чтобы его вылечили. Но я буду с вами откровенен, доктор: я отдал бы последнее пенни, чтобы узнать наверное, что они не сделают этого со мной, не заставят увидеть и перечувствовать того же.
Я позвонил, вошли санитары и положили пациента на носилки. Пришел дежурный врач. Рикори дотронулся до моего локтя:
— Мне хотелось бы, доктор, чтобы вы сами лечили его. Я много слышал о вас. Могли бы вы оставить всех пациентов и заняться только им, не думая о затратах?
— Минутку, мистер Рикори, — перебил я его, — у меня есть больные, которых я не могу оставить. Ваш друг будет под моим постоянным наблюдением и под наблюдением людей, которым я вполне доверяю. Согласны?
Он согласился, хотя я видел, что он не вполне удовлетворен. Я приказал перенести пациента в соседнюю комнату и уладил все необходимые формальности.
Рикори сказал, что больного зовут Томас Питерс, он одинок и является его лучшим другом. Вынув из кармана пачку денег, он отсчитал тысячу долларов на “предварительные расходы”. Я пригласил Рикори присутствовать при осмотре, и он согласился. Его телохранители стояли на страже у дверей госпиталя, мы прошли в комнату. Питерс лежал на койке, накрытый простыней. Над ним стоял Брейл с недоуменным выражением лица. Я с удовлетворением отметил, что к больному назначена сестра Уолтерс, одна из самых способных и знающих в госпитале.
— Явно какое-то отравление, — обратился ко мне Брейл.
— Может быть, — ответил я, — но такого яда я еще не встречал. Посмотрите его глаза.
Я закрыл веки Питерса. Но как только я отнял пальцы, глаза его медленно раскрылись. Ужас в них не уменьшался. Я начал обследование. Тело было расслаблено, бессильно, как у куклы. Все нервы как будто вышли из строя, но паралича не было. Тело не реагировало ни на какие раздражения, и только зрачки слабо сужались при сильном свете. Когда Хоскинс, наш гематолог, взял анализ крови, я снова стал осматривать тело, но не мог найти ни единого укола, ранки, царапины, ссадины. С разрешения Рикори я сбрил волосы с груди, ног, плеч, головы Питерса, но не нашел ничего, что указывало бы на инъекцию яда. Я сделал промывание желудка, проверил нос и горло — все было нормально. Тем не менее я взял мазки для анализа.
Давление было низким, температура ниже нормальной, но это ничего не значило. Я ввел дозу морфия. Эффект был не больше, чем от простой воды. Я ввел еще дозу морфия, никакого результата. Пульс и дыхание были прежние. Я сделал все, что мог, и откровенно сказал об этом Рикори, который с интересом наблюдал за происходящим.
— Я ничего больше не могу сделать, пока не узнаю результатов анализа. Откровенно говоря, я ничего не понимаю.
— Но доктор Брейл говорил о каком-то яде… — начал Рикори.
— Это только предположение, — торопливо прервал его Брейл, — как и доктор Лоуэлл, я не знаю ни одного яда, который давал бы такой эффект.
Рикори посмотрел на лицо Питерса и вздрогнул.
— Теперь я должен задать вам несколько вопросов, — начал я. — Болел ли этот человек? Если да, то кто его лечил? Не жаловался ли он на что-нибудь? Не замечали ли вы за ним каких-нибудь странностей?
— Отвечаю “нет” на все ваши вопросы. Питерс был со мной всю прошлую неделю. Он был совершенно здоров. Сегодня вечером мы беседовали с ним в моей квартире за поздним, но довольно легким обедом. Посреди фразы он вдруг остановился, полуобернув голову, как бы прислушиваясь, затем соскользнул на пол. Когда я нагнулся над ним, он был такой, как сейчас. Это случилось в половине первого. В час мы были у вас.
— Хорошо. Это дает нам хотя бы точное время приступа. Вы можете идти, мистер Рикори, если не хотите оставаться с больным.
— Доктор Лоуэлл, — сказал он, — если этот человек умрет и вы не узнаете, что с ним было, я плачу вам обычный гонорар и госпиталю тоже, — не больше. Но если вы узнаете, хотя бы даже после его смерти, в чем дело, я заплачу вам сто тысяч для благотворительных целей, какие вы назовете. Если же вы сделаете это до его смерти и вернете ему здоровье, я плачу эту сумму вам лично.
Я смотрел на него, не понимая. Затем смысл предложения дошел до меня, и, с трудом сдерживая гнев и раздражение, я ответил:
— Рикори, мы живем с вами в разных мирах, поэтому я отвечаю вам очень вежливо, хотя мне и трудно сдерживаться. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ему или выяснить, что с ним. Я сделал бы это, даже если бы вы были бедняком. Я заинтересован в нем только как в проблеме, бросающей вызов мне как врачу. Но в вас и в ваших деньгах — нисколько. Считайте, что я отказываюсь. Понятно?
Он промолчал.
— Так или иначе, — сказал он наконец, — я больше, чем прежде, хочу, чтобы вы лечили его.
— Очень хорошо. Где я могу найти вас, если вы мне понадобитесь?
— Видите ли, я, с вашего позволения, хотел бы иметь… представителей, что ли, в этой комнате, все время. Двух. Если вы захотите видеть меня, то скажете им, и я скоро буду здесь.
Я улыбнулся, но он был серьезен.
— Вы напомнили мне, доктор, что мы живем в разных мирах. Вы принимаете свои меры, чтобы быть в безопасности в вашем мире, а я стараюсь уменьшить опасности в своем. И берегусь от них, как могу.
Все это выглядело противозаконно, но мне нравился Рикори. Он чувствовал это и настаивал.
— Мои люди не будут мешать. Они будут охранять вас и ваших помощников, если то, что я подозреваю, правда. Но они будут в комнате днем и ночью. Если Питерса переведут, они будут сопровождать его.
— Хорошо, я устрою это, — сказал я.
Я послал санитара, и он вернулся с одним из охранников. Рикори пошептался с ним, и он вышел. Немного погодя вернулись оба охранника. За это время я объяснил ситуацию дежурному врачу. Оба телохранителя были хорошо одеты, вежливы, со сжатыми губами и холодными внимательными глазами. Один из них взглянул на Питерса.
— Иисусе! — пробормотал он.
Комната была угловой, с двумя окнами: одно на бульвар, другое на боковую улицу. Дверь вела в холл. Ванная была темная, без окон. Рикори и его телохранители детально осмотрели комнату. Рикори потушил свет, все трое подошли к окнам и внимательно осмотрели улицу напротив госпиталя, где располагалась церковь.
— Эту сторону наблюдать, — сказал Рикори и указал на церковь. — Можно включить свет.
Он подошел к двери, потом вернулся.
— У меня много врагов, доктор, а Питерс был моей правой рукой. Если один из них убил его, он сделал это, чтобы ослабить меня. Я смотрю на Питерса и впервые в жизни я, Рикори, боюсь. Я не хочу быть следующим, не хочу видеть ад!
Я недовольно заворчал.
Он снова подошел к двери и снова остановился.
— Есть еще одна вещь, доктор. Если кто-нибудь позвонит по телефону и спросит о здоровье Питерса, пусть подойдут мои люди. Если кто-нибудь придет и будет спрашивать, впустите его, но если их будет несколько, впустите только одного. Если кто-нибудь будет уверять, что он его родственник, пусть его расспросят мои люди.
Он сжал мою руку и вышел. На пороге его ждала другая пара телохранителей. Они пошли — один впереди, другой сзади него. Я заметил, что, выходя, Рикори энергично перекрестился.
Я закрыл двери и вернулся в комнату. Посмотрел на Питерса и… если бы я был религиозен, я бы тоже перекрестился. Выражение лица Питерса переменилось. Ужас исчез. Он по-прежнему смотрел как бы сквозь меня и внутрь себя, но с выражением какого-то злого ожидания, такого злого, что я невольно оглянулся. Сзади никого не было. Один из парней Рикори сидел у окна в тени, наблюдая за парапетом церковной крыши, другой неподвижно сидел у дверей.
Брейл и сестра Уолтерс стояли по другую сторону кровати. Их глаза не отрывались от лица Питерса. Затем Брейл повернул голову и осмотрел комнату, как это сделал только что я.
Вдруг взгляд Питерса стал осознанным, он увидел нас, увидел комнату. Глаза его заблестели какой-то необычайной радостью. Радостью не маниакальной, а дьявольской. Это был взгляд дьявола, надолго изгнанного из любимого ада и теперь возвращенного туда. Затем это выражение исчезло и вернулось прежнее — ужаса и страха. Я невольно с облегчением вздохнул, как будто из комнаты исчез кто-то злобный. Сестра дрожала. Брейл спросил напряженно:
— Как насчет еще одной инъекции?
— Нет, — ответил я. — Понаблюдайте за ним без наркотиков. Я пойду в лабораторию.
В лаборатории Хоскинс продолжал возиться с пробирками.
— Ничего не нашел. Прекрасное здоровье. Правда, я не все еще проверил.
Я кивнул, предчувствуя, что и остальные анализы ничего не дадут. Я был потрясен случившимся больше, чем мог в том сознаться. Меня давило ощущение какого-то кошмара. Чтобы успокоиться, я взял микроскоп и стал рассматривать мазки и кровь Питерса, не ожидая, впрочем, ничего интересного. Но на четвертом заходе я наткнулся на что-то необычайное. При повороте стекла стал виден белый шарик. Простой белый шарик, но внутри него наблюдалась фосфоресценция, он сиял, как маленький фонарик! Сначала я подумал, что это действие света, но сияние не исчезало. Я подозвал Хоскинса, он внимательно посмотрел в микроскоп, вздрогнул и подкрутил винты.
— Что вы видите, Хоскинс?
— Лейкоцит, внутри которого фосфоресцирует какой-то шарик, — ответил он. — Его свет с изменением освещения не меняется. В остальном — обычный лейкоцит.
— Но это невозможно, — сказал я.
— Конечно, — согласился он. — Однако он тут.
Я отделил лейкоцит и дотронулся до него иглой. И тут он словно взорвался. Шарик фосфоресценции уплотнился, и что-то вроде миниатюрного языка пламени пробежало по стеклу. И все, фосфоресценция исчезла. Мы начали изучать каплю за каплей. Еще дважды мы нашли маленькие сияющие шарики, и каждый раз результат прикосновения был тот же. Зазвонил телефон. Хоскинс ответил.
— Это Брейл. Он просит вас побыстрее наверх.
Я поспешил наверх. Войдя, я увидел сестру с лицом белее мела и с закрытыми глазами. Брейл наклонился над пациентом со стетоскопом. Я взглянул на Питерса и снова почувствовал ужас. На его лице опять было выражение дьявольской радости, но оно Держалось не дольше нескольких секунд.
Брейл сказал мне сквозь сжатые зубы:
— Сердце остановилось три минуты назад! Он должен быть мертвым, но послушайте…
Тело Питерса выпрямилось. Низкий, нечеловеческий звук смеха сорвался с его губ. Человек у окна вскочил, стул его с шумом упал. Смех замер, тело Питерса лежало неподвижно. Открылась дверь, и вошел Рикори.
— Как он, доктор? Я не могу спать…
Он увидел лицо Питерса.
— Матерь Божия, — прошептал он, опускаясь на колени.
Я все видел, как в тумане, и не мог отвести глаз от лица Питерса. Это было лицо демона с картины средневекового художника. Это было лицо смеющегося, радующегося негодяя — все человеческое исчезло. Голубые глаза злобно глядели на Рикори. Мертвые руки шевельнулись, локти медленно отделились от туловища, пальцы сжимались. Вдруг мертвое тело начало извиваться под покрывалом. Этот кошмар привел меня в чувство. Это было затвердевание тела после смерти, но проходящее необыкновенно быстро. Я подошел и накрыл покрывалом его ужасное лицо. Рикори стоял по-прежнему на коленях, крестясь и молясь. А позади него тоже на коленях стояла сестра Уолтерс, бормоча молитву. Часы пробили пять.

2. ВОПРОСНИК

Я предложил Рикори поехать вместе домой, и, к моему удивлению, он согласился. Он, видимо, был потрясен. Мы ехали молча, в сопровождении его телохранителей. Я дал Рикори сильное снотворное и оставил его спящим под охраной его парней. Я сказал им, чтобы его не беспокоили, а сам поехал готовить тело к вскрытию.
Вернувшись, я обнаружил, что тело Питерса отнесли в морг. Затвердевание тела окончилось, по словам Брейла, быстро, менее чем за час. Я сделал необходимые для вскрытия приготовления и, забрав с собой Брейла, поехал домой поспать несколько часов. На душе было как-то неспокойно, и я был рад обществу Брейла, так же как он, кажется, моему.
Когда я проснулся, кошмарная подавленность все еще оставалась, хотя и ослабела. Около двух мы приступили к вскрытию. Я снял простыню с тела Питерса с явным волнением. Но лицо его изменилось. Дьявольское выражение исчезло. Лицо было серьезное, простое, лицо человека, умершего спокойно, без агонии тела или мозга. Я поднял руку, она была мягкая — значит, тело еще не отвердело!
Вот тогда-то я понял, что имею дело с каким-то абсолютно новым фактором смерти. Как правило, затвердевание тела продолжается от 16 до 24 часов, в зависимости от состояния пациента перед смертью, температуры и дюжины других факторов. Диабетики затвердевают быстрее, но вообще оно может длиться до 72 часов. Быстрое повреждение мозга, как при выстреле в голову, ведет к убыстрению процесса. Но в данном случае затвердевание началось одновременно со смертью и быстро закончилось, однако дежурный врач доложил, что он осматривал тело через пять часов и отвердевание еще не завершилось. Следовательно, оно появилось и исчезло!
Результат вскрытия можно изложить в двух словах. Не было никаких причин смерти. И все же он был мертв!
Позже, когда Хоскинс представил отчет, ничего не изменилось. Не было причин для смерти, но Питерс умер. Если таинственный свет, который мы видели под микроскопом, и имел отношение к его смерти, то он не оставил никаких следов! Все его органы были абсолютно здоровы, все в полном порядке, он был на редкость здоровым парнем. После моего ухода из лаборатории Хоскинс не мог больше найти ни одного светящегося шарика.
Вечером я написал короткую записку, в которой перечислил симптомы, наблюдавшиеся у Питерса, не останавливаясь на смене выражений его лица, но осторожно ссылаясь на “необычайные гримасы” и “выражение интенсивного ужаса”. Мы с Брейлом размножили записку и разослали по почте во все госпитали и клиники Нью-Йорка. Такие же письма мы отправили многим частным врачам.
В записке мы также просили врачей, наблюдавших подобное, прислать подробное описание, с именами, адресами, сведениями о роде занятий этих людей и другими деталями, конечно, в запечатанном виде и с полной гарантией секретности. Я льстил себя надеждой, что моя репутация не позволит врачам, получившим мой вопросник, заподозрить в нем простое любопытство или неэтичность.
Я получил в ответ семь писем, и один из авторов нанес мне визит. Каждое из этих писем, за исключением одного, с разной степенью врачебного консерватизма давало ответ на мой вопрос. Прочитав их, я убедился, что на протяжении шести месяцев семь человек, самых разных по возрасту и положению, умерли так же, как Питерс. Хронологически эти случаи располагались так:
Май, 25. Руфь Вейли, девица, 50 лет, здоровье среднее, работала в Социальной регистратуре, хорошая характеристика, добра, любила детей.
Июнь, 20. Патрик Мак-Иррек, каменщик, жена и двое детей.
Август, 1. Анита Грин, девочка 11 лет, родители небогатые, с хорошим образованием.
Август, 15. Стив Стендит, акробат, 30 лет, жена и трое детей.
Август, 30. Джон Маршалл, банкир, 60 лет, любил детей.
Сентябрь, 10. Финеас Диматт, 35 лет, гимнаст на трапециях, есть ребенок.
Октябрь, 12. Гортензия Дарили, около 30 лет, без определенного занятия.
Адреса, за исключением двух, разбросаны по всему городу.
Каждое письмо сообщало о быстром начале затвердевания тела и быстром его окончании. От первого проявления болезни до смерти во всех случаях проходило пять часов. В пяти случаях отмечались странные выражения лица, которые так обеспокоили меня; в той осторожной форме, в которой они описывались, я чувствовал страх и удивление писавших.
“Глаза пациентки оставались открытыми, — писал врач, наблюдавший девицу Вейли. — Она смотрела, но не узнавала окружающих и не видела предметов вокруг себя. Выражение дикого ужаса на лице перед смертью весьма подействовало на обслуживающий персонал. Это выражение стало еще интенсивнее после смерти. Затвердевание тела наступило и закончилось в течение трех часов”.
Врач, наблюдавший каменщика, ничего не мог сообщить о явлениях после смерти, но много писал о выражении лица пациента. “Это ничего общего не имело, — писал он, — ни со сжатием мускулов, которое называется “Гиппократовым выражением”, ни с широким раскрытием глаз и искривлением рта, обычно известным под названием “улыбка смерти”. Не было также никаких признаков агонии после смерти — как раз наоборот. Я бы определил это выражение как необыкновенное озлобление”.
Отчет врача, наблюдавшего Стендита, акробата, был необычайно точен. Он упоминал, что “после смерти пациента странные, очень неприятные звуки издавало его горло”.
Это, видно, были те же дьявольские вещи, которые мы наблюдали у Питерса, и если так, то не было ничего удивительного в том, что мое письмо вызвало столь детальные ответные описания.
Я знал врача, наблюдавшего банкира, — самоуверенного, важного, великолепного доктора для очень богатых.
“Причина смерти для меня не является тайной, это наверняка тромб в области мозга. Я не придаю значения гримасам и быстрому затвердеванию тела. Вы знаете, дорогой Лоуэлл, что нельзя ничего обосновать на протяженности этого процесса”.
Мне хотелось ответить ему, что тромб является просто удобным диагнозом для прикрытия невежества врача, но это ни к чему бы не привело.
Отчет о смерти Диматта был простым перечислением фактов.
А вот доктор, наблюдавший маленькую Аниту, не был так сдержан. Вот что он писал: “Дитя было прелестно. Казалось, она не испытывала страданий, но в глазах ее застыл ужас. Это было так, словно она находилась в каком-то кошмаре, так как, несомненно, до самой смерти она была в сознании. Большая доза морфия не оказала никакого действия. После ужас исчез, и появилось другое выражение, которое мне не хочется описывать, но о котором я могу вам рассказать, если вы пожелаете. Вид ребенка после смерти был поразительным, но опять-таки я хотел бы лучше рассказать вам об этом, вместо того чтобы писать”.
Внизу была торопливо сделана приписка. Я представил себе, как он сначала раздумывал, затем решил поделиться тем, что его угнетало, быстро приписал несколько фраз и поспешил отправить, пока не передумал.
“Я написал, что ребенок был в сознании до самой смерти. То, что меня мучает, — это уверенность, что она была в сознании после физической смерти!
Разрешите мне поговорить с вами!”
Я с удовлетворением кивнул. Я не смел спрашивать об этом в моем письме. И если это было верно и в других случаях, значит, все остальные доктора, кроме наблюдавшего за Стендитом, оказались так же консервативны (или трусливы), как я.
Врачу маленькой Аниты я позвонил тотчас же. Он был взволнован и повторял снова и снова: “Девочка была мила и кротка, как ангел, и вдруг превратилась в дьявола!”.
Я пообещал сообщить ему обо всех открытиях, которые мне удастся сделать, а вскоре после разговора с ним принял у себя доктора, наблюдавшего Гортензию Дарили.
Доктор У., как я его буду называть, не мог добавить ничего нового к своему отчету, но после разговора с ним стала яснее практическая линия разрешения проблемы.
Его приемная, сказал он, находится в том же доме, где жила Гортензия Дарили. Он задержался на работе и был вызван к ней на квартиру в десять часов вечера ее горничной-мулаткой. Он нашел пациентку лежащей на кровати и был потрясен выражением ужаса на ее лице и необыкновенной гибкостью тела.
Он описал ее как голубоглазую блондинку “кукольного вида”. В квартире находился мужчина. Сначала он не хотел себя называть, заявив, что он просто знакомый пациентки.
Доктор У. подумал, что женщина могла подвергнуться побоям, но при осмотре он не нашел ни синяков, ни ушибов. “Знакомый” рассказал ему, что мисс Дарили сползла со стула, когда они обедали, как будто все ее кости размягчились, и больше от него ничего нельзя было добиться.
Горничная подтвердила это. На столе еще стоял несъеденный обед, и оба — и мужчина, и женщина — утверждали, что Гортензия была в прекрасном настроении и никакой ссоры не было. “Знакомый” сказал, что приступ начался три часа назад, они пытались привести ее в чувство сами, но смена выражений ее лица заставила их позвать доктора. С горничной при этом случилась истерика. Она убежала, но мужчина проявил большую стойкость и оставался до конца. Он был потрясен, так же как и доктор У., тем, что наблюдал после ее смерти.
После того как врач заявил, что это случай для прокурора, он перестал упрямиться и сказал, что его имя Джеймс Мартин, и попросил врача произвести вскрытие и полное обследование трупа. Он был откровенен: он жил с мисс Дарили, и у него было “достаточно неприятностей, чтобы ее смерть пришили мне”. Обследование тела показало, что мисс Дарили, была абсолютно здорова, если не считать небольшого недуга сердечного клапана. Записали, что смерть произошла от инфаркта, но доктор У. прекрасно знал, что сердце тут ни при чем.
Меня в этом случае поразило другое: она жила рядом с Питерсом (адрес его мне дал Рикори). Более того, по наблюдениям доктора У., Мартин был из того же криминального мира. Здесь была какая-то связь между двумя случаями, отсутствовавшая у всех остальных.
Я решил поделиться своими соображениями с Рикори. За те две недели, что я занимался этим делом, я ближе познакомился с ним, и он мне страшно нравился, несмотря на его репутацию. Он был поразительно начитан, умен, хотя аморален и суеверен. В давние времена он был бы отличным кондотьером — ум и шпага для найма. Кто его родители, я не знал. Он посетил меня несколько раз после смерти Питерса и тоже явно симпатизировал мне. Его всегда сопровождали те два молчаливых охранника, которые дежурили тогда в госпитале. Одного из них звали Мак-Кенн, он был наиболее приближенным к Рикори человеком, безраздельно ему преданным. Это тоже был интересный тип и тоже симпатизирующий мне. Он был южанином, как он сказал, “коровьей нянькой с Аризоны”, ну а затем “стал слишком популярен на границе”.
— Я за вас, док, — говорил он мне, — вы добры к хозяину. И когда я прихожу сюда, я могу вынуть руку из кармана. Если кто-нибудь нападет на вас, зовите меня. Я попрошу отпуск на денек.
И затем он добавлял, что может “всадить шесть пуль подряд в одну точку на расстоянии 100 футов”.
Я не знаю, в шутку он говорил это или серьезно. Во всяком случае, Рикори никуда не выходил без него, а то, что он оставил его охранять Питерса, показывало, как он ценил погибшего друга.
Я позвонил Рикори и пригласил его пообедать с Брейлом у меня вечером. В семь он приехал и приказал шоферу вернуться за ним к десяти. Мы сели за стол, а Мак-Кенн остался на страже в гостиной, приведя в волнение двух ночных сиделок — у меня был маленький частный госпиталь рядом с квартирой.
После обеда я перешел к делу. Я рассказал Рикори о вопроснике и о семи аналогичных нашему случаях.
— Вы можете выкинуть из головы все подозрения о том, что смерть Питерса как-то связана с вами, Рикори, — сказал я. — За одним возможным исключением, ни один из семи не принадлежал к тому, что вы называете вашим миром. Если то единственное исключение и затрагивает сферу вашей деятельности, это не меняет моей абсолютной уверенности в том, что вы никакого отношения ко всему этому не имеете. Знали ли вы или слышали о женщине по имени Гортензия Дарили?
Он покачал головой.
— Она жила напротив Питерса.
— Но Питерс не жил по этому адресу, — сказал Рикори, улыбаясь несколько смущенно. — Видите ли, я не знал тогда вас так хорошо, как теперь.
Я немного растерялся.
— Ну хорошо, — продолжал я, — а не знаете ли вы некоего Мартина?
— Как вам сказать, я знаю нескольких Мартинов. А как его имя?
— Джеймс.
Он покачал головой.
— Может быть, Мак-Кенн помнит его, — сказал он наконец. Я послал лакея за Мак-Кенном.
— Мак-Кенн, ты знаешь женщину по имени Гортензия Дарили? — спросил Рикори, когда тот пришел.
— Конечно, — ответил Мак-Кенн, — беленькая куколка. Она живет с Мартином. Он взял ее из театра Бенити.
— А Питерс знал ее? — спросил я.
— Да, конечно, она была знакома с Молли, вы ее знаете, босс, младшая сестра Питерса.
Я внимательно посмотрел на Рикори, вспоминая о том, что он говорил мне об отсутствии родственников у Питерса. Он ничуть не смутился.
— А где сейчас Мартин? — спросил он.
— Уехал в Канаду, как я слышал. Хотите, чтобы я разыскал его, босс?
— Я скажу тебе об этом позже, — сказал Рикори, и Мак-Кенн вернулся в гостиную.
— Мартин ваш друг или враг?
— Ни то, ни другое.
Я помолчал, обдумывая то, что услышал. Связь по месту жительства между случаями Питерса и Дарили исчезла, но было и другое. Гортензия умерла двенадцатого октября, Питерс — десятого ноября. Когда Питерс виделся с ней?
Если таинственная болезнь была заразной, никто, конечно, не мог сказать, сколько длится инкубационный период. Мог ли Питерс заразиться от нее?
— Рикори, — сказал я, — дважды сегодня вечером я узнал, что вы сказали мне неправду о Питерсе. Я забуду об этом, так как думаю, что это больше не повторится. Я хочу верить вам, и мне придется выдать вам профессиональную тайну. Прочтите эти письма.
Я передал ему ответы на мой вопросник. Он молча прочел все, потом я поведал ему то, что говорил мне доктор У., рассказал все, вплоть до светящихся шариков в крови Питерса.
Он побледнел и перекрестился.
— Sanctus! — пробормотал он. — Ведьма! Это ее огонь!
— Чепуха, друг! Забудьте о своих проклятых суевериях. Они не помогут.
— Вы, ученые, ничего не знаете. Есть некоторые вещи, доктор… — начал он горячо и замолчал. — Что вы хотите от меня, доктор? — спросил он наконец.
— Во-первых, — сказал я, — давайте проанализируем эти восемь случаев. Брейл, у вас есть какие-нибудь соображения?
— Да, — ответил Брейл, — я считаю, что все восемь были убиты.

3. СМЕРТЬ СЕСТРЫ УОЛТЕРС

Брейл высказал то, что все время находилось у меня в подсознании, хотя и не имело никаких доказательств, и это привело меня в раздражение.
— Ого! Я вижу, лавры Шерлока Холмса не дают вам покоя, — сказал я иронически.
Брейл покраснел, но упрямо повторил:
— Они убиты…
— Sanctus! — снова прошептал Рикори.
Я повернулся к нему, но он больше ничего не сказал.
— Бросьте биться головой о стену, Брейл. Какие у вас доказательства?
— Вы отходили от Питерса почти на два часа, а я был с ним от начала до конца.  Пока я изучал его, у меня все время было ощутение, что причина его гибели в его уме, а не в теле, нервах, мозге которые не переставали функционировать. Отказала воля. Конечно, не совсем так. Я хочу сказать, что его воля перестала управлять работой организма и словно бы сконцентрировалась, чтобы убить его.
— Но то, о чем вы сейчас говорите, — самоубийство, а не убийство. Так или иначе, он погиб. Мне приходилось наблюдать, как люди умирали только потому, что потеряли волю к жизни.
— Я подразумеваю другое, — перебил он меня. — То было пассивно. Это было активно.
— Боже мой, Брейл! — Я был шокирован. — Значит, все восемь отправились к праотцам потому, что они этого активно захотели… И среди них одиннадцатилетний ребенок!
— Sanctus! — снова прошептал Рикори.
Я сдержал раздражение, так как уважал Брейла. Он был слишком умный, здравомыслящий человек, чтобы можно было легко отмахнуться от него.
— Как же, по-вашему, были совершены эти убийства? — по возможности вежливо спросил я.
— Не знаю, — просто ответил Брейл.
— Ну что ж, рассмотрим вашу теорию. Рикори, по этой части у вас опыта больше, чем у нас, поэтому слушайте внимательно и забудьте о вашей ведьме. — Я говорил довольно грубо. — В каждом убийстве есть три фактора: способ, возможность, мотив.
Рассмотрим по порядку. Способ. Имеется три пути, которыми можно отравить человека: через нос, рот и кожу. Отец Гамлета был отравлен через ухо, но я всегда в этом сомневался. Я думаю, что в нашем случае этот способ можно откинуть. Остаются только первые три. Имелись ли какие-нибудь признаки того, что Питерс был отравлен через кожу, нос или рот? Наблюдали ли вы, Брейл, какие-нибудь следы на коже, в дыхательных путях, в горле, на слизистой оболочке, в желудке, крови, нервах, мозге — хоть что-нибудь?
— Вы знаете, что нет, — ответил Брейл.
— Знаю. Таким образом, кроме проблематичного шарика в крови, нет никакого признака способа. Давайте рассмотрим второй фактор — возможность. У нас имеются: сомнительная дама, бандит, уважаемая пожилая девица, каменщик, одиннадцатилетняя школьница, банкир, акробат, гимнаст. Самая разношерстная компания. Никто из них, кроме двух, не имеет ничего общего. Кто мог войти в одинаково тесный контакт с бандитом Питерсом и девицей из Социальной регистратуры Руфью Вейли? Как мог человек, связанный с банкиром Маршаллом, иметь связь с акробатом? И так далее. Надеюсь, трудность положения вам ясна? Если все это убийства, нужно наличие отношений между всеми этими людьми. Вы с этим согласны?
— Частично.
— Хорошо, продолжаю. Если бы они все были соседями, мы могли бы предположить, что они находились в сфере действий гипотетического убийцы. Но они…
— Простите меня, доктор, — перебил Рикори. — Но представьте себе, что у них мог быть какой-то общий интерес, который ввел их в эту сферу.
— Какой же общий интерес может быть у столь разных людей?
— Он ясно указан в этих письмах и в рассказе Мак-Кенна.
— О чем вы говорите, Рикори?
— Дети, — ответил он.
Брейл кивнул.
— Я тоже заметил это.
— Посмотрите письма, — продолжал Рикори. — Мисс Вейли описана как дама добрая и любящая детей. Ее доброта как раз и выливалась в то, что она помогала им. Маршалл, банкир, тоже интересовался детскими приютами. Каменщик, гимнаст и акробат имели своих детей. Анита сама ребенок Питерс и Дарили, по словам Мак-Кенна, обожали ребенка его сестры.
— Но если это убийства, то все они совершены одной и той же рукой. Не может ведь быть, чтобы все восемь интересовались одним ребенком?
— Правильно, — заметил Брейл. — Все они могли интересоваться какой-нибудь особой вещью, которая нужна ребенку для развлечения или еще чего-нибудь и которую можно достать в одном месте. А исследовав это место…
— Над этим стоит подумать, — сказал я. — Но мне кажется, здесь дело проще. Дома, в которых жили эти люди, мог посещать один какой-нибудь человек, например, радиомеханик, страховой агент, налоговый инспектор…
Брейл пожал плечами. Рикори не ответил. Он глубоко задумался и, кажется, даже не слышал моих слов.
— Послушайте, Рикори, — сказал я. — Мы зашли слишком далеко. Способ убийства — если это убийство — неизвестен. Возможность убийства мы определим, найдя особу, профессия которой представляла интерес для всех восьмерых и которая посещала их или они посещали ее, например, особа, имеющая отношение к детям. Теперь о мотивах. Месть, выгода, любовь, ревность, самозащита? Ни один не может быть избран, так как мы снова упремся в социальные мотивы — положение людей в обществе и т.д.
— А что если это будет удовлетворение, которое чувствует субъект, испытывающий страсть к убийству, к смерти, это не может быть мотивом? — спросил как-то странно Брейл.
Рикори приподнялся, внимательно и удивленно посмотрел на него и снова опустился в кресло. Чувствовалось, что он теперь живо заинтересован.
— Я как раз и хотел рассмотреть возможность появления такого убийцы, — сказал я сердито.
— Это совсем другое, — уверенно произнес Брейл. — Помните у Лонгфелло: “Я пускаю стрелу в воздух, она падает на землю, не знаю куда”. Я никогда не соглашался с тем, что автор подразумевал в этих строках отправку корабля в неизвестные порты и его возвращение с грузом слоновой кости, павлинами, обезьянами и драгоценными камнями. Есть люди, которые могут стоять у окна над шумной улицей или на вершине небоскреба, чувствуя в глубине души желание бросить вниз что-нибудь тяжелое. Они испытывают заметное волнение, стараясь угадать, кто был бы убит. Это чувство силы. Как будто человек становится богом и может наслать чуму на людей. В душе ему хочется выпустить стрелу, и он представляет в воображении, попадет ли она кому-нибудь в глаз, в сердце или убьет бродячую собаку.
Теперь продолжим начатое рассуждение. Дайте одному из таких людей силу и возможность выпустить в мир смерть, причину которой невозможно обнаружить. Он в безопасности — он бог смерти. Не имея никакой особой ненависти к кому-либо персонально, он просто выпускает свои стрелы в воздух, как стрелок Лонгфелло, ради удовольствия.
— И вы не назовете такого человека убийцей-маньяком? — спросил я сухо.
— Необязательно. Просто лишенным обычных взглядов на убийство. Может быть, он не знает, что поступает плохо. Каждый из нас приходит в мир со смертным приговором, причем способ его исполнения и время неизвестны. Ну, убийца может видеть себя таким же естественным фактором, как сама смерть. Ни один человек не верит в то, что его поступки и все на земле управляется мудрым и всесильным Богом, не считает Бога убийцей-маньяком. А тот напускает на человечество войны, чуму, голод, потопы, болезни, землетрясения — на верующих и неверующих одинаково.
Если вы верите в то, что все находится в руках того, кого неопределенно называют судьбой, назовете вы судьбу маньяком-убийцей?
— Ваш гипотетический стрелок, — сказал я, — выпустил исключительно неприятную стрелу, Брейл. Дискуссия наша приняла слишком метафизический характер для такого простого ученого, как я. Рикори, я не могу выложить все это полиции. Они вежливо выслушают и от всей души посмеются после моего ухода. Если я расскажу все это медицинским авторитетам, они сочтут меня ненормальным. И мне не хотелось бы привлекать к делу частных сыщиков.
— Что вы хотите от меня? — спросил Рикори.
— Вы обладаете нужными связями, Рикори. Я хочу, чтобы вы восстановили все передвижения Питерса и Гортензии Дарили за последние два месяца. Я хочу, чтобы вы по возможности проверили и других. Я хочу, чтобы вы нашли то место, в котором скрестились пути этих бедняг. И хотя ум говорит мне, что вы с Брейлом несете чушь, чувства говорят, что вы в чем-то правы.
— Вы прогрессируете, доктор, — вежливо сказал Рикори. — Я предсказываю, что скоро вы признаете существование моей ведьмы.
— Я до такой степени выбит из колеи, что могу признать даже это.
Рикори рассмеялся и занялся выпиской сведений из писем.
Пробило десять. Появился Мак-Кенн и сказал, что машина подана. Мы проводили Рикори, и тут мне в голову пришла одна идея.
— С чего вы хотите начать, Рикори?
— Я съезжу к сестре Питерса.
— Она знает, что он умер?
— Нет, — ответил он неохотно. — Она думает, что он уехал. Он часто подолгу отсутствовал и при этом ничего не сообщал ей о себе. Связь с ней обычно держал я. Я не сказал ей о его смерти, потому что она очень любила его. Известие причинит ей огромное горе, а… через месяц у нее будет второй ребенок
— А про Гортензию она знает?
— Не знаю. Наверное.
— Ну хорошо, — сказал я, — не знаю, удастся ли теперь скрыть от нее его смерть, но это ваше дело.
— Точно, — ответил он и пошел к машине.
Мы с Брейлом не успели войти в мою библиотеку, как раздался звонок телефона. Брейл ответил. Я услышал, как он выругался. Рука его, державшая трубку, задрожала. Лицо исказилось.
— Сестра Уолтерс, — сказал он, — заразилась от Питерса.
Я вздрогнул. Уолтерс была наша лучшая сестра и, кроме того, чудная и красивая девушка. Чистый галльский тип — иссиня-черные волосы, голубые глаза с удивительно длинными ресницами, молочно-белая кожа. Да, это была удивительно привлекательная девушка.
Минуту помолчав, я сказал:
— Ну вот, Брейл. Все ваши догадки летят к черту. И ваша теория убийств. От Дарили к Питерсу, затем к Уолтерс. Нет сомнения, что это инфекционная болезнь.
— Разве? — сказал он угрюмо. — Я что-то не очень готов согласиться с этим. Случайно я знаю, что Уолтерс большую часть денег тратит на маленькую больную племянницу, которая живет вместе с ней. Девочке восемь лет. Предположение Рикори подходит и к этому случаю.
— Тем не менее, — мрачно сказал я, — я приму все меры против заражения.
Разговаривая, мы одевались; потом сели в мою машину. Госпиталь был в двух шагах, но нам не хотелось терять ни минуты.
Осматривая Уолтерс, я обнаружил ту же пластичность тела, что и у Питерса. Но ужаса на лице не было, хотя страх был, страх и отвращение. Но никакой паники. Опять у меня было впечатление, что она смотрит и вовнутрь себя и сквозь меня. Когда я осматривал ее, то ясно видел, что на несколько мгновений она узнала меня и глаза ее приняли умоляющее выражение. Я посмотрел на Брейла, он кивнул. Он тоже заметил это. Дюйм за дюймом я осмотрел ее тело. Оно было совершенно чисто, за исключением розовой полоски на правой ноге. Это был какой-то легкий ожог, совершенно заживший, а в остальном все было как у Питерса.
Она потеряла сознание, когда собралась уходить домой. Мои расспросы ее подруг были прерваны восклицанием Брейла. Я повернулся к постели и увидел, что рука Уолтерс слегка приподнята и дрожит, как если бы это действие стоило ей огромного напряжения воли. Палец указывал на розовую полоску. На эту же полоску смотрели ее глаза. Напряжение было слишком велико, рука упала, глаза снова наполнились страхом. Но нам было ясно, что она хотела что-то сообщить нам, что-то связанное с зажившим ожогом на ноге.
Я стал спрашивать сестер, но никто об этом ничего не слышал. Сестра Роббинс, однако, сообщила, что у Уолтерс есть маленькая племянница по имени Диана. Я попросил Роббинс, собравшуюся уходить, сразу же зайти ко мне, как только она вернется.
Хоскинс взял кровь на анализ. Я попросил его быть внимательным и сообщить мне сейчас же, если он найдет светящиеся частицы. Случайно в госпитале оказались Бартане, прекрасный эксперт по тропическим болезням, и Соммерс, специалист по мозговым заболеваниям, пользовавшийся моим большим доверием. Я привлек их к наблюдениям, ничего не говоря о предыдущих случаях.
Они вернулись очень взволнованные. Хоскинс, сказали они, выделил светящийся лейкоцит. Они посмотрели в микроскоп, но ничего не увидели. Соммерс серьезно посоветовал мне проверить зрение у Хоскинса. Бартане сказал ехидно, что он удивился бы меньше, увидев миниатюрную русалку, плавающую в артерии. По этим замечаниям я еще раз понял, как умно сделал, что смолчал. Ожидаемая смена выражения лица не появилась. Продолжало держаться выражение страха и отвращения. Бартане и Соммерс заявили, что выражение “необычно”, и оба согласились с тем, что состояние больной вызвано каким-то повреждением мозга. Они не нашли никаких признаков инфекции, яда или наркотиков. Согласившись с тем, что случай очень интересный, и попросив меня сообщить о дальнейшем течении болезни, оба ушли.
В начале четвертого часа появились изменения в выражении лица, но не те, которые мы с таким страхом ждали. На лице было только отвращение. Один раз мне показалось, что по нему пробежало и моментально исчезло дьявольское злобное выражение. В половине четвертого глаза ее снова увидели нас. Сердце стало работать медленнее, но я чувствовал какую-то концентрацию нервных сил.
А затем ресницы начали подниматься и падать, медленно-медленно, как будто с огромными усилиями, причем равномерно и, похоже, целеустремленно. Четыре раза они поднимались и опускались, затем пауза, затем они закрылись и снова открылись. Она повторила это дважды.
— Она пытается о чем-то просигналить, — прошептал Брейл, — но о чем?
Снова длинные ресницы опустились и поднялись. Четыре раза… пауза… девять раз… пауза… один раз…
— Она умирает, — шепнул Брейл.
Я опустился на колени рядом с ней, ожидая последнего ужасного спазма. Но его не было. На лице держалось выражение отвращения… Никакой дьявольской радости. Никаких звуков. Под моей рукой быстро затвердела ее рука. Неизвестная смерть погубила сестру Уолтерс. Но каким-то подсознательным чутьем я чувствовал, что она не победила ее.
Тело ее — да, но не волю.

4. СЛУЧАЙ В МАШИНЕ РИКОРИ

Я вернулся домой вместе с Брейлом, глубоко потрясенный. Все время я чувствовал себя так, как будто находился в тени чего-то неизвестного, неизведанного, нервы мои были напряжены, точно кто-то следил за мной, невидимый, находящийся вне нашей жизни. Подсознание мое словно билось в дверь разума, призывая быть настороже каждую секунду. Странные слова для медика? Пусть. Брейл был жалок и совершенно измучен. Я задумался о том, испытывал ли он только профессиональный интерес к умершей девушке. Если между ними что-то было, он не сказал бы мне об этом.
Мы приехали ко мне домой около четырех утра. Я настоял, чтобы Брейл остался со мной. Потом позвонил в госпиталь. Сестра Роббинс еще не появлялась, и я заснул на несколько часов беспокойным нервным сном. Около девяти позвонила Роббинс. Она была в истерике от неожиданного горя.
Я попросил ее прийти, и когда она явилась, мы с Брейлом задали ей ряд вопросов.
Вот ее рассказ. “Около трех недель назад Харриет принесла домой для Дианы прелестную куклу (я живу вместе с ними). Я спросила ее, где она ее достала, и она ответила, что в маленькой странной лавочке на окраине города. Ребенок был в восторге. “Джоб, — сказала Харриет (меня зовут Джобина), — там сидит странная женщина. Я, кажется, боюсь ее, Джоб”. Я не обратила на это внимания. Харриет вообще была не очень разговорчива. Мне кажется, что она сразу же пожалела, что сказала это.
И когда я сейчас все это вспоминаю, мне кажется, что она себя как-то странно после этого вела. То она была весела, то… ну, как сказать… задумчива, что ли…
Около десяти дней назад она вернулась домой с завязанной ногой. Правой? Да. Она сказала, что пила чай с этой странной Женщиной и случайно опрокинула чайник. Горячий чай пролился на ногу. Женщина смазала ногу какой-то мазью, и теперь она нисколько не болит. “Но я думаю, что нужно смазать ногу чем-нибудь своим”, — сказала мне Харриет. Затем она спустила чулок и начала развязывать бинт. “Странно, — сказала она, — смотри, Джоб, здесь был ужасный ожог и уже зажил. А ведь не прошло и часа, как она смазала мне его мазью”.
Я посмотрела на ее ногу. На ней была большая красная полоска, но совершенно зажившая. Я сказала, что, по-видимому, чай был не очень горячий. “Но ведь это был ожог, Джоб, — сказала она, — я хочу сказать, сплошной пузырь”. Я осмотрела повязку. Мазь была голубоватая и как-то странно блестела, словно сияла. Я никогда не видела ничего подобного. Запаха не было. Свет мази странно мерцал, то есть не горел, а померцал некоторое время и исчез. Харриет побледнела. Потом снова поглядела на свою ногу. “Джоб, — сказала она, — я никогда не видела, чтобы что-нибудь заживало так быстро, как моя нога. Она, должно быть, ведьма”. “Господи, о чем ты говоришь, Харриет?” — спросила я. “О, ничего. Только мне хотелось бы разрезать это место на ноге и втереть что-нибудь противодействующее этой мази”.
Затем она засмеялась, и я решила, что это шутка. Но она смазала место ожога йодом и завязала чистым бинтом. На утро она разбудила меня и сказала: “Посмотри теперь. Вчера на ногу был вылит чайник кипятка, а сегодня кожа уже загрубела, хотя должна быть очень нежной. Джоб, я хотела бы, чтобы ожог существовал”.
Вот и все, доктор. Больше она ничего не говорила. Казалось, она все позабыла. Я как-то спросила у нее, где находится эта маленькая лавочка и кто та женщина, но она не сказала, не знаю почему. Но после этого она никогда уже не была веселой и беспечной. Никогда. О, почему она должна была умереть? Почему?”
Брейл спросил:
— Послушайте, Роббинс, а номер 491 вам что-нибудь говорит? О каком-нибудь адресе, например?
Она покачала головой.
Я рассказал ей о движении ресниц Харриет.
— Она явно хотела передать нам что-то этими цифрами. Подумайте что.
Вдруг она выпрямилась, стала что-то считать на пальцах, потом кивнула.
— А не могла ли она передать слово? Может, это буквы “Д”, “И” и “А”. Это первые три буквы имени “Диана”.
— Да, конечно, это довольно просто. Она могла попытаться попросить нас позаботиться о ребенке.
Я взглянул на Брейла. Он отрицательно покачал головой.
— Она знала и так, что я это сделаю. Нет, это что-то другое.
Вскоре после ухода Роббинс позвонил Рикори. Я сказал ему о смерти Уолтерс. Он был искренне опечален. Затем мы занялись грустным делом — вскрытием тела. Результаты были те же — ничего такого, от чего девушка могла бы умереть. Около четырех часов следующего дня Рикори снова позвонил по телефону.
— Будете дома между шестью и девятью часами, доктор?
В его голосе слышалось сдерживаемое волнение.
— Конечно, если это нужно, — ответил я, — вы нашли что-нибудь, Рикори?
Он помолчал, раздумывая.
— Не знаю. Может быть, да.
— Вы подразумеваете то предполагаемое место, о котором мы говорили?
Я даже не пытался скрыть свое волнение.
— Возможно. Я узнаю позже. Я еду сейчас туда.
— Скажите, Рикори, что вы предполагаете там найти?
— Кукол, — ответил он. И, словно избегая дальнейших разговоров, повесил трубку.
Кукол! Я сидел, задумавшись. Уолтерс купила куклу и в том самом месте получила этот странный ожог. У меня не было сомнения, что именно через него получила она эту болезнь, через него и через мазь. И она дала нам это понять. Впрочем, может быть, она и ошибалась. Но Уолтерс любила детей, как и те восемь. И, конечно, дети больше всего любят кукол.
Что же обнаружил Рикори? Я позвонил Роббинс и попросил привезти куклу, что она и сделала. Кукла была исключительно хороша. Она была вырезана из дерева и затем покрыта гипсом. Она была поразительно похожа на живого ребенка — ребенка с маленьким личиком эльфа. Ее платье было покрыто изысканной вышивкой — нарядное платье какой-то страны, которую я не мог определить. Эта вышивка была просто музейной вещью и стоила, конечно, куда дороже, чем сестра Уолтерс могла себе позволить. Никакой марки с указанием фирмы или хозяина магазина не было.
Осмотрев внимательно, я спрятал куклу в ящик стола и с нетерпением стал ждать звонка Рикори.
В семь часов раздался звонок у дверей. Я услышал голос Мак-Кенна. Увидев его, я сразу понял, что что-то неблагополучно. Его загорелое лицо побледнело, глаза смотрели изумленно.
— Пойдемте к машине, док. Хозяин, кажется, умер.
— Умер? — воскликнул я и бросился вниз к машине. Шофер открыл дверцу, и я увидел Рикори, сжавшегося в углу заднего сиденья. Я не уловил пульса, а когда поднял ему веки, на меня уставились невидящие глаза. Но он был еще теплым. Я приказал внести его. Мак-Кенн и шофер положили его на кушетку в моем кабинете. Я нагнулся над ним со стетоскопом. Сердце не билось, Дыхания не было. По всей видимости, Рикори был мертв. И все-таки я не мог успокоиться. Я проделал все, что делается в сомнительных случаях, — безрезультатно. Мак-Кенн и шофер стояли рядом. Они прочли приговор на моем лице и переглянулись; лицо каждого из них сдерживало страх, и шофер был напуган больше, чем Мак-Кенн. Последний спросил меня глухим голосом:
— Может быть, это отравление?
— Да, может…
Я остановился. Яд! И этот страшный визит, о котором он говорил по телефону! А возможность отравления в других случаях! Но эта смерть была не такой, как те, я чувствовал это…
— Мак-Кенн, — обратился я к телохранителю, — когда и где вы заметили, что с хозяином не все в порядке?
Он ответил также глухо.
— Около шести кварталов от вас. Хозяин сидел рядом, неожиданно он сказал: “Иисусе!” — как будто испугался. Прижимая руки к груди, застонал и словно окаменел. Я сказал ему: “Что с вами, босс? Вам больно?”. Он не ответил, затем свалился в мою сторону, а глаза его были широко открыты. Он показался мне мертвым. Тогда я крикнул Полю, чтобы он остановил машину, и мы осмотрели его. А затем на всех парах прилетели сюда…
Я прошел в кабинет и налил им по стаканчику спирта с бренди — они явно нуждались в этом. Потом покрыл тело простыней.
— Сядьте, парни. Итак, Мак-Кенн, расскажи мне все, что случилось с того момента, как вы выехали из дома. Не упускай ни малейших деталей.
Он начал:
— Около двух часов босс поехал к Молли, это сестра Питерса, оставался у нее час, вышел, поехал домой и приказал Полю вернуться за ним в четыре. Но он много говорил по телефону, поэтому мы выехали только в пять. Он приказал Полю ехать на одну маленькую улицу за Баттери-парком. Он сказал Полю, чтобы тот ехал по улице, а машину остановил бы около парка. А мне он сказал: “Мак-Кенн, я пойду туда один. Я хочу, чтобы они знали, что я пришел один. — И добавил: — У меня есть на то причины. А ты будь поблизости, но не заходи, пока я не позову тебя”. Я сказал: “Босс, вы думаете, это благоразумно?”. “Я знаю, что делаю. Выполняй то, что я приказал”, — ответил он. Поэтому я замолчал.
Мы приехали, и Поль сделал, как было приказано, а босс пошел по улице и остановился у маленькой лавочки с куклами на окне, я разглядел лавчонку, когда проходил мимо. Она плохо освещена, но я заметил внутри массу кукол и худую девушку за кассой. Она показалась мне бледнее рыбьего брюха. Босс постоял у окна, а затем быстро вошел. Я опять прошел мимо, и мне показалось, что девица стала еще бледнее. Я еще думал, что никогда не видел человека с таким цветом лица.
Босс поговорил с девушкой, и она показала ему несколько кукол. А когда я опять проходил, я заметил в лавке женщину. Она была очень крупная. Я постоял у окна минуты две, так она меня удивила. Лицо у нее коричневое, похожее на лошадиное, над губами усы, много больших родинок или бородавок, и она как-то странно смотрела на девицу. Большая и толстая. Но как щурились ее глаза! Бог мой, какие глаза! Большие и черные, и блестящие, и они мне особенно не понравились, впрочем, как и она сама.
В следующий раз, когда я проходил мимо, босс стоял у прилавка и разговаривал с большой женщиной. В руках у него была чековая книжка, а девушка смотрела совсем испуганно. В следующий раз я испугался. Я не увидел ни хозяина, ни женщины. Поэтому я встал у окна и стал смотреть, так как очень не любил терять босса из виду. Затем босс вышел из двери внутри лавки. Он был рассержен, вероятно, и нес сверток, а женщина шла позади, и глаза ее метали молнии. Босс что-то говорил, она тоже и делала какие-то странные движения руками. Какие? Ну, какие-то нелепые. Но босс не обращал внимания на нее, пошел к двери и сунул при этом сверток под пальто, а пуговицы застегнул. Это была кукла. Я видел ее ноги, болтавшиеся в воздухе, когда он запихивал ее под пальто. Большая кукла, очень большая…
Мак-Кенн остановился и начал механически разминать сигарету, затем взглянул на тело, покрытое простыней, и отшвырнул ее в сторону.
— Я никогда раньше не видел босса таким сердитым. Он бормотал что-то себе по-итальянски, повторяя часто слово “Иисусе!”, я видел, что говорить пока не следует, и молча шел за ним. Один раз он сказал громко: “В Библии сказано, что нельзя позволять жить на свете ведьмам”. Так он продолжал бормотать, крепко прижимая к себе под пальто куклу.
Мы пришли к машине, и он сказал Полю ехать скорее к вам и к черту правила движения, так ведь, Поль? Когда мы сели в машину, он перестал бормотать и сидел спокойно до тех пор, пока я не услышал “Иисусе!”, об этом я уже рассказывал. И это все, не правда ли, Поль?
Шофер не ответил. Он сидел, глядя на Мак-Кенна умоляющим взглядом. Я ясно видел, как Мак-Кенн отрицательно качнул головой. Шофер сказал с сильным итальянским акцентом:
— Я не видел лавку, но все остальное правильно.
Я встал и подошел к телу Рикори. На простыне расплылось красное пятнышко величиной с монету, как раз напротив сердца Рикори. Я взял одну из моих самых сильных луп и вынул самый тонкий из зондов. Под лупой я увидел на груди Рикори крохотный укол, не больше чем от тончайшей иглы. Осторожно я вставил в ранку зонд. Он легко скользнул вниз, пока не уперся в стенку сердца. Дальше он не пошел. Какая-то острая, исключительно тонкая игла вошла в грудь Рикори прямо к сердцу. Я посмотрел на него с сомнением. Не было причины умирать от такого укола. Если, конечно, орудие не было отравлено или если укол не сопровождался каким-нибудь неожиданным шоком. Но вряд ли шок мог убить Рикори — человека, ко всему привыкшего в жизни. Нет, я, несмотря ни на что, не был уверен в смерти Рикори. Но я не сказал об этом. Живой он или мертвый, Мак-Кенн должен объяснить ужасный факт. Я повернулся к паре, внимательно следившей за каждым моим движением.
— Вы говорили, вас в машине было всего трое?
Снова я увидел, как они переглянулись.
— Была еще кукла, — сказал Мак-Кенн как-то вызывающе.
Но я нетерпеливо отмахнулся.
— Я повторяю вопрос: вас было только трое в машине?
— Трое людей. Да.
— Тогда, — сказал я угрюмо, — вам следует много объяснить. Рикори был убит. Заколот. Я должен вызвать полицию.
Мак-Кенн встал и подошел к телу. Он поднял лупу и долго смотрел на маленькое пятнышко укола. Затем он повернулся к шоферу.
— Я сказал тебе, Поль, что это сделала кукла!

5. ВЕРСИЯ МАК-КЕННА

Я сказал недоверчиво:
— Мак-Кенн, ты, конечно, не думаешь, что я этому поверю?
Он не ответил, размял вторую сигарету между пальцами и закурил. Шофер приблизился к телу, опустился на колени и начал молиться. Мак-Кенн, к моему удивлению, совершенно успокоился. Было похоже, что установление причины смерти Рикори вернуло ему обычное хладнокровие. Он сказал почти весело:
— Я должен заставить вас поверить.
Я подошел к телефону. Мак-Кенн прыгнул к телефону и загородил его спиной.
— Подождите минутку, док Если я принадлежу к тому типу крыс, которые могут вонзить иглу в сердце человека, который нанял охранять его, не кажется ли вам мое поведение непонятным? Как вы думаете, что в этом случае помешало бы нам с Полем просто удрать?
Откровенно говоря, я об этом не подумал. Только теперь мне стало понятно, в какое опасное положение попал я сам. Я взглянул на шофера. Он поднялся с колен и стоял, глядя на Мак-Кенна.
— Я вижу, вы все поняли.
Мак-Кенн невесело улыбнулся. Он подошел к итальянцу.
— Дай-ка твои игрушки, Поль.
Шофер молча сунул руки в карманы и передал ему пару автоматических пистолетов. Мак-Кенн положил их на стол и добавил к ним свои два.
— Сядьте, док, — сказал он, указывая на стул у стола. — Это вся наша артиллерия. Пусть она будет у вас под руками. Если мы пошевелимся, стреляйте. Все, о чем я прошу вас, — не звоните никому, пока не выслушаете меня.
Я сел, положил перед собой оружие, проверил его. Пистолеты были заряжены.
— Я хочу, чтобы вы подумали над тремя вещами, док, — сказал Мак-Кенн. — Первая — если бы я был хоть как-нибудь виноват в смерти босса, разве я так вел бы себя? Вторая — я сидел с правой стороны. На нем было толстое пальто. Как бы я мог проткнуть его такой тончайшей иглой через одежду и через куклу? Да еще сделать это так, чтобы он не заметил? Рикори был сильным человеком. И Поль заметил бы что-нибудь.
— Это не имеет значения, если Поль сообщник.
— Верно, — согласился он. — Поль сидит в той же луже, что и я. Не так ли, Поль?
Шофер молча кивнул.
— Ладно, оставим это с вопросительным знаком. Перейдем к третьему — если бы я убил босса этим способом, а Поль был со мной, неужели бы мы привезли его к единственному человеку, который может понять, как он убит? А когда вы определили причину смерти, как мы и ожидали, рассказать вам все как было — значит погубить себя. Иисусе, док, я не такой идиот, чтобы так поступить. — Лицо его исказилось. — И зачем мне убивать его? Я бы прошел через ад для него, и он знал это. И Поль тоже…
Я почувствовал правоту его слов. В глубине души я был уверен в том, что Мак-Кенн говорит правду — или, по крайней мере, то, что кажется ему правдой. Он не убивал Рикори. И все же сваливать это на куклу было слишком фантастично. В машине было три человека. Мак-Кенн словно читал мои мысли.
— Это могла быть какая-нибудь механическая кукла, — сказал он, — заводная, приспособленная для удара.
— Мак-Кенн, сойди вниз и принеси ее сюда, — приказал я резко.
Он дал наконец-то рациональное объяснение.
— Ее там нет, — сказал он и весело усмехнулся. — Она выпрыгнула.
— Нелепость… — начал я.
Шофер перебил меня.
— Но это так, что-то выпрыгнуло, когда я открыл дверь. Я подумал, что это кошка, собака или какой-нибудь другой зверек Я сказал “кой черт” и тут увидел ее. Она улепетывала со всех ног, затем остановилась и исчезла в тени. Я видел ее один момент, как блеск молнии. Я сказал Мак-Кенну: “Что за черт?”. Мак-Кенн шарил в машине. Он сказал: “Это кукла. Она убила босса”. Я сказал: “Кукла? Что ты хочешь сказать?”. Он объяснил. Я ничего не знал до этого про куклу, хотя видел, что босс нес что-то под пальто. Я не знал, что там у него. Но я видел продолговатую штуку. Не кошку и не собаку. Она выпрыгнула из машины у меня между ног.
Я спросил иронически:
— Вы считаете, Мак-Кенн, что эта механическая кукла была заведена так, что могла убежать после удара?
Он покраснел, но ответил спокойно:
— Я не утверждаю, что это была механическая кукла. Но всякое другое предположение было бы сумасшествием, не правда ли?
— Мак-Кенн, — сказал я, — чего вы хотите?
— Док, когда я жил в Аризоне, там умер один фермер. Умер неожиданно. Там был один парень, который, казалось, был здорово замешан в этом деле. Маршалл ему сказал: “Я не думаю, что ты это сделал, но среди присяжных я один так думаю. Что ты скажешь?”. Парень ответил: “Маршалл, дайте мне две недели, и если я не притащу убийцу, можете меня повесить”. Маршалл сказал: “Прекрасно. Временное определение — умер от шока”. Это и был шок. От пули. Ну вот, еще до конца второй недели явился этот парень с убийцей, привязанным к его седлу.
— Я понял тебя, Мак-Кенн. Но здесь не Аризона.
— Я знаю. Но разве вы не можете сказать всем, что он умер от инфаркта? Временно. И дать мне одну неделю? Тогда, если я не явлюсь, обвиняйте меня. Если вы скажете полиции… лучше возьмите один из этих пистолетов и убейте меня с Полем сейчас же. Если мы скажем им о кукле, они умрут со смеху и сейчас же отправят нас в Синг-Синг. Если мы ничего не скажем, будет то же самое. Все останется невыясненным навсегда. Если каким-то чудом полицейские не отпустят нас… Я говорю, док, вы убьете двух невинных людей. И никогда не узнаете, кто убил босса, потому что никто не станет искать настоящего убийцу. Зачем это им?
Облако сомнения в невиновности этих людей закралось в мой ум. Предложение, кажущееся наивным, было хитро задумано. Если я соглашусь, Мак-Кенн и его сообщник будут иметь целую неделю, чтобы скрыться. Если они не вернутся и я расскажу полиции правду, я буду выглядеть как сообщник. Если я скрою причину смерти и ее обнаружат другие, я буду обвинен в невежестве. Если их поймают и они во всем сознаются, опять я буду выглядеть как сообщник.
Мне пришло в голову, что сдача мне оружия была необыкновенно умно задумана. Я не смогу показать, что мое согласие было вынужденным. И кроме того, это могло быть хитрым жестом с целью завоевать мое доверие, ослабить сопротивление его просьбе, разве я знал, что у них нет еще оружия, которое они в случае моего отказа могут пустить в ход? Пытаясь найти выход из этой ловушки, я подошел к Рикори, положив оружие в карманы халата, и нагнулся над ним.
И вдруг в углу его рта начал появляться и исчезать пузырек Рикори был жив! Но для меня опасность только увеличивалась. Если Мак-Кенн убил его, если они оба были в заговоре и вдруг узнают, что их попытка кончилась неудачно, не захотят ли они закончить начатое дело? Если Рикори жив и сможет говорить, им грозит смерть даже скорее, чем если бы их судили. Приговор в банде Рикори выносился им самим. А убивая Рикори, они должны будут покончить и со мной.
Все еще наклоняясь, я сунул руки в карманы и направил на них два пистолета.
— Руки вверх! Оба! — приказал я.
Удивление показалось на лице Мак-Кенна, сосредоточенность на лице Поля. Оба подняли руки.
Я сказал:
— Мак-Кенн, в вашем умном предложении нет смысла. Рикори жив! Когда он сможет говорить, он сам скажет, что с ним произошло.
Я не был подготовлен к тому, что произошло за этим. Если Мак-Кенн не был искренен, он был изумительным актером. Его тело напряглось. Я редко видел такое радостное облегчение, какое появилось на его лице. Слезы катились по его загорелым щекам. Шофер опустился на колени, рыдая и молясь. Мои подозрения исчезли. Я не мог поверить, что это игра. Мне стало как-то стыдно за себя.
— Вы можете опустить руки, парни, — сказал я и положил оружие в карманы халата.
Мак-Кенн спросил хрипло:
— Будет он жить?
— Считаю, что должен, — ответил я. — Если только нет никакой инфекции, можно быть в этом уверенным.
— Благодарение Богу, — прошептал Мак-Кенн.
В этот момент вошел Брейл и остановился, с удивлением глядя на нас.
— Рикори заколот. Я расскажу все после, — сказал я ему, — крошечный укол под сердце, а может быть, в сердце. Он страдает главным образом от шока. Сейчас он придет в себя. Возьмите его в палату и проследите за ним, пока я не приду.
Я быстро сказал ему, что нужно предпринять, какие лекарства ввести, как ухаживать за больным; и когда Рикори унесли, я обратился к его людям.
— Мак-Кенн, — сказал я, — я не собираюсь объясняться. Не теперь. Но вот ваши пистолеты. Вы получили свой шанс.
Он взял оружие и посмотрел на меня с каким-то странным теплым блеском в глазах.
— Я не хочу сказать, что не желал бы знать, что изменило ваше решение, док, — сказал он, — но что бы вы ни делали, по мне, все правильно, лишь бы вы поставили на ноги босса.
— Без сомнения, есть люди, которым следует сообщить о его состоянии, — ответил я. — Все это я поручаю вам. Все, что я знаю, это то, что он ехал ко мне. У него был сердечный приступ в машине. Вы привезли его сюда. Теперь я лечу его от сердечного приступа. Если он умрет, Мак-Кенн, тогда будет другое дело.
— Я сообщу, — ответил он. — Вам придется повидаться только с двумя людьми. Затем я поеду в эту кукольную лавку и выбью правду из той старой карги.
Его глаза казались щелками, рот был плотно сжат.
— Нет, — сказал я твердо. — Не сейчас. Поставьте наблюдение. Если женщина выйдет, следите за ней. Следите за девушкой. Если покажется, что одна или обе хотят убежать, пусть бегут. Но следите за ними. Я не хочу, чтобы их трогали, пока Рикори не расскажет нам, что случилось.
— Ладно, — согласился он с неохотой.
— Ваша кукольная сказка для полицейских не будет так убедительна, как для моего доверчивого ума, — напомнил я иронически. — Смотрите, чтобы они не вмешались в это дело. Пока Рикори жив, не нужно их беспокоить. — Я отвел его в сторону. — Можете вы верить шоферу? Он не будет болтать?
— Поль правильный парень, — сказал он.
— Для вас обоих будет лучше, если он таким и останется, — предупредил я.
Они ушли. Я пошел к Рикори. Сердце билось уже заметно, дыхание было еще слабым, но спокойным. Температура поднялась. Если на оружии не было яда, он будет жить.
Позже, ночью, ко мне явились два очень вежливых джентльмена, выслушали мой рассказ о самочувствии Рикори, спросили, не могут ли они повидать его, зашли, посмотрели и удалились. Они уверили меня в том, что, “выиграю я или проиграю”, я могу не беспокоиться об оплате своей работы или об оплате самых дорогих консультантов. Я убедил их в том, что Рикори, по-видимому, скоро поднимется. Они попросили меня не пускать к нему никого, кроме них и Мак-Кенна. Они считали, что спокойнее было бы, если бы я согласился поместить пару их людей в соседней комнате. Я ответил, что буду очень рад. В необычайно короткий срок два спокойных внимательных человека расположились у двери комнаты Рикори, совершенно такие же, какие когда-то стерегли Питерса.
…А во сне вокруг меня танцевали куклы, преследуя меня и пугая. Это был неприятный сон…

6. СТРАННОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ С ОФИЦЕРОМ ШЕЛВИНЫМ

К утру состояние Рикори значительно улучшилось. Глубокий обморок не прошел, но температура была почти нормальной, дыхание и работа сердца — удовлетворительны. Брейл и я дежурили поочередно, таким образом, что один из нас мог быть всегда вызван сиделкой. Охранники во время завтрака сменились. Один из моих вчерашних гостей явился посмотреть на Рикори и с теплой благодарностью выслушал мой отчет об улучшении его состояния.
Когда я вчера лег спать, мне вдруг в голову пришла мысль, что Рикори мог написать что-нибудь в записной книжке о своих поисках. Момент был удобный. Я сказал, что мне хотелось бы посмотреть бумаги Рикори, так как мы с ним были заинтересованы в общем деле, для обсуждения которого он и ехал ко мне, когда с ним случился приступ.
Я сказал, что у него могут быть заметки, интересующие меня. Мой гость согласился; я приказал принести пальто и костюм больного, и мы осмотрели их. В карманах были бумаги, но ничего интересующего меня, относящегося к нашему делу. Однако во внутреннем кармане пальто оказался странный предмет — тонкая веревочка около восьми дюймов длины, на которой было завязано девять узелков, расположенных на различных расстояниях друг от друга. Это были странные узелки, я таких никогда не видел. Я рассматривал веревочку с каким-то неопределенным неприятным чувством. Я взглянул на гостя и увидел изумление в его глазах. Я вспомнил, что Рикори был суеверен, и решил, что эта завязанная узелками веревка была, возможно, талисманом или чем-нибудь в этом роде. Я положил ее обратно в карман.
Оставшись один, я снова вынул веревку и осмотрел ее внимательнее. Она была туго сплетена из человеческих волос; волосы светло-пепельные и, без сомнения, женские. Каждый узел был завязан по-разному. Узелки были очень сложные. Разница между ними и в расстояниях между узелками создавала впечатление написанного слова или фразы. Изучая узелки, я опять почувствовал себя так, будто стоял у запертой двери, которую мне жизненно необходимо открыть. Это было то же ощущение, которое я испытывал, наблюдая за умирающим Питерсом. Подчиняясь какому-то неясному импульсу, я не спрятал веревочку обратно в карман, а бросил ее вместе с куклой, принесенной сестрой Роббинс, в ящик стола.
Вскоре после этого мне позвонил Мак-Кенн. Я страшно обрадовался, услышав его голос. При свете дня история в машине Рикори казалась мне невероятно фантастичной, и все мои сомнения вернулись. Я снова начал задумываться о моем незавидном положении в случае бегства Мак-Кенна. Мои настроения, видимо, проскользнули в особо сердечном тоне моего приветствия, потому что он рассмеялся.
— Думали, что я сбежал, док? Нет, вы и силой бы меня не угнали. Вот подождите, еще увидите, что у меня есть для вас.
Я с нетерпением ожидал его приезда. Он явился не один, с ним был грубого вида мужчина с красной физиономией и большим бумажным мешком для одежды. Я узнал в нем полисмена, которого часто встречал на бульваре, хотя раньше никогда не видел его без формы.
Я пригласил их сесть. Полисмен сел на краешек стула и положил мешок к себе на колени. Я вопросительно взглянул на Мак-Кенна.
— Шелвин говорит, что он вас знает, док. — Он махнул рукой в сторону полисмена. — Я привел его к вам.
— Если бы я не знал доктора Лоуэлла, я бы не был здесь, Мак-Кенн, мой мальчик, — сказал Шелвин угрюмо. — Но у доктора в голове мозги, а не вареная картошка, как у нашего лейтенанта.
— Ладно, — сказал Мак-Кенн ехидно, — доктор пропишет тебе что-нибудь, Тим.
— Я не за этим пришел сюда, — обиделся Шелвин. — Я видел это собственными глазами, говорю тебе. И если доктор Лоуэлл скажет мне, что я был пьян или сошел с ума, я пошлю его к черту, как послал лейтенанта. И я говорю это же и тебе, Мак-Кенн.
Я слушал с возрастающим интересом.
— Ну, ну, Тим, — успокаивающим тоном сказал Мак-Кенн. — Я-то верю тебе. Ты даже себе представить не можешь, как я хочу верить тебе и почему.
Он кинул на меня быстрый взгляд, и я понял, что, какова бы ни была причина, по которой он привел ко мне полисмена, он ничего не сказал ему о Рикори.
— Видите ли, доктор, когда я сказал вам об этой кукле, что она выпрыгнула из машины, вы подумали, что я врун. Ладно, сказал я себе, может быть, она не убежала далеко. Может быть, это была одна из усовершенствованных механических кукол, но у нее тоже когда-нибудь должен кончиться завод. И я отправился искать кого-нибудь, кто видел ее. И встретил Тима Шелвина. Валяй, Тим, расскажи доктору.
Шелвин поморгал глазами, осторожно сдвинул свой мешок и начал. У него был угрюмый вид человека, повторяющего снова и снова одно и то же. И притом в окружении, которое ему не верит. Он посматривал на меня очень подозрительно и угрожающе повышал голос.
— Это было в час ночи. Я стоял на посту, когда услышал, как кто-то кричит с отчаянием: “Помогите! Убивают! Уберите ее прочь!”.
Я прибежал и увидел парня, стоящего на скамейке в вечернем костюме и шляпе. Он бил что-то палкой, подпрыгивал и кричал. Я подошел и ударил его тихонько дубинкой, чтобы обратить на себя внимание, он посмотрел и бросился ко мне в объятия. Мне показалось, что я понял, в чем дело, когда почувствовал, что от него пахнет вином. Я поставил его на ноги и сказал: “Успокойтесь, любезный, зеленые черти скоро исчезнут. Это все закон о спиртных напитках привел к тому, что мужчины разучились пить. Скажите мне ваш адрес, и я посажу вас в такси. А может, вы хотите в госпиталь?”.
Он стоял, держась за меня, и дрожал. “Вы думаете, я пьян?” Я посмотрел на него и увидел, что он действительно трезв. Он, может быть, и был пьян, но теперь совершенно протрезвел.
И вдруг он прыгнул на скамейку, завернул брюки, спустил носки, и я увидел кровь, которая текла из доброй дюжины маленьких ранок, а он сказал: “Может быть, вы скажете, что это сделали зеленые черти?”. Ранки выглядели так, как будто их сделал кто-то иглой для шляпы.
Я невольно взглянул на Мак-Кенна, но тот отвел глаза и продолжал спокойно разминать сигарету.
Шелвин продолжал:
— Я сказал: “Что за черт! Кто это сделал?”. А он ответил: “Кукла”.
Дрожь пробежала у меня по спине, и я снова взглянул на Мак-Кенна. Шелвин посмотрел на Мак-Кенна и на меня с подозрением.
— Кукла, сказал он мне, — закричал Шелвин. — Он сказал мне: “Кукла”!
Мак-Кенн засмеялся, а Шелвин быстро обернулся к нему.
Я сказал торопливо:
— Я понимаю вас, господин офицер. Он сказал вам, что кукла нанесла ему ранения. Это, конечно, удивительно.
— Вы хотите сказать, что не верите мне? — спросил он свирепо.
— Я верю, что он вам это сказал. Продолжайте, пожалуйста.
— Ну конечно, вы скажите еще, что и я был пьян, если поверил ему. Это мне и сказал лейтенант с картошкой вместо мозгов.
— Нет, нет, — торопливо уверил я его.
Шелвин усмехнулся и продолжал:
— Я спросил пьяного, как ее зовут. “Кого?”. “Да куколку, — сказал я. — Готов держать пари, что она блондинка. Брюнетки не используют ножи”. “Офицер, — сказал он торжественно, — это была кукла, кукла-мужчина. И говоря “кукла”, я имею в виду именно куклу. Я шел по аллее. Я не отрицаю, что немного выпил, но был всего лишь навеселе. Я шел, размахивая тростью, и уронил ее вот тут. Я нагнулся, чтобы поднять ее, и увидел куклу. Это была большая кукла и лежала она вся скрюченная. Я хотел поднять ее. Но когда я до нее дотронулся, она вдруг вскочила, как на пружине. И прыгнула выше моей головы. Я удивился и испугался, стал искать ее и вдруг почувствовал страшную боль в икре. Я подпрыгнул и увидел эту куклу с иглой в руке, приготовившуюся ударить меня снова”.
“Может быть, это был карлик?” — спросил я.
“К черту карлика. Это была кукла, и колола она меня шляпной иглой. Она была около двух футов высотой, с голубыми глазами. Она смеялась так, что у меня кровь похолодела от ужаса. И пока я стоял, парализованный страхом, она опять и опять ударяла меня. Я думал, она убьет меня, и стал орать. А кто бы не стал? И вот вы пришли, и кукла спряталась в кусты. Ради бога, проводите меня до такси, потому что я не скрываю, что напуган до безумия”.
Я взял его за руку, уверенный, что все это привиделось ему спьяну, и удивляясь, откуда у него эти ранки на ногах. Мы пошли по бульвару. Он вдруг заорал: “Вон она идет! Она идет!”. Я обернулся и увидел в тени что-то движущееся, не то кошку, не то собаку. Затем вдруг из-за поворота выехала машина, и эта кошка или собака сразу же попала под нее. Пьяный страшно закричал, а машина пронеслась на большой скорости и исчезла прежде, чем я успел свистнуть. Мне показалось, что на мостовой что-то шевелится, и я все еще думал, что это собака. Я подошел к тому, что лежало на мостовой.
Он снял с колен мешок, положил на стол и развязал его.
— Вот что это было.
Из мешка он вынул куклу, точнее то, что от нее осталось. Автомобиль переехал ее посередине туловища. Одной ноги не хватало, другая висела на ниточке. Одежда была порвана и запачкана в пыли. Это была кукла, но удивительно похожая на пигмея. Голова безжизненно свисала вниз. Мак-Кенн подошел и приподнял голову куклы. Я посмотрел и… все похолодело у меня внутри… сердце замерло… волосы зашевелились на голове. На меня смотрело лицо Питерса. И на нем, как тонкая вуаль, сохранилась тень той дьявольской радости, которую я наблюдал на лице Питерса, когда смерть остановила его сердце…

7. КУКЛА ПИТЕРСА

Шелвин смотрел на меня, когда я глядел на куклу, и был удовлетворен тем действием, которое она оказала на меня.
— Адская штука эта игрушечка, не правда ли? — спросил он. — Доктор это понимает, Мак-Кенн. Я тебе говорил, что он умен.
Он снял куклу с колен и посадил на край стола, напоминая краснолицего чревовещателя с удивительно злобной куклой, — должен сказать, что я не удивился бы, услышав вдруг дьявольский смех, идущий из ее чуть улыбающегося рта.
— Я постоял над ней, — продолжал Шелвин, — затем наклонился и поднял ее. “Здесь что-то не так, Тим Шелвин”, — сказал я себе. И оглянулся на моего пьяного. Он стоял на прежнем месте, и когда я подошел к нему, сказал: “Ну, что я говорил. Ха! Это она и есть, та самая кукла!”. Тогда я сказал ему: “Молодой человек, мальчик мой, что-то тут не так Ты пойдешь со мной в участок, скажешь лейтенанту все, что ты видел, покажешь ему ноги и все такое”.
И он сказал: “Хорошо, но держите эту куклу подальше от меня”.
И мы пошли в участок. Там был лейтенант, сержант и еще пара ребят. Я подошел и положил куклу перед лейтенантом.
“Что это? — спросил он, ухмыльнувшись. — Опять кража ребенка?”
“Покажи ему ноги”, — сказал я пьяному, вставая.
“Кукла”, — ответил пьяный.
Лейтенант посмотрел на него и сел, моргая. Тогда я рассказал ему все с начала до конца. Сержант и ребята при этом хохотали до слез, а лейтенант покраснел и заорал: “Ты что, дураком меня считаешь, Шелвин?”.
“Но я пересказываю то, что мне рассказал этот парень, — говорю я. — А также то, что видел сам. А вот и кукла”.
А он сказал: “Да, самогон силен, но я не думал, что настолько”. Лейтенант поманил меня пальцем и сказал: “Ну-ка, дыхни, я хочу знать, чем ты освежился, стоя на посту”.
И тогда я понял, что ничего не докажу, потому что у моего пьяного была с собою фляга и он по дороге угостил меня. Только глоток, но от меня, конечно, пахло.
И лейтенант сказал: “Я так и думал. Убирайся. — А потом он еще орал на пьяного: — Ты, с трухой под шелковой шляпой, как ты смеешь развращать хорошего офицера и морочить мне голову? Первое ты сделал, но второе тебе не удастся. Посадите его в вытрезвитель и бросьте эту проклятую куклу с ним для компании!”.
При этом бедный парень закричал и упал без сознания.
А лейтенант говорит: “Ты, несчастный дурак, веришь в собственное вранье. Приведите его в себя и отпустите”. А мне он сказал: “Если бы ты не был таким хорошим парнем, Тим, я бы тебя выгнал за это. Возьми свою дегенеративную куклу и отправляйся домой. Я пошлю на пост замену, а утром приходи трезвым”.
Я сказал ему: “Ладно, но я видел то, что видел”. “К черту вас всех”, — сказал я смеющимся ребятам. Но они подыхали со смеху. Тогда я взял куклу и ушел.
Шелвин вздохнул и продолжал:
— Я взял куклу домой и рассказал все своей жене Мэгги. И что она ответила? “Я думала, что ты бросил пить уже давно, а ты — посмотри на себя! Со всей этой болтовней о куклах, да еще с оскорблением лейтенанта, ты дождешься, что тебя прогонят с работы, а Дженни только что поступила в институт. Ложись спать и проспись хорошенько, а куклу я выкину на помойку”.
Но к этому моменту я совсем взбесился, крикнул на нее, взял куклу с собой и ушел. Тут я встретил Мак-Кенна, который, видимо, знает кой-чего. Я рассказал ему все, и он привел меня к вам. А для чего, я не знаю.
— Хотите, я поговорю с лейтенантом? — предложил я.
— А что вы можете ему сказать? — возразил он довольно логично. — Если вы скажете ему, что пьяный был прав и что я тоже видел, как кукла бежала, он подумает, что вы такой же сумасшедший, как и я. А если вы ему докажете, что я не был пьян, меня пошлют в госпиталь. Нет, доктор, очень вам благодарен, но все, что мне остается делать, это молчать, стараться держать себя с достоинством и не обращать внимания на шутки и насмешки товарищей. Я благодарен вам за то, что вы так терпеливо меня выслушали, теперь я чувствую себя лучше.
Шелвин встал и глубоко вздохнул.
— А что вы думаете обо всем этом? — спросил он с беспокойством.
— Я ничего не могу сказать о пьяном, — сказал я осторожно. — Что касается вас, могло случиться, что кукла давно лежала на мостовой, а перед автомобилем пробежала кошка или собака. Она убежала, а вы так были заняты куклой, что…
Он перебил меня.
— Ладно, ладно. Этого достаточно. Я оставляю вам куклу в благодарность за диагноз, сэр.
Шелвин попрощался и вышел. Мак-Кенн трясся от беззвучного смеха.
Я взял куклу и положил ее на стол. Глядя в ее маленькое злое лицо, я не чувствовал желания смеяться. По какой-то неясной для меня причине я вынул из стола вторую куклу и положил ее рядом, затем достал веревочку со странно завязанными узелками и тоже положил между ними.
Мак-Кенн стоял возле меня и смотрел. Я услышал, как он тихо свистнул.
— Где вы ее взяли, док? — Он указал на веревочку.
Я рассказал. Он снова свистнул.
— Я уверен, что босс не знал о том, что она у него в кармане. Интересно, кто ее туда положил? Конечно, эта карга. Но как?
— О чем ты говоришь? — спросил я.
— Ну как же, ведь это “лестница ведьмы”. — Он снова показал на веревочку. — Так ее называют в Мексике. Это колдовская штука. Ведьма кладет ее вам в карман и приобретает над вами…
Он нагнулся над веревочкой.
— Да, это “ведьмина лестница” — на ней девять узелков, она из женских волос… и в кармане у босса!
Он стоял и глядел на веревочку. Я обратил внимание на то, что он не сделал попытки взять ее в руки.
— Возьми ее и посмотри внимательнее, Мак-Кенн, — сказал я.
— Ну уж нет! — Он сделал шаг назад. — Я вам сказал, док, что это колдовская штука!
Меня все больше раздражал туман суеверия, окутывавший все это дело, и наконец я вышел из себя.
— Слушай, Мак-Кенн, — сказал я сердито, — не пытаешься ли ты, как сказал Шелвин, морочить мне голову? Каждый раз, когда я говорю с тобой, я сталкиваюсь с каким-то грубым вызовом здравому смыслу. Сначала эта кукла в машине, потом Шелвин. А теперь эта “лестница ведьмы”. К чему ты клонишь? Чего ты хочешь?
Он посмотрел на меня, сощурившись, и слабый румянец появился у него на скулах.
— Все, что я хочу, — сказал он, растягивая слова на южный лад, — это увидеть босса на ногах. И добраться до того, кто чуть не убил его. А Шел вину вы не верите?
— Нет. И помни все время, что ты был с Рикори рядом, когда его ударили иглой. И я не могу не удивляться, как быстро ты нашел Шелвина.
— И какой вывод?
— Вывод, что пьяный исчез. Вывод, что, возможно, это был твой сообщник Вывод, что этот эпизод, произведший сильное впечатление на досточтимого Шелвина, мог быть просто умно разыгранной сценкой, а кукла на мостовой и автомобиль — тщательно спланированным маневром. И обо всем этом я знаю только со слов шофера и твоих. Еще вывод…
Я остановился, давая себе отчет, что обрушиваю на человека в основном свое скверное настроение, вызванное недоразумением.
— Я кончу за вас, — сказал он. — Вы хотите сказать, что за всем этим стою я.
Лицо его побелело, мускулы напряглись.
— Вам везет, что вы мне нравитесь, док Еще лучше, что я знаю о вашей дружбе с боссом. А самое лучшее, может быть, то, что вы единственный человек, который может ему помочь. Все.
— Мак-Кенн, — сказал я. — Мне жаль. Мне очень жаль. Не того, что я сказал, а того, что я должен был это сказать. В конце концов, сомнение существует, и никуда от него не денешься, вы должны признать это. Лучше все прямо высказать вам, чем таиться и быть двуличным.
— Но какую же я могу иметь цель?
— У Рикори могли быть сильные враги и сильные друзья. Для врагов было выгодно убрать его без всяких подозрений и получить авторитетный диагноз от врача с репутацией честного и неподкупного человека. И это не самовосхваление, а моя профессиональная гордость — то, что я считаюсь именно таким врачом.
Он кивнул. Лицо его смягчилось, и напряжение исчезло.
— У меня нет доказательств, док, и я ничего не могу вам ответить. Но я вам благодарен за высокое мнение о моем уме. Нужно быть очень умным человеком, чтобы все это устроить. Совсем как в кино, где преступник устанавливает кирпич, который должен свалиться на голову его врагу ровно в 20 минут 26 секунд третьего. Да, я должен быть гениальным.
Меня передернуло от этого явного сарказма, но я промолчал.
Мак-Кенн взял куклу, похожую на Питерса, и стал ее осматривать. Потом я позвонил по телефону, чтобы осведомиться о состоянии Рикори. И обернулся, услышав восклицание, — Мак-Кенн протягивал мне куклу, указывая на воротник ее пиджака. Я пощупал это место и, почувствовав что-то вроде головки большой булавки, вытащил ее. Это была стальная игла около девяти дюймов длины. Она была тоньше обычной шляпной иглы, крепкая и острая. Я сразу понял, что смотрю на инструмент, пронзивший грудь Рикори.
— Еще одно нарушение здравого смысла, — сказал Мак-Кенн, — может, это я засунул ее туда, а, доктор?
— Вы имели такую возможность, Мак-Кенн.
Он засмеялся. Я рассматривал странную иглу — это было фактически тонкое лезвие. Оно было сделано как будто из стали, и в то же время я не был уверен, что это металл. Игла совершенно не гнулась. Маленький шарик наверху был не менее полудюйма в диаметре и больше походил на рукоятку кинжала, чем на булавочную головку.
Под увеличительным стеклом на ней были видны углубления, как будто для пальцев маленькой руки… кукольной руки… Кукольный кинжал!.. На нем были пятна. Я отложил вещь в сторону, решив заняться их анализом позже. Я знал, что это кровь. Но даже если это так, доказательств, что именно кукла сделала это, нет.
Я взял куклу и начал детально ее изучать. Из чего она была сделана, определить было невозможно. Она была не из дерева, как первая кукла, а материал напоминал сплав резины и воска. Я не знал о существовании такого состава. Я снял с куклы одежду. Неповрежденная часть ее анатомически полностью повторяла строение человеческого тела. Волосы были человеческие, искусственно вставленные в череп. Глаза — какие-то голубые кристаллы. Одежда была так же искусно сшита, как и одежда куклы Дианы. Висящая нога держалась не на нитке, а на проволочной основе. Я прошел в свой кабинет, взял скальпель, несколько ножей и пилку.
— Подождите минуту, док, — сказал Мак-Кенн, следивший за мной. — Вы хотите разрезать эту штуку на части?
Я кивнул.
Он сунул руку в карман и вынул острый охотничий нож. Прежде чем я успел остановить его, он ударил им по шее куклы, отрезал голову и взял ее в руки. Выскочила проволочка. Он бросил голову на стол и подвинул ко мне туловище. Голова покатилась по столу и остановилась против веревочки, которую Мак-Кенн назвал “лестницей ведьмы”. Голова как будто повернулась и посмотрела на нас. Одну секунду мне казалось, что глаза сверкнули красным огнем, черты лица исказились, выражение злобы усилилось, как на лице Питерса в миг его смерти. Я рассердился на себя. Просто так упал свет. Я повернулся к Мак-Кенну и зло спросил:
— Зачем ты это сделал?
— Вы значите для босса больше, чем я, — загадочно ответил он.
Я молча разрезал туловище куклы. Как я и думал, внутри была проволочная рамка. Она была сделана из одного куска проволоки и так же хитро, как и тело куклы, причем удивительно ловко имитировала человеческий скелет. Не абсолютно точно, но удивительно аккуратно, не было никаких сочленений. Вещество, из которого сделали куклу, было удивительно эластичным. Казалось, я режу что-то живое. И было… страшно.
Я взглянул на голову. Мак-Кенн наклонился над ней и пристально смотрел ей в глаза. Руки его сжимали край стола и были напряжены, как будто он делал страшное усилие, чтобы оттолкнуться. Когда он бросил голову на стол, она подкатилась к веревочке с узелками, а теперь эта веревочка почему-то обвилась вокруг ее шеи и свешивалась со лба, как маленькая змейка.
Я ясно видел, как лицо Мак-Кенна все ближе… ближе… придвигалось к крошечному личику на столе, в котором, казалось, сконцентрировалась вся злоба ада. А лицо Мак-Кенна было как маска ужаса.
— Мак-Кенн, — крикнул я и ударил его в подбородок, заставив откинуть голову. И я мог поклясться, что глаза куклы повернулись ко мне и губы ее исказились.
Мак-Кенн опомнился. Минуту он тупо смотрел на меня, потом бросился к столу, швырнул голову на пол и стал топтать, как топчут ядовитого паука. Голова превратилась в бесформенную лепешку, все человеческое исчезло, и только два голубых кристалла глаз все еще мерцали, и веревочка обвивалась вокруг них.
— Господи, она… тянула меня к себе. — Мак-Кенн зажег сигарету дрожащими руками и отбросил в сторону спичку. Спичка упала на то, что было кукольной головой. Затем последовала яркая вспышка, раздался странный стонущий звук. Через нас словно прошла волна электрического тока.
Там, где находилась голова куклы, осталось размытое пятно сгоревшего паркета. Внутри него лежали кристаллы глаз, лишенные блеска и почерневшие. Веревочка исчезла. На столе была пахучая лужица черной воскоподобной жидкости, из которой поднимались ребра проволочного скелета.
Зазвонил телефон. Я машинально снял трубку и сказал “Да”.
— Мистер Рикори пришел в сознание, сэр.
Я повернулся к Мак-Кенну.
— Рикори пришел в себя.
Он схватил меня за плечи, затем отступил назад. На лице его был страх.
— Да, — прошептал он. — Да, он пришел в себя, когда сгорела “ведьмина лестница”. Это освободило его. Теперь мы с вами должны беречься.

8. ДНЕВНИК СЕСТРЫ УОЛТЕРС

Я взял с собой Мак-Кенна, когда пошел к Рикори. Очная ставка с боссом была лучшей проверкой его искренности. Мне казалось, что все эти странные явления, о которых я рассказал, могли быть частью хитро задуманного плана и Мак-Кенн мог быть замешан в нем. Отсечение головы у куклы могло быть драматическим жестом, предназначенным для того, чтобы воздействовать на мое воображение. Именно Мак-Кенн всеми своими действиями привлек мое внимание к страшному значению этой веревочки с узлами.
Он нашел иглу. Его очарованность отрезанной головой могла быть наигранной. И то, что он бросил непотухшую спичку, могло быть действием, рассчитанным на уничтожение улики. Но в то же время я ощущал бессилие и неспособность разобраться в собственных ощущениях.
Все-таки трудно было представить себе, что Мак-Кенн мог быть таким актером. Он мог выполнять инструкции другого человека, который был способен на такие вещи. Мне хотелось верить Мак-Кенну, и я надеялся, что он с честью выдержит очную ставку. От всей души я хотел этого.
Но ничего не вышло. Рикори был в полном сознании, он не спал. Мозг его был живым и здоровым, как всегда. Но тело его не было свободным. Паралич сковал мускулы. Он не мог говорить. Глаза смотрели на меня — блестящие и умные, но лицо было неподвижно. Таким же, неизменившимся взглядом смотрел он и на Мак-Кенна.
Мак-Кенн прошептал:
— Может ли он слышать?
— Думаю, что да, но он не может сообщить нам об этом, — ответил я.
Мак-Кенн опустился около кровати на колени, взял руки больного в свои и сказал четко:
— Все в порядке, босс. Мы все работаем.
Это не было похоже на поведение виноватого человека, но все же Рикори ведь не мог говорить. Я сказал Рикори:
— Вы прекрасно поправляетесь. У вас был тяжелый шок, и я знаю причину. Я думаю, что через день-два вы сможете двигаться. Не расстраивайтесь, не волнуйтесь, старайтесь не думать ни о чем неприятном. Я дам вам успокоительное, и не старайтесь бороться с его действием. Поспите.
Я дал ему снотворное и с удовольствием отметил его быстрое действие. Это убедило меня в том, что больной меня слышал.
Я вернулся в кабинет вместе с Мак-Кенном, сел и задумался. Никто не знал, сколько времени Рикори будет парализован. Он мог пролежать в таком состоянии от часа до нескольких месяцев.
За это время мне нужно было добиться нескольких вещей. Во-первых, установить внимательное наблюдение за местом, где Рикори взял куклу; во-вторых, узнать все возможное про женщин, о которых рассказывал Мак-Кенн; и, в-третьих, выяснить, что заставило Рикори отправиться в это место. Я решил, что Мак-Кенн не лжет, но в то же время не хотел этого показывать.
— Мак-Кенн, — обратился я к нему, — ты установил слежку за лавкой?
— А как же, муха не вылетит незамеченной.
— Что-нибудь интересное было?
— Ребята окружили весь квартал около полуночи. Окно было темное. Позади лавки есть помещение. Там тоже окно, с тяжелыми ставнями, но из-под них видна была полоска света. Около двух часов ночи явилась бледная девица, и ее впустили, затем свет потух. Утром девица открыла лавку. Через некоторое время в лавке появилась и карга. Наблюдение продолжается.
— А что вы о них узнали?
— Ведьму зовут мадам Менделип. Девица — ее племянница, так она себя называет. Въехали они туда около трех месяцев назад. Никто не знает, откуда они взялись. Аккуратно платят по счетам. Денег полно. Старуха никогда не выходит из дома. Держатся особняком, с соседями не общаются. У ведьмы имеется ряд клиентов — в большинстве случаев богатые люди. Делают вроде бы два вида работ — обычных кукол и все, что надо для них, и каких-то специальных, по которым старуха мастерица. Соседи их не любят. Некоторые считают, что старуха торгует наркотиками. Пока это все.
Специальные куклы? Богатые люди? Богатые люди, вроде девицы Вейли или банкира Маршалла? А обычные куклы для людей попроще, как акробат или каменщик? Но и эти куклы могли быть “специальными”, только Мак-Кенн не узнал этого…
— Позади лавки, — продолжал он, — две или три комнаты. На втором этаже большая комната, вроде склада. Они снимают все помещение. Старуха и девица живут в комнатах позади лавки.
— Отличная работа, — похвалил я. — А слушай, Мак-Кенн, кукла тебе ничего не напомнила?
Он посмотрел на меня, прищурившись.
— Скажите сначала сами, — сказал он сухо.
— Ну хорошо. Мне показалось, что она похожа на Питерса.
— Показалось, что похожа! — взорвался он. — К черту “показалось”! Это была его точная копия!
— И все же ты мне об этом ничего не сказал. Почему? — спросил я подозрительно.
— Будь я проклят… — начал он, но сдержался. — Я знал, что вы заметили это, но вы были так заняты уличением меня, что я просто не имел возможности сказать.
— Тот, кто делал куклу, хорошо должен был знать Питерса, а Питерс должен был позировать, как художнику или скульптору. Почему он это сделал? Когда? И вообще, почему у него или кого-нибудь еще может возникнуть желание иметь свою копию в виде куклы?
— Дайте мне повозиться с ведьмой часик, и я вам все скажу, — ответил он мрачно.
— Нет, — покачал я головой, — ничего такого, пока Рикори не сможет говорить. Но может быть, мы выясним что-либо другим путем. У Рикори была причина пойти в эту лавку. Я знаю какая, но не знаю, что привлекло его внимание в этой лавке. Кажется, он получил какие-то сведения от сестры Питерса. Если ты ее знаешь Достаточно близко, съезди к ней и узнай, что она рассказала Рикори. Но не говори ничего о болезни Рикори.
Он сказал:
— Если вы мне расскажете больше. Молли не глупа.
— Хорошо. Не знаю, сказал ли тебе Рикори, что мисс Дарили умерла. Мы думаем, что имеется связь между ее смертью и смертью Питерса. Возможно, все это имеет какое-то отношение к их общей любви к ребенку Молли. Дарили умерла так же, как и Питерс.
— Вы хотите сказать, с теми же… особенностями? — прошептал он.
— Да. Мы имеем основания думать, что оба они — Дарили и Питерс — заразились где-то в одном месте. Рикори решил, что Молли может знать это место. Место, где оба они бывали, необязательно в одно и то же время, и могли заразиться. Может быть, даже какой-нибудь человеконенавистник заразил их нарочно… Ясно, что к Менделип Питерса направила Молли. Тут есть одна неловкость — я не знаю, говорил ли ей Рикори о смерти брата. Если он ей ничего не сказал, ты тоже ничего не должен говорить ей.
— А вы, наверное, еще кой-чего знаете, — сказал он, вставая и собираясь уходить.
— Да, — ответил я откровенно. — Но я сказал тебе достаточно.
— Ну что же, может быть. — Он посмотрел на меня мрачным взглядом. — Так или иначе, я скоро узнаю, сказал ли он об этом Молли. Если да, то наша беседа будет вполне естественна. Если нет — ну, ладно, я позвоню вам. До свидания.
Он ушел.
Я подошел к остаткам куклы на столе. Пахучая лужица затвердела. При этом она приняла форму, приблизительно напоминающую человеческое тело; рядом с миниатюрными проволочными ребрами и позвоночником она имела исключительно неприятный вид.
Преодолевая отвращение, я собирал вещество для анализа, когда пришел Брейл. Я был так возбужден улучшением состояния Рикори и всем случившимся, что не сразу заметил его бледность и задумчивость. Я прервал свой рассказ о сомнениях, касающихся Мак-Кенна, чтобы спросить его, в чем дело.
— Сегодня утром я проснулся с мыслью о Харриет, — сказал он. — Я знал, что цифры 4–9–1 не означали слова “Диана”. Эта мысль преследовала меня. Неожиданно я вдруг сообразил, что это означает “diary”9. В свободный час я побежал к Роббинс. Мы обыскали квартиру и нашли дневник Харриет. Вот он.
Он протянул мне маленькую тетрадку и тихо сказал:
— Я уже прочел ее.
Вот что там было (переписываю части, касающиеся описываемых событий):
“3 ноября. Сегодня со мной случилось странное событие. Чашла в парк Баттери посмотреть на новых рыбок в аквариуме. Имела свободный часок после этого и пошла побродить по лавочкам, чтобы купить что-нибудь для Дианы. Наткнулась на странную маленькую лавочку. В окне стояли прелестнейшие куклы и лежали самые чудесные кукольные платья, какие я когда-либо видела. Я стояла, глядя на них и в лавку через окно.
В лавке была девушка. Она стояла спиной ко мне. Вдруг она повернулась и посмотрела на меня. Она меня как-то странно поразила. Лицо ее было бледно, совсем без цвета, а глаза — большие и испуганные. У нее была копна волос пепельного цвета, собранных на макушке. Странная девушка!
Не менее минуты мы смотрели друг на друга. Затем она быстро покачала головой и сделала знак рукой, как бы предлагая мне уйти. Я была так удивлена, что едва поверила глазам. Я уже хотела зайти и спросить, в чем дело, но, взглянув на часы, увидела, что опаздываю в госпиталь. Я снова посмотрела в лавку и заметила, что задняя дверь ее медленно отворяется. Девушка сделала отчаянный жест. Что-то было такое во всем этом, что мне захотелось вдруг убежать. Я не убежала, но повернулась и пошла прочь.
Весь день я думала об этом. Мне было любопытно, и я немного сердилась. Куклы и их платья были прелестны. Почему мне нельзя было войти? Почему не купить их? Но я выясню это.
5 ноября. Сегодня я опять пришла в лавку. Таинственность усилилась. Только я не думаю, чтобы тут была какая-нибудь тайна. Я думаю, бедняжка немного ненормальная. Я не остановилась у окна, а зашла прямо в лавку. Когда она увидела меня, ее глаза стали еще более испуганными, и она даже задрожала. Я подошла к ней, и она прошептала: “О, я же сказала вам, чтобы вы ушли. Зачем вы вернулись?”.
Я засмеялась и сказала: “Вы странная продавщица. Разве вы не заинтересованы в продаже своих товаров?”.
Она ответила быстро и тихо: “Теперь поздно. Вы уже не можете уйти. Но не трогайте ничего. Не прикасайтесь ни к чему, что она будет давать вам, не прикасайтесь”. А затем она сказала обычным голосом: “Что вам показать? У меня есть все для кукол”.
Переход был так резок, что я поразилась. И тут я увидела, что дверь открылась. Та же дверь, что и тогда, и на ее пороге стоит женщина и смотрит на меня.
Я смотрела на нее, не знаю, сколько времени. Она была какая-то особенная. В ней было не менее одного метра восьмидесяти сантиметров роста, она была огромна, с огромными грудями, но не жирна, а мощна. Лицо у нее длинное и коричневое. Над губами у нее усы, волосы густые, серебристо-серые. Но ее глаза просто приковывали меня к месту. Она, видимо, обладала большой жизненной силой. Или, может быть, казалась таковой рядом с безжизненной бледностью девушки?
Нет, конечно, она была полна необычной энергии. У меня по спине пробежала дрожь, когда я смотрела на нее.
Я подумала глупо: “Какие у тебя большие глаза, бабушка! — Чтобы лучше тебя видеть, внученька! — Какие у тебя большие зубы, бабушка! — Чтобы лучше тебя съесть, внученька!”.
А у нее действительно были большие зубы, сильные и желтые.
Я сказала совсем глупо: “Как поживаете?”.
Она улыбнулась и дотронулась до моей руки, и я почувствовала странную дрожь от ее прикосновения.
Руки ее были удивительно красивы. Так красивы, даже жутко! Длинные, с утонченными пальцами, белые. Как руки на картинах Эль-Греко или Боттичелли. Я думаю, что именно это и поразило меня. Казалось, что они не принадлежат ее огромному телу. И глаза тоже. Глаза и руки. И все-таки они были ее.
Она улыбнулась и сказала: “Вы любите красивые вещи?”.
Голос ее был такой же красивый, как руки и глаза. Глубокое богатое контральто. Я почувствовала, как этот голос входит в меня, словно аккорд органа.
Я кивнула. Она сказала: “Тогда я покажу их вам, дорогая. Идите сюда”. На девушку она не обращала никакого внимания. Когда я переступила порог, то оглянулась.
Девушка стояла испуганная, и я ясно услышала, как она шепнула: “Помните”.
Мы вошли в комнату… я не могу описать ее. Она была такой, как глаза, голос, руки ее хозяйки. Когда я вошла, у меня появилось ощущение, что я не в Нью-Йорке, не в Америке. Нигде на земле. У меня было ощущение, что единственное место на земле, где можно существовать, — эта комната.
Я испугалась. Комната была больше, чем можно предположить по размерам лавки. Может быть, в этом был виноват свет. Мягкий, приятный, сумеречный свет. Панели были изысканны, потолок обшит материей. Одна стена была пуста, только старый камин. Было очень тепло. В комнате стоял старый приятный запах, может быть, от горящих поленьев. Мебель была старая, изысканная и очень необычная. На стене висели старинные ковры.
Странно, но мне трудно вспомнить, что было в этой комнате. Осталось только ощущение небывалой красоты. Ясно помню стол и круглое зеркало, о котором мне почему-то неприятно вспоминать.
Я неожиданно для себя начала ей рассказывать о себе, о Диане о том, что Диана любит красивые вещи.
Она выслушала и сказала своим чудесным голосом: “У нее будет красивая вещь, моя дорогая”. Она вынула из шкафа самую прелестную на свете куклу. Я пришла в восторг от мысли, как обрадовалась бы ей моя маленькая Ди. Маленькая бэби была сделана изысканно и совсем как живая. “Нравится?” — спросила у меня хозяйка. Я ответила, что, к сожалению, я бедна и не смогу купить у нее такое сокровище.
“Но я не бедна. Она будет вашей, когда я закончу ее одежду”, — рассмеялась она.
Я не удержалась и, хотя это было невежливо, сказала ей: “Вы, наверное, очень богаты. У вас такие чудесные вещи. Удивляюсь, зачем вы держите кукольную лавку”.
А она снова засмеялась и сказала: “Чтобы встречаться с такими милыми людьми, моя дорогая”.
И вот тут начались эти странные вещи с зеркалом. Оно было круглое, как я уже упоминала, и я смотрела и смотрела на него, потому что оно было похоже на половинку огромного шара с чистейшей водой. Оно было в раме из резного коричневого дерева, и резьба отражалась в нем и, казалось, шевелилась, как трава на берегу озера, когда дует ветерок. Мне захотелось заглянуть в него, и вдруг это желание стало непреодолимым.
Я подошла к нему. В нем отражалась комната, так, будто я смотрела в окно на другую такую же комнату. А затем вдруг словно волны прошли по зеркалу, и оно стало туманным, а мое отражение, наоборот, очень ярким. Я видела себя, но я становилась все меньше и меньше, пока не стала величиной с большую книгу.
Я приблизила к зеркалу лицо, и маленькое личико приблизилось к моему. Я покачала головой и улыбнулась — кукла повторила мои движения. Это было мое отражение, но только маленькое. И тут я почувствовала страх и закрыла глаза. А когда я снова взглянула в зеркало, все было по-прежнему.
Я взглянула на часы и удивилась, как долго я здесь пробыла. Я встала, чтобы уйти, все еще с паническим страхом в душе. Она сказала: “Зайдите ко мне завтра, дорогая, я приготовлю для вас куклу”. Я поблагодарила и пообещала зайти. Она проводила меня до Двери лавки. Девушка не глядела на меня. Имя хозяйки — мадам Менделип.
Я не пойду к ней ни завтра, ни когда-либо вообще. Она очаровательна, но я ее боюсь. Мне не нравится чувство, которое я испытала перед зеркалом. И почему, когда я видела в нем всю комнату, там не было ее отражения? Не было? И комната была освещена, хотя в ней не было ни окон, ни ламп. И эта девушка… А все-таки Ди так понравилась бы кукла.
7 ноября. Удивительно, как трудно придерживаться решения не идти к ней!
Всю ночь мне снились кошмары. Снилось, что я опять в этой комнате как кукла. Я испугалась, стала биться, как бабочка о стекло, и вдруг увидела две красивые белые руки, протянутые ко мне. Они открыли зеркало и поймали меня, а я билась, старалась вырваться.
Я проснулась со страшным сердцебиением. Диана сказала, что я плакала и кричала: “Нет, нет, не хочу!”.
Сегодня я ушла из госпиталя, собиралась идти домой. И вдруг оказалось, что я жду поезда на Баттери, то есть по рассеянности направляюсь к мадам Менделип. Это меня так испугало, что я бегом выбежала из метро. Я делаю глупости, а ведь я всегда гордилась своим здравым смыслом. Нужно, наверное, посоветоваться с мистером Брейлом и проверить нервы. И почему я не могу поехать к мадам Менделип? Я интересный человек, и я ей явно понравилась. С ее стороны было так любезно предложить мне эту куклу. Она должна думать, что я глупа и неблагодарна.
И кукла так понравится Ди! А зеркало — я чувствовала себя около него как Алиса в Зазеркалье. Может быть, жара и запах вызвали у меня легкое головокружение и галлюцинации. Просто я была слишком занята разглядыванием самой себя и не заметила отражения мадам Менделип. Смешно прятаться, как ребенок от бабы-яги. Мне хочется пойти, и я не вижу, почему бы мне этого не сделать.
10 ноября. Ну, я даже рада, что пошла. Мадам просто удивительна. Конечно, тут есть что-то странное, я не понимаю что, но это потому, что она не такая, как все. Когда попадаешь в ее комнату, жизнь кажется совсем другой. Когда я ухожу, мне кажется, что я покидаю заколдованный дворец и возвращаюсь в серый унылый мир.
Вчера, когда я решила пойти к ней прямо из госпиталя, точно груз свалился с плеч, стало весело и легко. Но когда я вошла, бледная девушка — ее зовут Лашна — посмотрела на меня так, как будто собиралась плакать. Она сказала мне странным приглушенным голосом: “Помните, что я старалась спасти вас!”. Мне это показалось таким забавным, что я рассмеялась и никак не могла остановиться. А когда я взглянула в глаза мадам Менделип и услышала ее голос, я поняла, почему так легко у меня на сердце, будто я вернулась в дом, по которому страшно истосковалась. Чудесная комната, казалось, приветствовала меня.
У меня было странное ощущение, что она живая, что она часть самой мадам Менделип, как ее глаза, руки, голос. Она ни о чем меня не спросила, а принесла куклу. Кукла была еще красивее, чем раньше, и пока мадам делала последние стежки, заканчивая ее одежду, мы сидели и разговаривали.
Она сказала: “Мне хотелось бы сделать куклу из вас, моя дорогая”. Это точные ее слова. Я на секунду чего-то испугалась, вспомнив сон, но потом поняла, что это ее манера выражаться и она имеет в виду, что хочет сделать с меня слепок, похожий на меня. Я засмеялась и сказала: “С удовольствием, мадам Менделип, она, наверное, будет даже лучше, чем я сама”. Она засмеялась вместе со мной. Глаза ее стали большими и сильно блестели.
Она принесла немного воска и стала лепить мою голову. Ее красивые пальцы работали быстро, артистически ловко. Я следила за ними, очарованная. Мне хотелось спать, все сильнее и сильнее. Она сказала: “Милочка, мне хотелось бы, чтобы вы разделись и я могла слепить все ваше тело. Не стесняйтесь, я ведь старуха”. А мне было все равно, и я ответила в полусне: “Конечно, пожалуйста”.
Я встала на маленький стул и продолжала наблюдать, как воск под ее пальцами стал превращаться в мою копию. Я была такой сонной, что мадам должна была помочь мне одеться, потом я, по-видимому, заснула, а проснувшись, увидела, что она сидит рядом и гладит мою руку. “Мне жаль, дитя мое, что я вас так утомила. Полежите, отдохните. Но если вам нужно домой, то поспешите — уже поздно!”. Я знала, что поздно, но мне было все равно. Потом мадам прижала пальцы к моим глазам, и вся сонливость вдруг исчезла. Она сказала: “Приходите завтра за куклой”. Я сказала, что должна заплатить ей, хотя бы сколько смогу, но она возразила: “Вы полностью заплатили тем, что позволили сделать из себя куклу”. После чего мы обе засмеялись, и я ушла. Девушка была чем-то занята в лавке. Я сказала ей: “До свидания””, но она ничего не ответила.
11 ноября. Я получила куклу, и Диана в восторге. Она боготворит куклу. Сидела опять для мадам Менделип, чтобы она могла закончить мою куклу. Она настоящий ангел! Удивляюсь, зачем ей эта лавочка? Она могла бы быть величайшим скульптором. Кукла — точная моя копия.
По ее просьбе я дала прядь своих волос. Мадам сказала, что это только модель, а не кукла, которую она из меня сделает. Та будет гораздо больше и из гораздо более прочного материала, а эту °на отдаст мне, когда кончит с ней работать.
На этот раз я недолго оставалась в лавке. Выходя, я улыбнулась Лашне и заговорила с ней, она кивнула мне, но без симпатии. Не знаю, может быть, она ревновала меня к мадам?
13 ноября. Впервые сажусь писать после ужасной смерти мистера Питерса 11 ноября. Я только кончила писать о кукле Ди, как меня вызвали на ночное дежурство в госпиталь. О, как я жалею, что не отказалась! Никогда не забуду эту жуткую смерть! Не хочу ни писать, ни думать об этом. Но когда я пришла домой, утром, я не могла уснуть, я мучилась, стараясь стереть из памяти это лицо. Я думала, что мадам Менделип поможет мне забыть об этом. И около двух я была у нее.
Мадам была в лавке и, казалось, была удивлена, увидев меня так рано. И, по-моему, не так приветлива, как всегда. Как только я вошла в чудесную комнату, я все забыла.
Мадам что-то делала из проволочки, сидя за столом, я не рассмотрела что, так как она усадила меня подальше на удобном стуле.
“Дитя мое, вы выглядите усталой. Посидите и отдохните, пока я закончу. Перед вами лежит интересная книга”. Она дала мне странную старую книгу, длинную и узкую. Она походила на средневековую книгу, написанную от руки монахами. На картинках были сады и деревья, причем престрашные. Людей не было, но у меня не проходило ощущение, что они прятались за деревьями и смотрели оттуда на меня. Не знаю, сколько времени я изучала картинки, стараясь рассмотреть прячущихся людей, но наконец мадам позвала меня. Я подошла к столу, все еще держа книгу в руках.
Мадам сказала: “Это для куклы, которую я делаю из вас. Возьмите и посмотрите, как искусно это сделано”. Я взяла в руку то, что лежало на столе, и увидела, что это проволочный скелет, небольшой, как у ребенка.
И вдруг лицо Питерса появилось передо мной, я вскрикнула и выронила книгу. Она упала на скелет, раздался глухой звук, и скелет подпрыгнул. Я пришла в себя и увидела, что конец проволоки высвободился и проткнул книгу.
Минуту мадам была в страшной ярости. Она схватила меня больно за руку и спросила странным голосом: “Почему вы это сделали? Отвечайте! Почему?”. И тряхнула мою руку. Я не осуждаю ее теперь, но тогда она испугала меня. Наверное, она думала, что я сделала это нарочно. Потом она увидела, что я вся дрожу; глаза и голос ее стали ласковыми. “Что-то волнует вас, милая. Скажите мне, может быть, я смогу помочь вам”. Она уложила меня на диван, села рядом и стала гладить мои волосы и лоб.
И вдруг я рассказала ей всю историю Питерса, хотя никому никогда о делах госпиталя не говорила. Она спросила, кто привез его в госпиталь, и я сказала, что доктор Лоуэлл зовет этого человека Рикори и что он, кажется, знаменитый гангстер. Ее руки успокаивали меня, мне хотелось спать, и я рассказала ей о докторе Лоуэлле, какой это великий доктор и как я ужасно влюблена в доктора Брейла. Я очень сожалею, что рассказала ей об этом. Никогда ни с кем я не была так откровенна, но не в силах была остановиться и все говорила, говорила. Все в мозгу перепуталось, и когда я подняла голову, мне показалось, что мадам упивается моим рассказом. А я была совсем непохожа на себя.
Когда я кончила, она велела мне поспать, а она разбудит меня, когда я захочу. Я сказала, что хочу уйти в четыре, быстро заснула и проснулась успокоенной и отдохнувшей.
Когда я встала, маленький скелет и книга все еще лежали на столе, и я извинилась. Она сказала: “Лучше книга, чем рука, дорогая. Проволока могла развернуться и жестоко поранить вас”. Она попросила меня принести мою форменную одежду, чтобы сделать для новой куклы такую же.
14 ноября. Я бы хотела никогда не видеть мадам Менделип. Моя нога не была бы повреждена. Но не только поэтому я написала эти слова. Мне хотелось бы никогда ее не встречать.
Я отнесла ей одежду сегодня утром. Она быстро выкроила маленькую модель.
Мадам Менделип была очень весела и спела мне несколько очень оригинальных песенок. Я не поняла слов. Она засмеялась, когда я спросила, на каком языке она поет, и сказала: “Это язык народа, который смотрел на вас с картинок моей книги, дорогая”. Это так странно. Откуда она знает, что я думала о людях, спрятавшихся в лесах?
Она вскипятила чай и налила две чашки. И когда она протягивала мне чашку, она зацепила локтем чайник и опрокинула его. Кипящий чай вылился мне на правую ногу. Боль была страшная. Но она сняла мою туфлю и чулок и смазала ожог мазью. Она сказала, что боль сейчас пройдет и все заживет. Боль прекратилась, а когда я пришла домой, я не поверила глазам. Ожога не было.
Мадам Менделип была ужасно огорчена происшедшим или просто сделала вид. Она не проводила меня до двери, как обычно, а осталась в комнате. Лашна стояла у двери, когда я вышла в лавку Она поглядела на повязку на моей ноге. Я сказала ей, что это ожог и мадам завязала мне ногу. Она даже не посочувствовала мне. Уходя, я сказала ей сердито: “Прощайте”. Глаза ее наполнились слезами, и она грустно сказала: “До свидания””. Закрывая за собой дверь, я увидела, что по щекам ее покатились слезы. Почему? (Мне не хотелось бы больше сюда!)
15 ноября. Нога зажила. У меня нет ни малейшего желания вернуться к мадам Менделип. Я никогда больше не пойду туда. Мне хочется уничтожить куклу, которую она дала для Ди. Но это разобьет сердечко ребенка.
20 ноября. Все еще не имею желания видеть ее. Постепенно забываю ее. Вспоминаю о ней только тогда, когда вижу куклу Ди. Я так рада! Так рада, что мне хочется плясать и петь! Я никогда не пойду туда! Боже мой, как бы мне хотелось никогда, никогда в жизни не видеть ее! И все-таки не понимаю, почему…”
Это была последняя ссылка на мадам Менделип в дневнике сестры Уолтерс. 25 ноября она умерла.

9. КОНЕЦ КУКЛЫ ПИТЕРСА

Брейл внимательно следил за мной. Я встретил его вопросительный взгляд и постарался скрыть чувство паники, охватившее меня.
— Никогда не предполагал такого богатого воображения у Уолтерс, — сказал я.
Он вспыхнул, спросил сердито:
— Вы думаете, она сочинила?
— Не совсем. Наблюдая ряд обычных явлений сквозь призму живого и богатого воображения, она изобразила все иначе, чем было на самом деле.
Он сказал недоверчиво:
— А вы не думаете, что все то, что она описала, является субъективным описанием гипноза, акта гипноза?
— Я не думал о такой возможности, — ответил я сердито, — но я не вижу признаков, подтверждающих это. Я вижу только, что Уолтерс была далеко не такой уравновешенной особой, как я считал. Видимо, в один из визитов к мадам Менделип она была утомлена и находилась в состоянии чрезвычайной нервной возбудимости, особенно после случая с Питерсом.
Рассмотрим все логически, Брейл. Нервы Уолтерс уже были напряжены из-за странного поведения и намеков бледной девушки. Затем Уолтерс привлекают куклы, она заходит прицениться — любой поступит так же. Она встречает женщину, физические качества которой возбуждают ее воображение. Она откровенничает с ней. Эта женщина явно тоже эмоционального типа, как и она. Она дарит ей куклу. Женщина-артистка, она видит в Уолтерс чудесную натурщицу. Она просит ее позировать, без всякого принуждения, естественная просьба, и Уолтерс попозирует ей. Женщина разработала свою технику работы, как и все артисты, часть этой техники — проволочные скелеты для кукол. Естественная и умная процедура. Вид скелета напоминает Уолтерс о смерти, смерти Томаса Питерса. Она представляет себе его лицо, произведшее на нее сильное впечатление, и с ней начинается истерика.
Она пьет чай с мастерицей, и та нечаянно обваривает ее. Естественно, хозяйка хлопочет, завязывает обожженное место, смазывает его какой-то мазью, в которую верит. И это все. Где же здесь гипноз? А если гипноз, то зачем он был нужен старухе?
— Она сама сказала зачем. “Я сделаю из вас куклу, моя дорогая!” — ответил Брейл.
Я уже почти убедил себя своими аргументами и, услышав его замечание, вздрогнул.
— Вы хотите меня убедить в том, что Уолтерс возвращалась в лавку помимо своей воли для каких-то дьявольских целей мадам Менделип? Что жалостливая продавщица старалась спасти ее от того, что в старых мелодрамах называется “судьбой” или хуже — “приманкой на крючке колдуньи”? И для применения мази необходимо было ее обжечь? Первая попытка ранить проволокой не удалась и был приведен в исполнение план с чайником. А теперь душа Уолтерс бьется в зеркале колдуньи, как ей приснилось. Так, что ли? Все это самое неистовое суеверие, мой дорогой Брейл!
— Вот оно что, — сказал он уклончиво, — значит, все это приходило и в вашу голову? Значит, ваш мозг не настолько еще окаменел…
Я почувствовал отчаяние.
— Выходит, ваша теория заключается в том, что с момента, как Уолтерс вошла в лавку, каждое пересказанное ею событие вело к тому, чтобы мадам Менделип овладела ее душой, что и случилось в момент смерти?
— В общем, да, — немного подумав, сказал он.
— Душа, — сказал я иронически. — Но я никогда не видел ее. Что такое душа, если она существует? Ведь никто не может овладеть тем, что не существует материально. И как можно ее принуждать, направлять, ограничивать, если она не вещественна? Вы ведь считаете, что именно так поступила кукольница с Харриет? Где же помещается душа? В мозгу? Но я сотни раз оперировал мозг и никогда не видел в нем секретной камеры с таинственным жильцом. Вот маленькие клетки, много более сложные по своим функциям, Брейл, чем любая машина, это я видел, Брейл, но души не видел. Хирурги полностью исследовали тело человека, но тоже ничего не нашли. Покажите мне душу, Брейл, и я поверю в колдовство мадам Менделип.
Он несколько минут изучал мое лицо, потом кивнул.
— Теперь я понимаю. Все это поразило и вас тоже, не правда ли? Вы тоже бьетесь о ваше собственное зеркало, не так ли? Что ж, я тоже претерпел огромную борьбу, чтобы отбросить в сторону все, чему меня учили, и понять, что в мире есть что-то сверхнормальное; это дело, Лоуэлл, вне медицины, вне науки. И не признав этого, мы ничего не поймем. Мне хочется напомнить вам о двух вещах. Питерс и Дарили умерли одинаковой смертью. Рикори выяснил, что оба они имели дело с мадам Менделип. Он сам посетил ее и едва не погиб. Харриет ходила к ней — и умерла, как и те. Разве это не говорит о том, что мадам Менделип — источник зла?
— Конечно, — ответил я.
— Значит, мы должны сделать вывод, что существовала реальная причина для страха Харриет, другая, нежели ее эмоциональность и слишком развитое воображение, — даже если Харриет и не знала об этих обстоятельствах.
Я снова был вынужден согласиться с ним.
— Далее, исчезновение всякого желания вернуться в лавку после инцидента с чайником. Это не удивило вас?
— Нет. Если она была эмоционально неустойчива, испытанный ею шок мог привести к обратным настроениям, создать бессознательный барьер. Обычно такие люди не любят возвращаться туда, где они испытали что-то неприятное.
— А заметили ли вы, что после ожога хозяйка не проводила ее до дверей? И что это было в первый раз после их знакомства?
— Я не обратил на это внимания. А что?
— Так. Если применение мази было последним действием и смерть стала неизбежной, для мадам Менделип становилось неудобным, если жертва будет ходить часто в лавку, пока ее не убьет яд. Приступ может начаться даже в лавке и привести к опасным для нее расследованиям. Поэтому было умным сделать так, чтобы жертва потеряла всякий интерес к ней, даже чувствовала неприязнь к ней или забывала ее. Это можно легко сделать с помощью гипнотического внушения. А мадам Менделип имела для этого все возможности. Разве это не объясняет поведения Харриет?
— Да, — снова согласился я.
— И поэтому женщина не пошла к двери. Ее план удался. Все было кончено. Она внушила то, что хотела, и контакт с Харриет больше не нужен. Она выпускает ее, не провожая. Показательно для окончания всего… — Он задумался. — Нет нужды опять встречаться с Харриет, — прошептал он, — до ее смерти.
Я вздрогнул.
— Что вы хотите этим сказать?
Брейл подошел к почерневшему месту на полу и поднял кристаллик. Потом посмотрел на гротескную фигуру с ребрами скелета на столе.
— Интересно, как подействует на нее огонь, — подумал он вслух и хотел поднять скелет. Но тот прилип к столу, и Брейлу пришлось его сильно дернуть. Раздался резкий металлический звук, и Брейл выронил скелет с испуганным восклицанием. С минуту проволока извивалась на полу как живая и, наконец, развернулась; несколько минут она еще скользила, как змея, затем стихла вздрагивая. Мы посмотрели на стол. Пятно, напоминающее скрюченное безголовое тело, исчезло. На его месте осталась только пленка серой тонкой пыли. Некоторое время она клубилась и шевелилась, как от ветра, потом исчезла.

10. ШАПОЧКА СИДЕЛКИ И "ЛЕСТНИЦА ВЕДЬМЫ"

— Она умеет отделываться от улик, — рассмеялся Брейл, но в смехе не было веселья. Я промолчал. Эту же мысль я скрыл от Мак-Кенна, когда исчезла голова куклы. Избегая дальнейших разговоров на эту тему, мы с Брейлом отправились навестить Рикори.
У двери стояли два новых телохранителя. Они вежливо поднялись и ответили на наши вопросы.
Мы тихо зашли. Рикори спал. Он дышал легко, спокойно, погруженный в глубокий здоровый сон.
Комната была в конце здания, окна выходили в небольшой садик. Оба строения госпиталя были старомодны; толстые лозы вирджинского винограда оплетают их задние фасады.
Я приказал сестре установить экран и лампы, чтобы на Рикори падал очень слабый свет. Я предупредил телохранителей, что здоровье их босса зависит в значительной мере от тишины. Было около шести часов. Я пригласил Брейла к обеду, затем попросил его навестить пациентов в госпитале и вызвать меня, если появится необходимость.
Мне хотелось быть на месте в момент пробуждения Рикори.
Мы почти кончили обед, когда зазвонил телефон. Брейл взял трубку.
— Мак-Кенн, — сказал он.
Я подошел.
— Как босс?
— Лучше. Я ожидаю, что он проснется и заговорит, — ответил я, внимательно прислушиваясь, какова будет реакция.
— Это чудесно, док!
Я не мог уловить в его тоне ничего, кроме глубокого удовлетворения.
— Слушайте, док. Я видел Молли и узнал кое-что. Зашел к ней сразу от вас. Муж ее был дома; мы оставили с ним ребенка, и я повез ее покататься.
— Знала она о смерти Питерса? — перебил я.
— Нет. И я ей не сказал. Теперь слушайте. Я говорил вам про Горти… Как кто? Да мисс Дарили, девушка Джима Мартина. Да. Дадите вы говорить наконец? Я вам сказал, что Горти любила ребенка Молли. В начале прошлого месяца Горти явилась с красивой куклой для девочки. У нее была поранена рука, и она сказала, что повредила ее там же, где достала куклу. Женщина наложила ей повязку, она подарила ей куклу, потому что Горти показалась ей хорошенькой и согласилась попозировать ей для статуэтки, что ли. Горти это очень польстило, и она страшно расхваливала эту даму.
Через неделю Питерс зашел к Молли и увидел эту куклу. Она понравилась ему; он даже приревновал девочку к Горти и спросил, где она ее достала. Та дала ему адрес мадам Менделип. Том сказал, что кукла хороша и ей нужна пара, и решил достать куклу-мальчика. И через неделю принес чудного мальчишку-куклу. Молли спросила, сколько он заплатил (она скрыла, что Горти заплатила позированием). Молли говорит, что Том смутился, но ответил, что плата за куклу его не разорила.
Тогда она стала шутить, спрашивая, не нашла ли мастерица кукол его достаточно хорошеньким, чтобы позировать ей, но в это время девочка закапризничала, и она отвлеклась, не получив ответа.
Том не показывался до первых чисел этого месяца. Когда он явился, на руке его была повязка, и Молли шутя спросила его, не поранил ли он руку там, где взял куклу.
“Да, там, — удивленно ответил он, — но какого черта ты знаешь об этом?” Да, да, именно так и спросил. Что? Перевязала ли она ему руку? Нет, не знаю. Молли не сказала, я не спрашивал.
Слушайте, док, я вам говорил, что Молли не дура. Мне пришлось потратить два часа, чтобы все выяснить. Говорил о том, о другом, опять, будто невзначай, возвращался к старому. Но я боялся задавать слишком много вопросов. Да, я сам понимаю, док, что глупо, но повторяю, я боялся заходить слишком далеко. Молли слишком умна. 
Рикори, когда был у нее, видимо, применял ту же тактику. Он восхищался куклами, спрашивал, где она их достала, сколько это стоило… Вспомните, я говорил вам, что оставался в машине, когда он был у нее. После этого он приехал домой, звонил по телефону, а потом отправился к этой карге. Вот и все. Что-нибудь это значит? Да, тогда здорово!
Он помолчал немного, но трубку не вешал.
— Ты слушаешь, Мак-Кенн? — спросил я.
— Да, я думал… Мне хотелось бы быть с вами, когда босс проснется. Но мне нужно съездить и проверить, как мои люди смотрят за этими коровами Менделип. Может быть, я попозже заеду к вам. Всего!
Я медленно подошел к Брейлу, пытаясь привести в порядок разбегающиеся мысли. Я повторил ему то, что сказал Мак-Кенн. Он не перебивал меня. Потом спокойно сказал:
— Гортензия Дарили отправляется к старухе Менделип, ей дают куклу, просят позировать, ранят, затем лечат рану, и она умирает. Питерс тоже отправляется к ней, получает куклу, как Гортензия. Вы видели куклу, для которой он, видимо, позировал. Харриет прошла через то же самое. И тоже умерла Что же теперь?
Я вдруг почувствовал себя старым и утомленным. Не очень приятно видеть и чувствовать, как рушится знакомый и упорядоченный мир. Я сказал устало:
— Не знаю.
Брейл похлопал меня по плечу.
— Поспите немного. Сестра позовет вас, если Рикори проснется. Мы доберемся до сути истории.
— Если даже сами в нее попадем, — улыбнулся я.
— Даже если сами должны будем в нее попасть, — сказал он, но не улыбнулся.
После ухода Брейла я долго сидел, глубоко задумавшись. Затем попытался читать, но безуспешно. Мой кабинет, как и комната Рикори, выходит в маленький сад. Я подошел к окну и стал смотреть в него, ничего не видя. Яснее, чем когда-либо, я чувствовал себя стоящим перед закрытой дверью, которую важно было открыть.
Я вернулся в кабинет и удивился, что уже десять часов. Я погасил свет и лег на кушетку. Почти тотчас же заснул. Потом я проснулся, вздрогнув, как будто кто-то сказал мне что-то громкое прямо в ухо, и сел, прислушиваясь. И вдруг я почувствовал, что тишина какая-то странная, давящая. Она заполняла кабинет густой массой, ни один звук снаружи не мог пробиться сквозь нее. Я вскочил на ноги и включил свет. Тишина, казалось, стала уходить из комнаты, как что-то материальное. Но медленно.
Теперь я мог расслышать тиканье моих часов. Я неторопливо подошел к окну, нагнулся над подоконником и высунулся, чтобы глотнуть чистого воздуха. Потом я высунулся еще больше, чтобы взглянуть на окно комнаты Рикори. При этом я коснулся рукой плети виноградной лозы и вдруг почувствовал, что она слегка дрожит, как будто кто-то осторожно трясет ее или по ней взбирается какое-то маленькое существо.
Окно комнаты Рикори вдруг осветилось. Я услышал тревожный звонок и бросился вверх по лестнице. У дверей комнаты Рикори охраны не было, двери были распахнуты. Я остановился на пороге, ошеломленный. Один из охранников перегнулся через подоконник с пистолетом в руках, другой склонился над телом Рикори, лежащим на полу. Пистолет его был направлен на меня. Кровать была пуста. За столом сидела сестра, голова ее свешивалась на грудь, она спала или была без сознания. Телохранитель опустил оружие.
Я нагнулся над Рикори. Он лежал вниз лицом в нескольких футах от кровати. Я перевернул его. Лицо было смертельно бледное, но сердце билось.
— Заприте дверь и помогите положить его на кровать, — приказал я. Телохранитель повиновался. Человек у окна, не оборачиваясь, спросил сквозь зубы:
— Босс умер?
— Не совсем, — ответил я и затем выругался, что делал весьма редко: — Что же вы, черт побери, мерзавцы этакие, за охрана?
Человек, запиравший дверь, невесело засмеялся.
— Тут есть много такого, о чем следует порассказать, док
Я взглянул на сиделку. Она все еще сидела в расслабленной позе.
Я снял с Рикори пижаму и начал детальное обследование тела. Никаких следов не было. Я ввел адреналин, потом занялся сиделкой. Она не просыпалась. Я стал трясти ее, потом поднял веки. Зрачки были сужены. Я поднес к ним яркий свет, но реакции не было. Пульс и дыхание были слабыми, но не опасно. Я оставил ее в покое и обратился к охранникам.
— Что случилось?
Они смущенно поглядывали друг на друга. Стоявший у окна махнул рукой, как бы приглашая своего товарища говорить. Тот начал.
— Мы сидели в коридоре. Вдруг наступила эта проклятая тишина. Я сказал Джеку: “Как будто заглушки поставили во всем здании”. Он ответил: “Да”. И вдруг мы услышали звук из комнаты, как от падения тела с кровати. Ворвались в комнату и увидели босса в таком виде, как застали вы. И сиделку тоже. Мы позвонили, и скоро пришли вы. Это все, Джек?
— Да, — ответил тот, — я полагаю, все.
Я посмотрел на него подозрительно.
— Ты полагаешь, что это все? Что ты хочешь сказать этим “я полагаю”?
Они снова переглянулись.
— Давай, выкладывай все, Билл, — сказал Джек.
— Черт, ведь не поверит, — сказал тот.
— И никто не поверит. Но все-таки расскажи.
Билл начал:
— Когда мы ворвались в комнату, мы увидели что-то похожее на пару дерущихся кошек на подоконнике. Босс лежал на полу. Мы схватились за пистолеты, но боялись стрелять, так как вы сказали нам, что шум может убить босса. Потом мы услышали странный звук, будто кто-то играл на флейте за окном. Два существа расцепились и прыгнули за окно. Мы бросились к окну, но ничего не увидели.
— Вы видели, что это за существа? На что они были похожи?
— Скажи, Джек.
— На кукол.
Дрожь пробежала у меня по спине. Это был ответ, которого я ожидал и боялся. Выпрыгнули в окно! Я вспомнил, как дрожала лоза.
Билл посмотрел на меня, и рот у него раскрылся.
— Иисусе, Джек, — прошептал он. — Док верит этому.
Я заставил себя говорить.
— Какие это были куклы?
Джек у окна ответил уже более доверительно:
— Одну мы не рассмотрели. Другая была совсем как одна из ваших сиделок, если ее уменьшить футов до двух.
Одна из моих сиделок… Уолтерс!.. Я почувствовал слабость и опустился на край постели. Что-то белое на полу у кровати привлекло мое внимание. Я тупо смотрел на эту вещь несколько секунд, потом нагнулся и поднял ее. Это была… шапочка сиделки, маленькая копия тех, которые носят мои сиделки. Она была как Раз таких размеров, которые нужны для двухфутовой куклы. На полу лежало еще что-то. Я поднял. Это была веревочка из волос с Узелками… Светлые пепельные волосы… Девять сложных узлов на Разных расстояниях друг от друга.
Билл стоял, глядя на меня с тревогой, потом спросил:
— Хотите, я найду наших людей, док?
— Постарайтесь найти Мак-Кенна, — попросил я, затем повернулся к Джеку. — Заприте окна, опустите жалюзи, проверьте дверь.
Билл позвонил по телефону. Сунув шапочку и веревочку в карман, я подошел к сиделке. Она начала быстро приходить в себя. Через две минуты мне удалось разбудить ее.
Сначала она ничего не понимала, затем встревожилась и вскочила.
— Я не видела, как вы вошли, доктор. Неужели я заснула? Что случилось?
Она поднесла руку к горлу.
— Я надеюсь, что вы нам об этом расскажете, — сказал я мягко. Она взглянула на меня с удивлением.
— Я не знаю… стало вдруг очень тихо… Мне показалось, будто что-то шевелится на подоконнике… затем появился какой-то странный свет… и затем я увидела вас, доктор.
Я спросил:
— Не можете ли вы вспомнить что-нибудь о том, что вы видели на окне? Малейшую деталь, любую мелочь. Попытайтесь, пожалуйста.
Она медленно ответила.
— Там было что-то белое… Оно наблюдало за мной… Затем появился странный свет… запах цветов… Это все.
Билл повесил трубку.
— Все в порядке, док. Пошли за Мак-Кенном. Что теперь?
— Мисс Натлер, — обратился я к сестре, — я заменю вас сегодня. Идите спать. Я хочу, чтобы вы выспались. Советую вам принять… — Я назвал лекарство.
— Вы не сердитесь, не считаете, что я недобросовестна?
— Нет, нет. — Я улыбнулся и погладил ее по плечу. — Просто произошли некоторые серьезные изменения в состоянии больного. И все. Не задавайте больше вопросов и идите.
Я проводил ее и запер дверь. Потом сел около Рикори. “Шок, который он испытал, должен или пройти, или убить его”, — подумал я мрачно. Одна рука со сжатым кулаком начала медленно подниматься, губы зашевелились. Он заговорил по-итальянски так быстро, что я не уловил ни единого слова. Я встал. Паралич исчез. Он мог двигаться и говорить. Но вернется ли к нему сознание? Это будет ясно через несколько часов; больше я ничего не мог сделать.
— Слушайте меня внимательно, — сказал я обоим парням, — то, что я скажу, покажется вам диким, но вы должны повиноваться мне даже в мелочах, от этого зависит жизнь Рикори. Я хочу, чтобы один из вас сел позади меня у стола. Другой сядет в головах кровати Рикори между мною и им. Если заметите какое-нибудь изменение в состоянии Рикори, немедленно разбудите меня. Ясно?
— Ясно, — ответили они.
— Очень хорошо. Теперь самое важное. Вы должны внимательно наблюдать за мной, буквально не сводить с меня глаз. Если я подойду к вашему боссу, я могу сделать только три вещи: послушать его сердце и дыхание, поднять веки и измерить температуру. Если вам покажется, что я хочу сделать что-нибудь другое, остановите меня. Если я буду сопротивляться, свяжите меня, но рот не затыкайте, слушайте, что я говорю и запоминайте, затем позвоните доктору Брейлу. Вот его телефон. — Я написал на клочке бумаги. — И не вредите мне больше, чем необходимо.
Они засмеялись, затем переглянулись между собой недоуменно.
— Если вы так говорите, док… — начал с сомнением Билл.
— Я так говорю. Не рассуждайте, парни. Если вы будете грубы со мной, я не обижусь.
— Док знает, что говорит, Билл, — сказал Джек.
— Тогда ладно, — согласился Билл.
Я потушил все лампы, за исключением той, которая стояла на столике сиделки, потом вытянулся на стуле и установил лампу так, чтобы мое лицо было хорошо видно. Маленькую белую шапочку я положил в ящик стола. Джек сел возле Рикори. Билл придвинул стул и сел напротив меня. Я засунул руку в карман, закрыл глаза, постарался ни о чем не думать. Веревочку с узелками я держал в руке, засунутой в карман. Оставив на время мои представления о здравом смысле, я решил дать мадам Менделип все возможные шансы действовать.
Вскоре я заснул. Сквозь сон я услышал, как пробило час ночи.
…Где-то дул ветер. Он схватил меня и унес. Я не имел тела или какой-то формы и все же существовал, бесформенный, но чувствующий, кружащийся по воле ветра, уносящийся в бесконечное пространство. Бестелесный, нематериальный, я знал все-таки, что существую, больше того, я обладал какой-то неземной жизненностью. Я ревел вместе с ветром в нечеловеческом ликовании. Ветер нес меня обратно из неизмеримых пространств… Вот я словно бы проснулся, но пульс странной жизненности все еще пронизывал меня… Ах! Там на кровати было что-то, что я должен уничтожить, убить, чтобы мой пульс не замер, чтобы ветер подхватил меня снова, унес, дал бы мне свою энергию… Но осторожнее, осторожнее… вот тут, в горло под ухом… в это место я должен вонзить… затем снова улететь с ветром… туда, где бьется пульс… Что держит меня?.. Осторожнее, осторожнее… Я хочу померить его температуру. Теперь один быстрый прыжок — и в горло, в то место, где бьется пульс. Нет, не этим! Кто это сказал? Все еще держат меня. Ярость, всепоглощающая в своем бессилии… темнота и звук удаляющегося ветра…
Я услышал голос:
— Стукни его еще раз, Билл, но не сильно. Он приходит в себя.
Я почувствовал сильный удар по лицу, танцующий туман развеялся. Я стоял на полпути между столиком сиделки и кроватью. Джек держал мои руки. Рука Билла была еще поднята. Я что-то крепко сжимал в руке. Я посмотрел. Это был большой скальпель, отточенный, как бритва.
Я уронил его и сказал спокойно:
— Теперь все в порядке, можете отпустить меня.
Билл не сказал ничего. Его товарищ не разжал рук. Я посмотрел на них внимательно и увидел, что лица обоих землисто-бледные.
Я сказал:
— Это было то, чего я ожидал. Поэтому я и дал вам соответствующие инструкции. Все кончено. Вы можете направить на меня оружие, если желаете.
Джек опустил мои руки.
Я пощупал лицо и сказал мягко:
— Вы стукнули меня довольно сильно, Билл.
Он ответил:
— Если бы вы видели ваше собственное лицо, док, вы бы не удивились тому, что я ударил изо всех сил.
Я кивнул, прекрасно понимая теперь демонический характер испытанной мною ярости.
— Что я делал, Билл?
— Вы проснулись, сидели несколько минут, глядя на босса. Затем вынули что-то из ящика и встали, сказав, что хотите измерить температуру. Вы были уже на полпути, когда мы заметили, что у вас в руках. После этого вы словно обезумели. И мне пришлось стукнуть вас. Все.
Я снова кивнул. Затем вынул из кармана веревочку с узелками, сплетенную из волос, положил ее на поднос и поднес к ней спичку. Она начала гореть, извиваясь, как маленькая змея, и при этом крошечные узелки сами собой развязывались. На подносе образовалась кучка пепла.
— Я думаю, что сегодня больше ничего не будет, — сказал я, — но все-таки будьте настороже, как всегда.
Я снова упал на стул и закрыл глаза.
Да, Брейл не показал мне души, но я поверил в мадам Менделип.

11. КУКЛА УБИВАЕТ

Конец ночи. Я спал крепко и без снов. Проснулся я, как обычно, в семь. Я спросил телохранителей, не слышно ли чего-нибудь от Мак-Кенна, и они ответили отрицательно. Я был немного удивлен, но они, казалось, не придали этому особого значения. Они скоро должны были смениться. Я предупредил их, чтобы они никому ничего о событиях ночи не рассказывали, за исключением Мак-Кенна, и они уверили меня, что будут молчать. Кроме того, я предложил им, чтобы они дежурили в комнате, а не у дверей.
Рикори спал крепко и спокойно, состояние его было отличное. Я подумал, что второй шок как бы противодействовал первому. Когда он проснется, он сможет говорить и двигаться. Я сказал об этом его людям. Я видел, что они горят желанием задать ряд вопросов, но я дал понять, что отвечать не собираюсь.
В десять тридцать ко мне забежал Брейл позавтракать и доложить о больных. Я рассказал ему о ночных делах, умолчав, правда, о шапочке сиделки и моем печальном опыте. Я сделал это потому, что Брейл ухватился бы за эту шапочку. Я сильно подозревал, что он был влюблен в Уолтерс и что я не смогу в этом случае удержать его от визита к кукольной мастерице. Это было бы опасно для него, а его наблюдения не имели бы никакой цены для меня. Кроме того, узнав о моем опыте, он отказался бы оставлять меня одного. А это помешало бы моему решению увидеть мадам Менделип наедине (с участием Мак-Кенна, который наблюдал бы за мной снаружи лавки).
Что могло получиться из этого, я не знал. Но только это могло спасти мое самоуважение. Признать, что все случившееся было колдовством, волшебством, сверхъестественным, означало сдаться на милость суеверия. Не бывает сверхъестественного! Если что-то существует, оно должно подчиняться естественным законам. Мы можем не знать этих законов, но они существуют.
Если мадам Менделип обладает неизвестным знанием, я должен раскрыть его. Тем более что я смог предугадать ее технику. Во всяком случае, я должен ее увидеть. Но сегодня был день моих консультаций, и до двух часов я не мог уйти. Я попросил Брейла остаться на дежурство после двух. Около двенадцати позвонила сиделка и сообщила, что Рикори проснулся, может говорить и просит меня прийти.
Он улыбнулся мне, когда я вошел. Я нагнулся послушать его пульс, и он сказал мне:
— Я думаю, вы спасли больше, чем мою жизнь, доктор Лоуэлл, благодарю вас, я этого не забуду.
Немного цветисто, но в его характере. Это показывало, что мозг его работал нормально, и я успокоился.
— Да, вы были плохи. — Я накрыл его руку своей.
Он прошептал:
— Были ли еще случаи смертей?
Мне захотелось узнать, помнит ли он что-нибудь о том вечере. Я ответил:
— Нет, но вы потеряли много сил с тех пор, как Мак-Кенн привез вас сюда. Я не хочу, чтобы вы много разговаривали сегодня… — И добавил обычным тоном: — Нет, ничего больше не случилось. О, да, вы упали с кровати сегодня ночью. Вы помните?
Он посмотрел на своих людей, потом на меня и сказал:
— Я слаб, очень слаб. Вы должны быстро поставить меня на ноги.
— Вы будете сидеть через пару дней.
— Меньше чем через два дня я должен встать. Есть одна вещь, которую я должен сделать. Я не могу ждать.
Я не хотел, чтобы он волновался, и сказал решительно:
— Это зависит только от вас. Я дам указания насчет вашего питания. Кроме того, я хочу, чтобы ваши ребята оставались в комнате.
— И тем не менее вы хотите уверить меня, что ничего не случилось, — сказал он.
— Я хочу, чтобы ничего не случилось.
Я нагнулся над ним и прошептал: “Мак-Кенн расставил людей вокруг ее дома. Она не сможет убежать”.
— Но ее слуги способнее моих, доктор, — ответил он.
Я посмотрел на него — взгляд его был непроницаем. Я пошел в кабинет в глубокой задумчивости. Что знал Рикори?
В половине первого позвонил Мак-Кенн. Я был так рад услышать его голос, что даже не сдержался.
— Где ты был?.. — начал я.
— Слушайте, док, я у сестры Питерса, Молли, — перебил он меня. — Приходите скорее.
Это требование рассердило меня.
— Не сейчас, я освобожусь только после двух.
— А не можете ли вы все-таки приехать? Что-то случилось, и я не знаю, что делать.
В его голосе слышалось отчаяние..
— Что случилось? — спросил я.
— Я не могу сказать по… — Голос его понизился, стал мягким, я услышал, как он сказал: “Успокойся, Молли, это не поможет”. И затем мне: — Ну хорошо, приезжайте, когда сможете, док, я подожду. Запишите адрес. — Затем, когда он все продиктовал, я услышал, как он сказал: “Оставь это, Молли! Я не уеду от тебя”. Он резко повесил трубку.
Я вернулся к столу обеспокоенный. Он даже не спросил о Рикори — это само по себе было тревожным признаком. Может быть, Молли узнала о смерти брата и ей стало плохо? Я вспомнил, что Рикори говорил, что она ждет ребенка. Нет, я чувствовал, что паника Мак-Кенна вызвана чем-то большим. Убедившись, что серьезных вызовов нет, я попросил дежурного отсрочить их, заказал машину и назвал адрес Молли.
Мак-Кенн встретил меня на пороге, лицо его похудело и осунулось, в глазах стояло выражение затравленности. Он молча пропустил меня через гостиную. Я увидел женщину с плачущим ребенком на руках. Мак-Кенн провел меня в спальню. На кровати лежал мужчина, накрытый покрывалом до подбородка. Я нагнулся, попробовал пульс. Он был мертв. Мак-Кенн сказал:
— Муж Молли. Осмотрите его, как босса.
Я испытал исключительно неприятное чувство. Питерс, Уолтерс, Рикори, этот лежащий передо мной — будто какая-то рука специально направляла меня; когда же это прекратится?
Я раздел мужчину, вынул из сумки увеличительное стекло и зонды. Я осмотрел все тело, дюйм за дюймом, начиная от области сердца. Ничего… Я перевернул тело и сейчас же в основании черепа увидел крошечную точку. Я вынул самый тонкий зонд и ввел его. Зонд — и опять у меня возникло ощущение бесконечного повторения — свободно скользнул в отверстие. Я слегка пошевелил им. Что-то вроде длинной тонкой иглы было введено в то место, где позвоночник соединяется с черепом. Случайно, а может быть, потому, что игла вращалась, чтобы прервать нервные пути, случился паралич дыхания. Это вызвало моментальную смерть. Я вынул зонд и повернулся к Мак-Кенну.
— Этот человек убит. Убит тем же оружием, от которого пострадал Рикори. Но на этот раз более умело.
— Да? — спокойно спросил Мак-Кенн. — С этим человеком были только его жена и ребенок По-вашему, это они убили его, как вы думали на нас с Полем?
— Что ты знаешь, Мак-Кенн, и как ты попал сюда?
Он терпеливо ответил:
— Меня не было здесь… Это случилось в два часа ночи. Молли позвонила мне с час назад.
— Ей повезло больше, чем мне, — сказал я сухо. — Парни Рикори ищут тебя с часу ночи.
— Я знаю, но я уходил по делам босса и вашим. Во-первых, я хотел узнать, где племянница этой дикой кошки держит свой маленький автомобиль. Я нашел, но поздно.
— Ну а люди, которые должны были наблюдать?
— Слушайте, док, поговорите с Молли. Я боюсь за нее. Ее поддерживает только то, что я говорил ей о вас.
Мы вернулись в комнату. Женщине было не более 27–28 лет. При обычных обстоятельствах она была бы очень хороша. Теперь ее лицо было смертельно бледно, глаза полны ужаса, граничащего с сумасшествием. Глаза глядели на меня не видя. Она все время растирала губы кончиками пальцев. Девочка лет четырех продолжала беспрерывно плакать.
Мак-Кенн встряхнул ее за плечи.
— Приди в себя, Молли, — сказал он грубо, но с жалостью. — Вот док.
Женщина посмотрела на меня и спросила со слабой надеждой: “Он жив?”. Она прочла ответ на моем лице и закричала: “О, Джонни, Джонни, родной! Умер!”. Потом взяла на руки ребенка и сказала почти спокойно: “Успокойся, крошка, мы скоро увидимся с ним”.
Мне бы хотелось, чтобы она заплакала; этот глубокий страх, не оставляющий ее глаз, был слишком силен, он будто закрывал все выходы для горя. Ее мозг не мог вынести такое напряжение длительное время.
— Мак-Кенн, — прошептал я, — скажи ей что-нибудь, сделай что-нибудь, что хоть немножко подбодрит или отвлечет ее. Сделай так, чтобы она сильно рассердилась или заплакала. Все равно что.
Он кивнул. Потом выхватил ребенка у нее из рук, загородил его спиной, близко наклонился к ней и грубо спросил:
— Ну-ка, скажи начистоту, Молли, почему ты убила Джона?
На минуту она замерла, не понимая. Затем вся вздрогнула. Ужас исчез из ее глаз, и они заблестели от бешенства. Она бросилась на Мак-Кенна и принялась бить его кулаками по лицу.
Я поймал ее за руки. Ребенок кричал.
Напряжение ее тела ослабло, руки бессильно опустились. Она соскользнула на пол и положила голову на колени. И полились слезы. Мак-Кенн хотел поднять ее и успокоить.
Я остановил его.
— Пусть поплачет. Для нее это лучше всего.
Немного погодя она взглянула на Мак-Кенна и спросила тихо:
— Ты ведь не думаешь этого, Дан?
— Нет. Я знаю, что это не так А сейчас расскажи все доку — и скорее.
Она спросила довольно спокойно:
— Вы будете задавать вопросы, доктор, или мне просто рассказывать?
Мак-Кенн сказал:
— Расскажи так, как рассказала мне. Начни с куклы.
Я кивнул. Она начала.
— Вчера перед обедом Дан приехал и повез меня покататься. Обычно Джон не приходит… не приходил домой до шести. Но вчера он беспокоился обо мне и приехал домой рано, около трех. Он любит… любил Дана и настоял, чтобы я поехала.
Я вернулась около шести. “Пока ты отсутствовала, Молли, дочурке прислали подарок, — сказал он. — Это опять кукла. Я уверен, что это прислал Том”. Том — мой брат.
Я открыла коробку на столе. Там лежала чудеснейшая кукла. Маленькая девочка, но не ребенок, а лет двенадцати. Одета ученицей, с книжками через плечо, высотой около тридцати сантиметров. Личико как у ангелочка. Джон сказал: “Прислано на твое имя, Молли. Я подумал, что там цветы, и вскрыл посылку. Просто так и ждешь, что она заговорит, правда? Эта кукла — портрет. Я уверен, что он сделан с живой модели”. Я тоже решила, что куклу прислал Том, он уже дарил моей дочери куклу. А моя подруга… которая умерла… рассказывала мне, что женщина, которая делает кукол, просила ее позировать для нее. А когда я спросила Джона, не было ли там записки или письма, он вытащил из кармана странную вещь — веревочку из волос, завязанную узелками. “Вот что там было… Удивляюсь, что за фантазия у Тома”, — сказал Джон. Он положил веревочку обратно в карман, и мы забыли о ней.
Маленькая Молли спала. Мы поставили куклу так, чтобы она сразу увидела ее, как только проснется. И Молли не могла от нее оторваться, когда увидела ее.
Когда она ложилась спать, я хотела забрать куклу, но она расплакалась, и пришлось куклу оставить. Перед сном мы подошли к кроватке, она стоит в спальне в углу, у окна. Джон сказал: “Господи, Молли, я бы не удивился, если бы кукла встала и пошла. Она выглядит такой живой, как наша дочурка! Для нее позировала прелестная девочка”. И это было в самом деле так. У нее было прелестное доброе личико. О, доктор, это так ужасно, так ужасно…
Я увидел, что страх опять появляется в ее глазах.
Мак-Кенн сказал:
— Держись, Молли.
Она продолжала:
— Я попыталась взять куклу, боясь, что во сне Молли может помять ее, но Молли крепко ее держала, и мне не хотелось беспокоить ее.
Когда мы раздевались, Джон опять вынул из кармана волосяную веревочку. “Странная штука, когда увидишь Тома, спроси, что это такое”, — сказал он, потом сунул ее в ящик стола у кровати и заснул. Потом заснула и я… Потом я проснулась… или думала, что проснулась… Не знаю, спала я или нет… и все же… О Господи, я слышала, как умирал Джон.
И слезы снова брызнули из ее глаз.
— Если я проснулась, то от странной тишины. Она бывает только во сне, такая тишина. Мы живем на втором этаже, и к нам всегда доносятся звуки с улицы. Я прислушивалась, пытаясь уловить хоть малейший шум. Я даже не слышала дыхания Джона. Что-то жуткое было в этой тишине. Я хотела разбудить Джона, но не могла ни двинуться, ни крикнуть. Занавески на окнах были наполовину опущены. Слабый свет проникал из-под них с улицы.
И вдруг он исчез. Комната погрузилась во мрак. И затем появился зеленый свет, но не снаружи. Он был в самой комнате! Он слегка разгорался и угасал, разгорался и угасал, но после каждого угасания становился все ярче. Он был как свет, но это не был свет — он сиял, был повсюду, под столом, под стульями — он не давал тени! Я могла видеть все в комнате, видела дочурку в кроватке и голову куклы у нее на плече.
И вдруг кукла зашевелилась! Она повернула голову, как бы прислушиваясь к дыханию ребенка, и положила ручки на руку девочки. Рука упала. Кукла села! Теперь я была уверена, что это сон. Странная тишина, странный зеленый свет и это… Кукла упала через стенку кроватки на пол. Затем побежала вприпрыжку по комнате, как ребенок, таща за собой свои учебники на ремешке. Она поворачивала голову во все стороны, как любопытное дитя.
Потом она увидела туалетный столик, остановилась, вспрыгнула на него, села на край стола и стала любоваться собой в зеркале… Она прихорашивалась, вертелась, рассматривая себя то через правое, то через левое плечо. Я подумала: “Какой странный, дикий сон! Это все Джон со своими замечаниями. Но я не сплю, иначе бы я не раздумывала о том, почему мне снится такой сон”. Все это показалось мне такой чепухой, что я засмеялась. Но звука смеха не было. Смех был как бы внутри меня.
Но кукла, похоже, услышала. Она повернулась и посмотрела прямо на меня. Мне показалось, что сердце остановилось в груди. У меня бывали кошмары, доктор, но ужаснее глаз этой куклы я не видела ничего. Это были глаза дьявола! Они отливали красным. Я хочу сказать, фосфоресцировали, как глаза животного в темноте. Но в них была злоба, жуткая злоба, которая потрясла меня. Эти глаза дьявола на ангельском личике!
Не помню, долго ли она так стояла, глядя на меня. Потом она спрыгнула вниз и села на край стула, болтая ногами, как ребенок Затем медленно и спокойно закинула руки за голову и так же медленно их опустила.
В одной из них была длинная, как кинжал, игла… Она спрыгнула на пол, подбежала ко мне и спряталась под кровать. Минута — и она взобралась на кровать с другой стороны и стояла в ногах у Джона, все еще глядя на меня своими красноватыми глазами. Я попыталась крикнуть, шевельнуться, разбудить Джона. “О Господи, спаси, разбуди его”, — молилась я. Кукла начала медленно подбираться к его голове, идя вдоль тела. Я попыталась пошевелить рукой, чтобы схватить ее. И не смогла. Кукла исчезла из моего поля зрения. И потом… я услышала ужасный стон. Я почувствовала, как тело Джона содрогнулось, вытянулось, замерло. Затем он вздохнул.
Я знала, что Джон умирает. Я не могла ничего сделать… и это молчание… и зеленый свет… Из-за окон донесся звук свирели или флейты. Я почувствовала какое-то движение. Кукла пробежала по полу и вспрыгнула на подоконник Она нагнулась, глядя на улицу. И я увидела у нее в руках ту веревочку с узелками. Снова раздался звук флейты… кукла прыгнула в окно. Глаза ее сверкнули, и она исчезла. Зеленый свет замигал и исчез. Снова появился свет под занавесками.
Тишина… казалось, вытекала из комнаты. А меня захлестнула какая-то темнота. Когда я снова проснулась или пришла в себя после обморока, часы пробили два. Я повернулась к Джону. Он лежал рядом… так тихо! Я дотронулась до него. Он был такой холодный, Боже мой, такой холодный… Доктор, скажите, что было сном, а что правда? Не могла же кукла убить его? Неужели я сама… во сне… убила Джона?

12. ТЕХНИКА МАДАМ МЕНДЕЛИП

В глазах ее было что-то такое, что запрещало говорить правду, поэтому я солгал: “В этом я могу вас успокоить. Ваш муж умер от обычного тромба в мозгу. Вы не имеете к этому ни малейшего отношения. Что касается куклы, вы видели просто очень яркий сон. Вот и все. Это случается часто с нервными людьми”.
Она посмотрела на меня так, как будто рада была бы всю душу отдать, чтобы поверить мне. Затем сказала:
— Но я слышала, как он умирал.
— Это весьма возможно. — Я принялся за сугубо профессиональные объяснения, которые, я знал, будут ей совершенно непонятны, а потому убедительны. — Вы могли наполовину проснуться, оказаться, как мы это называем, “на грани сознания”. Может быть, весь сон был навеян услышанным. Ваше подсознание пыталось объяснить звуки, и так зародился весь этот фантастический сон, который вы рассказали мне. То, что вам казалось длящимся несколько минут, на деле заняло долю секунды — у подсознания свое время. Это обычное явление. Хлопает, скажем, дверь, это будит спящего, и у него остается воспоминание о каком-то необычайно ярком сне, кончившимся громким звуком. На самом деле сон начался одновременно со звуком. Ему кажется, что сон длился часы, а на самом деле он уместился в краткий миг между звуком и пробуждением.
Она тяжело вздохнула, ужас в ее глазах ослабел.
Я продолжал:
— И есть еще кое-что, о чем вам нужно помнить, — ваше положение. В это время у женщин бывают очень яркие сны, обычно неприятного характера. Иногда даже галлюцинации.
Она прошептала:
— Это верно. Когда я была беременна маленькой Молли, я видела ужасный сон… — Она задумалась. На лице ее снова появилось сомнение. — Но кукла! Кукла-то исчезла!
Я выругал себя за то, что не подготовил себя к этому вопросу. Мак-Кенн пришел на помощь. Он сказал:
— Конечно, исчезла, Молли. Я выбросил ее в мусоропровод. После того, что ты рассказала, я решил, что тебе лучше не видеть ее.
Она резко спросила:
— Где ты ее нашел? Я искала ее.
— Видимо, ты была в таком состоянии, что тебе было не до поисков, — ответил он. — Она была просто в ногах кроватки, закручена в простыню. Выглядела она так, будто Молли всю ночь проплясала на ней.
Она сказала задумчиво:
— Действительно, кукла, наверное, соскользнула к ее ногам. Кажется, я там не посмотрела.
— Ты не должен был этого делать, Мак-Кенн, — притворно строго обратился я к нему. — Если бы была кукла, миссис Джилмор поняла бы, что все это сон, и успокоилась бы.
— Но я думал, док, так будет лучше. — Голос его звучал виновато.
— Пойди и поищи ее, — сказал я сердито.
Он взглянул на меня понимающе, я кивнул. Через несколько минут он вернулся.
— Уже вывезли мусор, — доложил он. — Кукла исчезла. Но я нашел вот что.
Он держал в руке связку миниатюрных книжек на ремешке. Он спросил:
— Это не те книжки, которые в твоем сне уронила кукла, Молли?
Она вздрогнула и отпрянула в сторону.
— Да, — прошептала она. — Убери их, Дан. Я не хочу их видеть!
Она посмотрела на меня.
— Думаю, что я все-таки был прав, когда выбросил куклу, доктор.
Я взял ее холодные руки в свои.
— Теперь слушайте меня, миссис Джилмор. Вы должны запаковать вещи, необходимые вам с Молли на неделю, и немедленно уехать отсюда. Я думаю о вашем положении, о новой жизни, которая скоро появится на свет. Я займусь необходимыми формальностями. Вы можете взять себе в помощь Мак-Кенна. Но вы должны немедленно уехать.
К моему облегчению, она охотно согласилась. Последовали быстрые сборы, затем тяжелый момент прощания с телом. Наконец все было готово. Девочка хотела забрать своих кукол, но я запретил, несмотря на опасность снова возбудить подозрения Молли.
Я не хотел, чтобы хоть что-то от мадам Менделип сопровождало их в пути. Они уехали к родственникам в деревню. Мак-Кенн поддержал меня, и куклы остались в квартире.
Я пригласил по телефону знакомого гробовщика. Вскрытия я не опасался, так как в моем заключении никто не стал бы сомневаться, а крошечный укол невозможно было обнаружить. Гробов-Щику я сказал, что у жены умершего начались родовые схватки и ее отправили в больницу. В отчете я написал, что смерть наступила в результате тромбоза, и мрачно подумал при этом, что такой же диагноз поставил врач банкира.
Разделавшись с гробовщиком, я сидел и ждал Мак-Кенна. Я старался разобраться во всей этой фантасмагории, которую мой Мозг упорно отказывался принимать. Я начинал понимать, что мадам Менделип обладает каким-то знанием, неизвестным современной науке. Я отказывался называть это колдовством. Это слово веками применялось к самым естественным явлениям, причины которых разъяснялись много позже.
Еще недавно зажженная спичка была волшебством для дикаря. Нет, кукольница не была “ведьмой”, как считал Рикори. Просто она знала какие-то не известные никому законы, а мы, будучи на положении дикарей, не знали, что заставляет гореть спичку. Что-то от этих законов, от техники, если можно так выразиться, этой женщины, мне казалось, я уже уловил. Веревочка с узелками, “лестница ведьмы”, была необходима для оживления кукол. Одну такую положили в карман Рикори перед первым покушением на него… Вторую я нашел у его кровати прошлой ночью. Я заснул, держась за нее рукой, и попытался его убить. Третья веревочка помогла убить Джона. Значит, ясно, что веревочка была частью механизма управления и контроля за куклами. Правда, пьяный бродяга, на которого напала кукла Питерса, не мог иметь при себе “лестницы”. Может быть, она только приводит кукол в действие, а потом они “живут” какой-то длительный период? И вдобавок существовали какие-то правила. Во-первых, предполагаемая жертва должна была позировать по доброй воле для своей копии; во-вторых, необходимо было ранить жертву и ввести ей в кровь какое-то снадобье, вызывающее неизвестную смерть-, в-третьих, кукла должна быть точной копией жертвы. Но связаны ли все эти смерти с оживлением кукол? Являются ли они необходимой частью операции?
Мастерица кукол считает, без сомнения, что да, я — нет.
То, что кукла, проткнувшая Рикори, была копией Питерса, кукла-сиделка — копией Уолтерс, а кукла, убившая Джилмора, возможно, копией Аниты, одиннадцатилетней школьницы, — это я признавал. Но то, что нечто от жизненности, ума, души Питерса, Уолтерс, Аниты было изъято и перемещено как эссенция всего злого в куколок с проволочными скелетами и это “что-то” оживляло кукол после смерти этих людей… против этого возмущалось все мое думающее “я”. Я не мог заставить свой мозг принять такое предположение.
Мой анализ прервал Мак-Кенн. Он сказал коротко
— Ну, с этим кончено.
Я спросил
— Мак-Кенн, ты случайно не сказал правду, что выбросил куклу?
— Нет, док, она сбежала.
— А где ты взял книжечки?
— Как раз там, где, по словам Молли, кукла оставила их, — на туалетном столике. Я спрятал их в карман после ее рассказа. Она и не заметила. Я ее обманул. Отлично получилось, да?
— А что бы мы сказали, если бы она спросила о веревочке?
— Веревочка произвела на нее большое впечатление, но знаете, док, по-моему, она и в самом деле значит чертовски много. И я думаю, что, если бы я не увез ее на прогулку и Молли бы открыла коробку вместо Джона, она лежала бы сейчас на его месте.
— Ты предполагаешь?..
— Я думаю, куклы охотятся за теми, у кого веревочка, — сказал он угрюмо.
Ну что же, эта мысль приходила в голову и мне.
— Но зачем ей понадобилось убивать Молли?
— Может быть, она слишком много знает. Да, док, я хотел сказать вам. Менделип прекрасно знает, что за ней следят.
— Ну что ж, ее слуги лучше моих, — вспомнил я слова Рикори и рассказал Мак-Кенну о том, что было ночью и зачем я искал его.
— А это доказывает, что ведьма Менделип прекрасно знает, кто следит за ней, — сказал он, выслушав меня. — Она старается убрать обоих — босса и Молли. Она и за вами охотится, док.
— Кукол кто-то сопровождает, — сказал я. — Музыка отзывает их обратно. Ведь они не тают в воздухе, а уходят куда-то… туда, откуда доносится музыка. Но куклы должны быть вынесены из лавки или выйти сами. Как они проскальзывают мимо ваших людей?
— Я не знаю. — Похудевшее лицо Мак-Кенна было измученным. — Бледная девка делает это. Слушайте, что я обнаружил, док. Вчера от вас я пошел к ребятам. Я много чего услышал. Они говорят, что около четырех часов девица уходит в помещение позади лавки, а старуха усаживается на ее место. В этом вроде бы нет ничего особенного. Но около семи часов они вдруг видят, что девица идет по улице и входит в лавку. Ее ни разу не видели выходящей, и парни, сторожащие задний выход, без конца ссорятся с ребятами, сторожащими вход с улицы.
Так вот, около одиннадцати часов ночи один из парней шел по Бродвею, когда его обогнала маленькая машина, за рулем которой сидела девица из лавки. Он не мог ошибиться, он хорошо запомнил ее. За ней никто не следил. Он начал искать такси, но не нашел. Поэтому он вернулся к ребятам и спросил, какого черта все это значит. И опять никто не видел, как она выходила.
Я взял пару ребят, и мы начали прочесывать весь квартал, чтобы найти гараж. В четыре часа прибежал один из наших и сказал, что видел девку, по крайней мере ему показалось, что это она, она шла по улице за углом, недалеко от лавки. В руках у нее были два больших чемодана, которые она несла так легко, как будто они были совершенно пустые. Она быстро шла прочь от лавки. Парень на секунду отвернулся, а она исчезла.
Он обыскал все вокруг, но не нашел ее. Было темно. Он дергал ручки дверей и калиток, но все было заперто. Он побежал ко мне. Я осмотрел место. Это совсем недалеко от лавки. Там все больше лавки, а дальше склад, народа мало, дома старые. Ну, мы осмотрели все и нашли-таки гараж. И там действительно стояла машина с еще горячим радиатором, та самая, которую видели на Бродвее.
Вместе с ребятами я вернулся к лавке и сторожил с ними до утра. Около восьми утра девка показалась в лавке и открыла ее.
— И все-таки это могло быть просто совпадением. Просто похожая на нее девушка, — упрямо сказал я.
Мак-Кенн посмотрел на меня с сожалением.
— Она выходила днем, и никто не видел. Почему же ей не проделать это ночью? Парень видел ее за рулем. И машину нашли около того места, где встретили эту девку.
Я задумался. Не было причины не верить Мак-Кенну. Кроме того, это ужасающее совпадение во времени!
Я сказал негромко:
— И время ее отсутствия днем совпадает со временем, когда Джилморам доставили куклу, а время отсутствия ночью совпадает со временем нападения на Рикори и смертью Джона Джилмора.
— Да, да, вы попали не в бровь, а в глаз! — обрадованно сказал Мак-Кенн. — Она вышла и оставила куклу у Молли, потом вернулась. Она вышла ночью и натравила куклу на босса. Она подождала, когда они выпрып iyr из окна. Затем она поехала забрать ту, которую оставила у Молли. Затем поспешила домой. Куклы были в чемоданах, которые она несла.
Я не мог сдержать злого раздражения, вызванного моим бессилием:
— Может, вы там думаете, что она вылетает на метле из трубы? — спросил я насмешливо.
Часы пробили три. Мак-Кенн, молчаливый и озабоченный, ждал приказаний. Мы отправились на свидание с мадам Менделип.

13. РОКОВОЕ ЗНАКОМСТВО

Я стоял у окна кукольного магазина, стараясь подавить страшное желание ворваться в него. Я знал, что Мак-Кенн следит за мной, что люди Рикори находятся в доме напротив, а также ходят под видом прохожих по улице. Несмотря на грохот на земной железной дороги, шум движения вокруг Баттери и нормальную жизнь улицы, кукольная лавка казалась крепостью, в которой царила полная тишина. Я стоял, содрогаясь, на пороге, словно в преддверии неизвестного мира.
На окне было выставлено несколько кукол, достаточно необычных, чтобы привлечь внимание как ребенка, так и взрослого. Не такие красивые, как куклы, подаренные Джилморам или Уолтерс, но тоже прелестные в своем роде.
Свет в лавке был слабый. Я заметил за прилавком худенькую девушку, без сомнения, племянницу хозяйки. Размеры лавки не обещали наличия большой комнаты сзади, о которой писала Уолтерс. Но дом был старый и мог уходить во двор.
Резко и нетерпеливо я толкнул дверь и вошел. Девушка повернулась ко мне. И пока я шел к прилавку, мы молча изучали друг друга. Это был не вызывающий сомнения тип истерички: блеклые голубые глаза, неопределенный взгляд из-под опущенных ресниц, длинная тонкая шея, бледное округлое личико, белые тонкие пальцы. Руки у нее были необычайно гибкие.
В другие времена она была бы монахиней, жрицей, прорицательницей или святой. Главным в ней был страх, в этом не возникало никакого сомнения. Но боялась она не меня. Это был скорее какой-то глубокий давнишний страх, который как будто лежал, свернувшись, в основе ее существа, высасывал ее жизнь — какой-то духовный страх. Я посмотрел на ее волосы. Они были серебристо-пепельные… цвет волос, из которых были сплетены веревочки с узелками! Когда она увидела, что я смотрю на ее волосы, неопределенность ее взгляда уменьшилась. Она как будто только что увидела меня.
Я сказал как можно обычнее:
— Меня интересует кукла в вашем окне. Я думаю, что она должна понравиться моей внучке.
— Вы можете купить ту, которая вам понравилась. Цены указаны.
Голос ее был тихий, низкий, безразличный. Но глаза становились все внимательнее.
— Это может сделать любой покупатель, — сказал я, — но внучка — моя любимица. Я хочу купить для нее самую лучшую куклу. Не можете ли вы показать мне еще кукол, может, у вас есть лучше?
Она отвернулась. Мне показалось, что она прислушивается к каким-то звукам, которых я не слышал. Она вдруг потеряла свое безразличие, манеры ее стали грациозны.
И в этот момент я почувствовал на себе чей-то внимательный изучающий взгляд. Ощущение было так сильно, что я оглянулся и невольно оглядел лавку. Никого не было, кроме меня и девушки.
В конце прилавка была дверь, но она была крепко заперта. Я глянул в окно, не смотрит ли в него Мак-Кенн. Никого не было. Затем сразу, как будто щелкнула камера фотоаппарата, невидимый взгляд исчез…
Я повернулся к девушке. Она поставила на прилавок дюжину ящиков и открыла их. На меня она смотрела искренне, почти ласково. Потом сказала:
— Конечно, вы можете посмотреть все, что у нас есть. Мне очень жаль, что вы подумали, будто я безразлична к вашим желаниям. Моя тетя, которая делает кукол, любит детей, и ей не нравится, когда люди, тоже любящие детей, уходят от нас неудовлетворенными.
Это была странная маленькая речь, как будто повторенная под диктовку. Но меня больше заинтересовало изменение, происшедшее с самой девушкой. Ее голос не был более безжизненным. Он звучал живо и бодро. И сама она не была больше безжизненной. Она была оживлена, даже чересчур; на щеках ее появилась краска. Вся неопределенность исчезла из ее глаз — они смотрели чуть насмешливо и даже немного зло.
Я рассматривал кукол.
— Они прелестны, — наконец сказал я. — Но может быть, у вас есть еще лучше? У меня сегодня особое событие — моей внучке исполняется семь лет. Цена для меня значения не имеет, конечно, если она в пределах разумного…
Она вздохнула. Я взглянул на нее. Ее глаза снова приобрели испуганное выражение, блеск и насмешка исчезли из них. Она побледнела, и снова я почувствовал на себе незримый взгляд, еще более давящий, чем раньше. И снова содрогнулся.
Дверь за прилавком открылась. Подготовленный дневником Уолтерс к чему-то необычному, я все-таки был поражен видом мастерицы кукол. Ее рост и массивность подчеркивались размерами кукол и тонкой фигурой девушки. С порога на меня глядела великанша с тяжелым лицом, усами над верхней толстой губой и весьма волевым выражением лица.
Я посмотрел в ее глаза и забыл про карикатурность ее лица и фигуры. Глаза были огромные, блестящие, черные, изумительно живые. Как будто это были духи-близнецы, не связанные с телом. Из них словно изливался поток жизненности, который натягивал мои нервы, и в этом не было бы ничего угрожающего… если… если… С трудом я отвел глаза и взглянул на ее руки. Она вся была завернута во что-то черное, и руки были спрятаны в складках. Я снова поднял взгляд и, встретившись с ее глазами, заметил в них насмешку и неудовольствие. Она заговорила, и я сразу понял, что вибрация жизни в голосе девушки была эхом ее приятного, звучного и глубокого голоса.
— Вам не понравилось то, что показала моя племянница?
Я собрался с мыслями и сказал:
— Они все прекрасны, мадам… мадам…
— Менделип, — сказала она вежливо, — мадам Менделип. Вы не знали моего имени, а?
— К сожалению. У меня есть маленькая внучка. Я хочу чего-нибудь красивого к ее седьмому дню рождения. Все, что я видел у вас, чудесно, но мне хотелось бы чего-нибудь особенного…
— Чего-нибудь особенного, — повторила она, — еще более красивого. Хорошо, может быть, и есть. Но когда я обслуживаю покупателей особо, — она сделала ударение на слове “особо”, — я должна знать, с кем имею дело. Вы, должно быть, считаете меня странной хозяйкой магазина, не так ли?
Она засмеялась, и я поразился свежести, молодости, удивительно нежной звонкости ее смеха.
С явным усилием я заставил себя вернуться к действительности и насторожиться. Я вытащил из чемоданчика карточку моего давно умершего друга — доктора.
— А, — сказала она, взглянув на нее, — вы врач. Ну а теперь, когда мы знаем друг друга, зайдите ко мне, я покажу вам своих лучших кукол.
Она ввела меня в широкий, плохо освещенный коридор. Потом дотронулась до моей руки, и снова я почувствовал странное приятное напряжение нервов. Она остановилась около двери и опять взглянула мне в лицо.
— Здесь я держу моих лучших. Моих особенно удачных. — Она засмеялась и открыла дверь.
Я перешагнул через порог и остановился, осматривая комнату быстрым беспокойным взглядом. Но это была не та чудесная комната, которую описала Уолтерс. Действительно, она была немного больше, чем можно. Но не было изысканных старых панелей, ковров, волшебного зеркала и прочих вещей, превращающих комнату в земной рай. Свет проходил через полузанавешенные окна, выходившие в небольшой пустой дворик. Стены и потолок были отделаны простым коричневым деревом. Одна из стен была вставлена маленькими шкапчиками с деревянными дверцами. На стене висело зеркало, оно было круглой формы, и на этом кончалось сходство с описанием Уолтерс.
В углу стоял обыкновенный камин. На стене висело несколько гравюр. Обыкновенный большой стол был завален кукольными одеждами, законченными и недошитыми. По-видимому, дневник Уолтерс был все-таки плодом разыгравшегося воображения. И все же насчет самой мастерицы кукол, ее рук, глаз, голоса она была права…
Женщина оторвала меня от моих мыслей.
— Моя комната интересует вас?
— Любая комната, в которой творит настоящий артист, должна интересовать. А вы истинный художник, мадам Менделип, — ответил я.
— Откуда вы это знаете? — спросила она задумчиво.
Я сказал торопливо, осознав свой промах:
— Не нужно видеть целую галерею картин Рафаэля, чтобы понять, что он мастер. Я видел ваших кукол.
Она дружески улыбнулась. Затем закрыла за мной дверь и указала на стул около стола.
— Не обождете ли вы немного, пока я закончу одно платьице? Я обещала сделать его сегодня, и малютка, которая ждет его для своей куклы, должна прийти. Я быстро закончу.
— Почему же нет?
Я сел. Она сказала мягко:
— Здесь так тихо. А вы устали. Вы много работали, да? И вы очень устали.
Я откинулся на спинку стула. Вдруг я почувствовал, что и вправду ужасно устал. На один момент я словно потерял сознание. С трудом открыв глаза, я увидел, что мадам села за стол. И тут я увидел ее руки. Длинные, выхоленные, белые… красивее их я еще не видел. Так же как и глаз. Они, казалось, жили отдельно от ее тела. Она положила руки на стол и снова ласково заговорила.
— Хорошо иногда прийти в спокойный уголок, где царит покой. Человек устает, очень устает.
Она взяла со стола маленькое платье и начала шить. Длинные белые пальцы водили иглу, тогда как другая рука поворачивала крошечную одежду. Как удивительно гармоничны были движения ее длинных белых рук… как ритм… как песня… покой. Она сказала тихим прекрасным голосом:
— Ах, сюда не достигает шум света. Все здесь мирно… и тихо… и покой…
Я отвел глаза от медленного танца ее рук, от мягких ритмичных движений длинных тонких пальцев. Она смотрела на меня мягко, с нежностью… глаза ее были полны того покоя, о котором она говорила.
“А ведь и вправду, не вредно немного отдохнуть, набраться сил для предстоящей борьбы. Я устал. Я даже не сознавал раньше, как я устал”. Я снова стал смотреть на ее руки. Странные руки, как будто не принадлежащие ее телу. Может, это тело — только плащ, обертка, скрывающая настоящее тело, которому принадлежат эти руки, глаза, голос… Оно прекрасно, это настоящее тело…
Так думал я, следя за медленными ритмичными движениями ее рук.
Она начала напевать какую-то странную песню, усыпляющую, баюкающую. Она обволакивала мой усталый мозг, навевала сон, сон, сон… и руки ее навлекали сон. А глаза говорили — засни! засни!
Вдруг что-то бешено забилось внутри меня, заставляя вскочить, сбросить это летаргическое оцепенение…
Страшным усилием я вернулся на порог сознания, но знал, что еще не вышел из этого странного состояния. И на пороге полного пробуждения я на миг увидел комнату такой, какой ее видела Уолтерс. Огромная, наполненная мягким светом, увешанная старинными коврами, с панелями и словно вырезанными экранами, за которыми будто прятался кто-то, смеющийся надо мной.
На стене — огромное полушарие чистой воды, в котором отражалась резная рамка; отражения колебались, как зелень, окружающая чистый лесной пруд. Огромная комната поплыла и пропала.
Я стоял около перевернутого стула в комнате, где заснул. Мастерица стояла рядом со мной, очень близко, и смотрела на меня с каким-то удивлением и печалью, как человек, которому внезапно помешали.
Помешали! Когда она встала со стула? Сколько времени я спал? Что она делала со мной, когда я спал? Что помогло мне порвать паутину сна?
Я хотел заговорить и не мог. Я стоял бессловесный, обозленный, униженный. Меня, который был так осторожен, поймали в ловушку голосом, глазами, движениями рук, простейшим гипнозом.
Что сделала она, пока я спал? Почему я не могу двигаться? Я чувствовал себя так, как будто вся энергия моего тела ушла в этот Разрыв ужасной паутины сна. Ни один мускул не подчинялся мне.
Мастерица кукол засмеялась и подошла к шкапчикам у стены. Мои глаза беспомощно следили за ней. Паралич не ослабевал. Она нажала пружину, и дверцы шкапчика распахнулись.
Там была кукла-ребенок Маленькая девочка с прелестным Улыбающимся личиком. Я посмотрел на нее и почувствовал холод в сердце. В ее маленьких сжатых ручках была игла-кинжал; и я понял, что это та кукла, которая зашевелилась в объятиях крошки Молли, вылезла из ее кроватки, танцевала и…
— Это моя особенно удачная!
Глаза мастерицы не отрывались от меня. Они были полны злобной насмешки.
— Отличная кукла! Немного неаккуратная, правда; иногда забывает принести домой свои книжки, когда ходит с визитами. Но зато послушная. Хотите ее для вашей внучки?
Она снова засмеялась молодым, звучным, злым смехом.
И вдруг я понял, что Рикори был прав и эту женщину нужно убить. Я собрал все свои силы, чтобы прыгнуть на нее. Но не мог двинуть даже пальцем.
Длинные белые пальцы дотронулись до следующей пружины. Сердце мое сжалось — из шкапчика на меня смотрела Уолтерс! И она была распята! Она была как живая — казалось, я гляжу на девушку с обратной стороны бинокля. Я не мог думать о ней как о кукле. Она была одета в форму сиделки. Но шапочки не было — ее черные, растрепанные волосы свисали ей на лицо. Руки были вытянуты, и в каждую ладонь воткнут маленький гвоздик, прикрепивший ее руки к стенке шкапчика. Ноги были босые, одна поверх другой, и через обе в стенку был вбит еще один гвоздь. Над головой висел маленький плакатик: “Сожженная мученица”.
Голос мастерицы кукол был словно мед, собранный с цветов ада.
— Эта кукла вела себя плохо. Она была непослушна. Я наказываю моих кукол, когда они себя плохо ведут. Ну, я вижу, вы расстроились. Ну что же, она была достаточно наказана, можно простить ее… на время.
Длинная белая рука протянулась к шкапу, вынула гвозди. Затем она посадила куклу, оперев ее спиной о стену. Потом повернулась ко мне.
— Может быть, вы хотите ее для своей внучки? Увы! Она еще не продается. Ей нужно еще выучить урок, тогда она сможет ходить с визитами.
Голос ее вдруг изменился, потерял свою дьявольскую сладость, стал полным угрозы.
— Теперь слушайте меня, доктор Лоуэлл! Что, не думали, что я знаю, кто вы? Вы тоже нуждаетесь в уроке! — Ее глаза заблестели. — Вы получите свой урок! Вы дурак! Вы, претендующий на то, чтобы лечить умы, и не знающий ничего о том, что такое ум! Вы, считающий ум частью машины из мяса, крови, нервов и костей, считающий, что нет ничего такого, что вы не можете увидеть в своих дурацких пробирках и микроскопах, определяющий сознание как фермент, как продукт деятельности клеток. Осел! Вы и ваш дикарь Рикори осмелились оскорбить меня, вмешиваясь в мои дела, окружая меня шпионами. Осмеливаетесь угрожать мне, мне — обладающей древней мудростью, рядом с которой вся ваша наука ничего не значит. Идиоты! Я знаю силы, обитающие в мозгу, заставляющие работать ум, знаю то, что живет вне мозга. Эти силы являются по моему зову. А вы думаете выставить против меня ваши кухонные знания! Глупцы! Вы поняли меня?
— Ты чертова ведьма, — хрипло крикнул я. — Ты — проклятая убийца! Ты сядешь на электрический стул раньше, чем твои черти помогут тебе исчезнуть в преисподней.
Она подошла ко мне, смеясь.
— Вы предадите меня закону? Но кто поверит вам? Никто. То невежество, которое вы насадили своей наукой, явится моим щитом. Темнота вашего неверия будет моей неприступной крепостью. Идите, забавляйтесь вашими машинками, глупец! Играйте с ними. Но не вмешивайтесь больше в мои дела.
Голос ее стал смертельно спокоен.
— Теперь вот что. Если вы хотите жить и хотите, чтобы жили люди, которых вы любите, уберите ваших шпионов. Рикори вы не спасете — он мой. Но никогда не лезьте в мои дела. Я не боюсь ваших шпионов, но они оскорбляют меня. Уберите их сейчас же. Если к ночи они будут на своих местах…
Она схватила меня за плечо и стала с такой силой трясти, что оно заныло. Затем толкнула меня к двери.
— Идите.
Я старался стать хозяином своей воли, поднять руки. Если бы я мог сделать это, я бы убил ее, как бешеного зверя. Но я не мог пошевелить руками. Как автомат я пересек комнату, дошел до двери. Кукольница открыла ее. Я услышал странный шелестящий звук, идущий из шкапчика, и с трудом повернул голову.
Кукла Уолтерс упала. Ее руки были протянуты в мою сторону, как будто она умоляла меня взять ее с собой. Я видел ее ладони, проткнутые гвоздями. Ее глаза глядели на меня.
— Уходите, — повторила старуха, — и помните.
Такими же безвольными шагами я прошел через коридор и лавку. Девушка посмотрела на меня своими туманными испуганными глазами. Словно чья-то мощная рука тащила меня вперед. Я не в состоянии был остановиться и быстро вышел на улицу.
Мне показалось, что позади раздался насмешливый, злой и одновременно мелодичный смех мастерицы кукол.

14. МАСТЕРИЦА КУКОЛ НАНОСИТ УДАР

В тот момент, когда я вышел на улицу, ко мне вернулась подвижность, энергия и сила. Но, повернувшись, чтобы возвратиться в лавку, я в метре от двери натолкнулся на что-то, похожее на невидимую стену. Я не мог сделать и шага, не мог даже протянуть руку, чтобы дотронуться до дверей. Как будто в этом месте воля моя переставала функционировать, а руки и ноги отказывались слушаться меня. Я понял, что это было так называемое постгипнотическое внушение, часть того же явления, которое держало меня в неподвижности перед кукольницей и отправило, как робота, вон из лавки.
Я увидел подходящего ко мне Мак-Кенна, и на секунду мне в голову пришла сумасшедшая идея приказать ему войти и прикончить мадам Менделип. Здравый смысл немедленно сказал мне, что мы не сможем дать правдоподобного объяснения этому убийству и сами попадем на электрический стул, которым я только что грозил ей.
Мак-Кенн сказал:
— Я уже начал беспокоиться, док. Хотел уже вломиться сюда.
— Пойдем, Мак-Кенн. Я хочу как можно скорее попасть домой.
Он посмотрел мне в лицо и свистнул.
— Вы выглядите так, словно выдержали битву. — Да, Мак-Кенн. И победа пока на ее стороне.
— Вы вышли оттуда довольно спокойно. Не так, как босс, который словно сбежал из ада. Что случилось?
— Я скажу тебе позже. Дай мне успокоиться. Я хочу подумать. На самом деле мне хотелось вернуть себе самообладание.
Мой мозг, казалось, был полуслепым, как будто я попал в какую-то исключительно неприятную паутину и, хотя и вырвался, куски ее все еще цеплялись за меня.
Несколько минут мы шли молча, потом сели в машину и поехали. Затем любопытство Мак-Кенна взяло верх.
— Что вы все-таки думаете о ней? — спросил он меня.
К этому времени я уже пришел к определенному решению. Никогда в жизни я не испытывал такой гадливости, такой холодной ненависти, такого неудержимого желания убить, какое возбуждала во мне эта женщина. И не только потому, что пострадало мое самолюбие. Нет, я был убежден в том, что в задней комнате лавки жило чернейшее зло. Зло настолько нечеловеческое и неизвестное, словно мастерица кукол действительно явилась прямо из ада, в который верил Рикори. Не может быть компромисса с этим злом, а также с мастерицей, в которой оно концентрируется.
Я сказал:
— Мак-Кенн, во всем свете нет ничего более злого, чем эта женщина. Не позволяйте девушке снова проскользнуть сквозь ваш заслон. Как ты думаешь, она вчера заметила, что вы выследили ее?
— Не думаю.
— Увеличьте количество людей спереди дома и позади него. Сделайте это открыто, чтобы они думали (если, конечно, девушка не заметила, что за ней следили), что мы не подозреваем о другом выходе. Они решат, что мы верим в то, что они выходят невидимыми через переднюю и заднюю двери. Поставьте наготове две машины в начале и в конце той улицы, на которой они держат гараж. Будьте осторожны. Если появится девица, следуйте за ней…
Я замолчал.
— А дальше что? — спросил Мак-Кенн.
— Я хочу, чтобы вы взяли ее, увезли, украли — как это там называется. Это должно быть сделано очень тихо. Я полагаюсь на вас. Сделайте это быстро и спокойно. Вы знаете, как это делается, лучше, чем я. Но не очень близко от лавки, если можно. Засуньте девице в рот кляп, свяжите ее, если нужно. Затем хорошо обыщите машину. Привезите девушку в мой дом со всем, что у нее найдете. Понимаешь?
— Вы хотите ее допросить?
— Да. Кое о чем. И еще. Я хочу посмотреть, что может сделать старуха. Я хочу вынудить ее на какое-нибудь действие, которое даст нам возможность официально наложить на нее руки. Приведем ее на границу законности. Она должна иметь и невидимых слуг. Я хочу пока отнять у нее всех кукол. Это поможет выявить остальных. По меньшей мере это обезвредит ее.
Мак-Кенн посмотрел на меня с любопытством.
— Она стукнула вас весьма чувствительно, док.
— Да, Мак-Кенн.
— Вы расскажете об этом боссу?
— Может, да, а может, пока нет. Зависит от его состояния. А что?
— Дело в том, что, если мы будем проворачивать такое дельце, как похищение девицы, он должен об этом знать.
Я резко сказал:
— Мак-Кенн, я говорил тебе, что Рикори приказал вам безусловно повиноваться мне. Я дал тебе приказание. Всю ответственность я беру на себя.
— Ладно, — сказал он, но я видел, что он еще сомневается.
А почему бы в самом деле не рассказать все Рикори, если он хорошо себя чувствует? Другое дело — Брейл. Зная его чувства к умершей сестре (я не мог заставить себя думать о ней как о кукле), я не мог рассказать ему о распятой Уолтерс. Ничто не удержит его тогда от нападения на мастерицу кукол.
Я не хотел этого. Но я чувствовал ничем не объяснимое желание рассказать о деталях своего визита как Рикори, так и Мак-Кенну. Я отнес это на счет нежелания показать себя в смешном виде.
Около шести мы остановились возле моего дома. Перед тем как выйти из машины, я повторил свои распоряжения. Мак-Кенн кивнул.
Дома я нашел записку Брейла о том, что он придет после обеда. Я был рад этому. Но я боялся вопросов. Рикори спал. Мне сказали, что он поправляется с неслыханной быстротой. Я пообещал зайти к нему после обеда. Потом я лег вздремнуть. Но спать я не мог. Как только я начинал дремать, передо мной возникало лицо старухи, я вздрагивал и просыпался.
В семь я встал, съел хороший сытный обед, выпил нарочно вдвое больше вина, чем обычно позволял себе, закончил все чашкой крепкого кофе. После обеда я почувствовал себя много лучше, энергичнее и решительнее — или мне так показалось.
Я решил рассказать Рикори о моих распоряжениях Мак-Кенну. Историю своего визита в лавку я уже составил в уме. И вдруг я с неожиданным ужасом почувствовал, что не могу передать другим то, что мне… не разрешено. И это все по приказу старухи — постгипнотическое внушение, часть того запрета, сделавшего меня бессильным, выведшего меня, как робота, из лавки и отшвырнувшего от двери, когда я хотел вернуться.
Во время моего короткого сна она внушила мне: “Этого и этого ты не должен говорить. Это и это можешь”.
Я не мог рассказать о кукле с иглой, проткнувшей мозжечок Джилмора. Я не мог говорить о кукле Уолтерс и ее распятии. Я не мог говорить о старухином признании в том, что она отвечает за смерти, приведшие нас к ней. Однако, осознав это, я почувствовал себя лучше. Тут, по крайней мере, было что-то понятное — реальность, по которой я тосковал, что-то, что объяснялось не колдовством или участием каких-то темных сил; что-то находящееся всецело в сфере моих знаний. Я делал то же с моими пациентами и возвращал умы в нормальное состояние таким же постгипнотическим внушением. Кроме того, я мог избавиться от всех внушений этой женщины по моему собственному внушению. Но опять что-то останавливало меня. Быть может, я боялся мадам Менде-лип? Я ненавидел ее — да, но не боялся. Зная ее технику, я не мог допустить такую глупость — отказаться от наблюдения за самим собой, как за лабораторным опытом. Я говорил себе, что в любой момент сниму внушение. Она не успела внушить мне всего, что хотели, так как мое внезапное пробуждение вспугнуло ее.
Боже мой, как она была права, называя меня глупым и самоуверенным ослом!!!
Когда появился Брейл, я уже был в состоянии спокойно его встретить. Едва я успел с ним поздороваться, как позвонила сиделка. Рикори просил зайти к нему.
Я сказал Брейлу:
— Это кстати. Идемте. Это избавит меня от повторения одной и той же истории.
— Какой истории?
— Моего интервью с мадам Менделип.
— Вы видели ее? — спросил он недоверчиво.
— Я провел с ней все время до обеда. Она весьма… интересная особа. Пойдемте, я расскажу об этом.
Я быстро пошел к Рикори, не отвечая на его вопросы.
Рикори сидел. Я осмотрел его. Он был еще слаб, но уже вполне здоров. Я поздравил его с удивительно быстрой поправкой.
Я прошептал ему:
— Я видел вашу ведьму и говорил с ней. Мне нужно много сказать вам. Попросите ваших телохранителей выйти.
Когда парни и сиделка ушли, я рассказал о событиях дня, начиная с вызова Мак-Кенна к Джилморам.
Рикори с мрачным лицом выслушал рассказ о Молли.
— Брат, а теперь муж! Бедная Молли! Но теперь она будет отомщена. Да! И здорово, — сказал он.
Я рассказал свою весьма неполную версию встречи с мастерицей кукол и о своих распоряжениях Мак-Кенну. Я закончил свой рассказ следующими словами:
— Таким образом, сегодня ночью мы наконец сможем спать спокойно. Потому что Мак-Кенн перехватит девицу с куклами. А без нее кукольница не сможет ничего сделать. Вы согласны со мной?
Рикори внимательно посмотрел на меня.
— Я согласен, доктор. Вы поступили так, как и я поступил бы на вашем месте. Но… мне кажется, что вы не сказали нам всего, что произошло между вами и ведьмой.
— То же и я думаю, — сказал Брейл. Я встал.
— Во всяком случае, я сказал вам основное. И я смертельно Устал. Я приму ванну и лягу спать. Сейчас девять тридцать. Девушка выходит около одиннадцати, даже позже. Я собираюсь поспать, пока Мак-Кенн не поймает ее. Если этого не случится, я буду спать всю ночь. Это конец. Отложите вопросы до утра.
Ищущий взгляд Рикори ни на минуту не оставлял меня. Он сказал:
— Почему бы вам не лечь спать здесь? Это было бы безопаснее… для вас.
Я почувствовал раздражение. Моя гордость и без того была задета тем, что старуха перехитрила меня. И предложение спрятаться за спину парней Рикори показалось мне оскорбительным.
— Я не ребенок, — сердито возразил я. — Я могу позаботиться о себе сам. Я не собираюсь жить под охраной вооруженных людей.
Я умолк, сожалея о сказанном. Но Рикори не обиделся. Он кивнул и облокотился на подушку.
— Вы сказали то, что я хотел знать. Ваши дела плохи, Лоуэлл. И вы не сказали нам… главного.
— Мне очень жаль, Рикори… но…
— Не надо, — улыбнулся он, — я прекрасно понимаю. Я тоже немного психолог. И я скажу вам вот что: неважно, приведет сегодня или нет девушку Мак-Кенн. Завтра ведьма умрет, и девушка вместе с ней.
Я не ответил. Я приказал сиделке и телохранителям быть в комнате. Чтобы я ни чувствовал относительно себя, я не имел права подвергать опасности Рикори. Я не сказал ему об угрозе старухи на его счет, но я не забыл ее.
Брейл проводил меня в кабинет. Он сказал извиняющимся тоном:
— Я знаю, что вы чертовски устали, Лоуэлл, и не хочу надоедать вам. Но может быть, вы разрешите мне посидеть у вас в комнате, пока вы будете спать?
Я ответил ему с той же упрямой раздражительностью:
— Ради бога, Брейл, разве вы не слышали, что я сказал Рикори? Я вам очень признателен, но это относится и к вам.
Он ответил спокойно:
— Я останусь в кабинете и не буду спать, пока Мак-Кенн не приведет девицу или пока не рассветет. Если я услышу какой-нибудь шум из вашей комнаты, я войду. Когда мне захочется посмотреть, все ли в порядке с вами, я тоже войду. Не запирайте дверь, иначе я ее сломаю. Вам ясно?
Я еще более рассердился.
— Ладно, черт с вами, делайте, как хотите.
Я зашел в спальню и захлопнул за собой дверь, но не запер ее. Я очень устал, в этом не было сомнения. Даже час сна был бы для меня большим подкреплением. Я решил не купаться и стал раздеваться. Я снимал рубаху, когда заметил крошечную булавочку на ней, слева, против сердца. Я вывернул рубашку — на обратной стороне была приколота веревочка с узелками. Я сделал шаг к двери, открыл рот, чтобы позвать Брейла. И вдруг остановился. Я не покажу ее Брейлу. Это приведет к бесконечным вопросам, а мне хотелось спать. Лучше сжечь ее. Я нашел спички и только хотел зажечь, как услышал шаги Брейла и сунул веревочку в карман брюк.
— Что вам надо? — спросил я.
— Просто хотел взглянуть, легли ли вы.
Он немного приоткрыл дверь. Он, конечно, просто хотел выяснить, не запер ли я дверь.
Я ничего не сказал и продолжал раздеваться.
Моя спальня — большая комната с высоким потолком на втором этаже моего дома. Она выходит окнами в садик и является смежной с кабинетом. Два окна обвиты снаружи плющом. В комнате стоит массивный старинный канделябр с хрустальными призмами, кажется, они называются подвесками. Это длинные висюльки, расположенные на шести кругах, из середины которых поднимается стержень с подставками для свечей. Это одна из копий прелестных канделябров колониальных времен из зала Независимости в Филадельфии, и когда я купил дом, я не позволил убрать этот канделябр или заменить свечи лампочками.
Моя кровать стоит в конце комнаты, и когда я поворачивался на левый бок, я видел слабо освещенное окно. Тот же слабый свет, отражаемый призмами, превращается в маленькое мерцающее облачко. Это успокаивает, навевает сон. За окном растет старое грушевое дерево — остатки сада. Канделябр стоит в ногах кровати. Выключатель находится в головах ее. Сбоку стоит старинный камин, отделанный по бокам мрамором, с широкой полкой сверху. Чтобы хорошо понять, что произошло, нужно иметь в виду это расположение.
К тому времени, как я разделся, Брейл, видимо, уверившись в моей честности, закрыл дверь и ушел в кабинет. Я взял веревочку, “лестницу ведьмы”, и бросил на стол. Я думаю, что в этом был какой-то вызов, хвастовство. Если бы я не был так уверен в Мак-Кенне, я сжег бы веревочку. Я выпил снотворное, потушил свет и лег. Снотворное быстро подействовало. Я все глубже погружался в море сна…
Я проснулся. Огляделся. Что за странное место? Я стоял в мелкой круглой яме, окруженной зеленью. Край ямы достигал моих колен. Яма была центром круглого ровного луга, примерно в четверть мили диаметром. Он был покрыт травой, странной травой с пурпурными цветами. Вокруг травянистого круга росли незнакомые деревья: с изумрудно-зеленой листвой и ярко-красные деревья с опущенными ветвями, покрытыми папоротниковидными листьями и обвитыми тонкими лозами, похожими на змей.
Деревья окружали луг, как сторожа… наблюдали за мной, ожидали моего движения… Нет, не деревья! Кто-то прятался среди деревьев… Какие-то злые созданья… злобные существа. Это они наблюдали за мной, ожидая, пока я двинусь. Но как я попал сюда?
Я был одет в голубую пижаму, в которой я лег спать в своем доме.
Как я попал сюда? Я, видимо, не спал… Теперь я видел, что из ямы вели три тропинки. Они выходили на край луга и протягивались, каждая в своем направлении, в сторону леса. Я чувствовал, что для меня жизненно важно выбрать одну из этих тропинок, единственную, которая пересечет местность безопасно… что две другие отдадут меня во власть этих злобных существ. Яма начинала сжиматься. Я чувствовал, как ее дно поднимается под моими ногами, — оно как бы выбрасывало меня наружу.
Я прыгнул на тропинку вправо и побежал в сторону леса. Ее окаймляли деревья, и она исчезала в туманной зеленоватой дали. Я бежал по лесу, а невидимые существа собирались на деревьях, окаймляющих тропинку, толпились на ее краях, безмолвно сбегались со всего леса. Что они собой представляют, что они могли мне сделать, я не знал. Я знал только, что никакая агония не могла сравниться с тем, что я испытаю, если они поймают меня. Я все бежал и бежал, и каждый шаг был кошмаром. Я чувствовал, что руки протягиваются, чтобы схватить меня, слышал топот… Весь потный, дрожащий, я вырвался из леса и помчался по обширной равнине, простирающейся далеко до горизонта. Равнина была покрыта высокой коричневой травой.
Неважно. Это было лучше, чем полный привидений лес. Я чувствовал на себе мириады злых взглядов. Небо было туманно-зеленое. Высоко вверху засветились два туманных круга… черные солнца… это были глаза… глаза мастерицы кукол! Это они смотрели на меня с туманного зеленого неба. Над горизонтом этого странного мира начали подниматься две гигантские руки. Они тянулись ко мне, чтобы поймать меня, швырнуть обратно в лес… белые руки с длинными пальцами… и каждый палец как живое существо. Руки мастерицы кукол! Все ближе опускались глаза, все ближе тянулись руки. В небе раздался взрыв смеха. Смеха мастерицы кукол! Этот смех еще звучал в моих ушах, когда я проснулся — или мне показалось, что я проснулся.
Я сидел, выпрямившись на постели, в своей комнате. Сердце билось так, что все тело вздрагивало, липкий пот покрывал меня. Подвески канделябра слабо светились, создавая впечатление небесной туманности. Окна тоже слабо светились. Было очень тихо.
Что-то зашевелилось на окне. Я хотел подойти, но почувствовал, что не могу двигаться. В комнате появился слабый зеленый свет. Сначала он был похож на едва мерцающую флуоресценцию гнилого пня. Он то угасал, то разгорался, но все время усиливался. Комната осветилась. Канделябр сиял, как россыпь изумрудов. На подоконнике появилось маленькое лицо. Лицо куклы! Сердце мое подпрыгнуло и остановилось в отчаянии. Я подумал: “Мак-Кенн подвел. Это конец”.
Кукла смотрела на меня с усмешкой. Лицо, гладко выбритое, принадлежало человеку лет сорока. Длинный нос, большой рот с тонкими губами. Глаза глубоко посажены, лохматые брови. Глаза сверкали, красные, как рубины.
Кукла влезла на подоконник. Она соскользнула в комнату головой вперед, стояла минуту на голове, болтая в воздухе ногами, затем ловко сделала в воздухе двойное сальто, стала на ноги и, уперев руки в бока, посмотрела мне прямо в глаза, как будто ожидая аплодисментов. На ней были рейтузы и жакет циркового акробата. Она поклонилась мне. Затем показала рукой на окно.
Там появилось другое маленькое лицо. Оно было важное, холодное — лицо человека лет шестидесяти с меланхолическими бакенбардами. Он смотрел на меня с таким выражением, с каким банкир смотрит на незнакомого ему человека, который пришел брать заем. Мысль показалась мне забавной. И вдруг я испугался.
Кукла банкира. Кукла акробата. Куклы тех двух, умерших от неизвестных болезней!
Кукла-банкир с достоинством спустилась с подоконника. Она была в вечернем костюме, во фраке и накрахмаленной манишке. Банкир остановился и с достоинством поднял руку к окну.
Там стояла третья кукла — женщина такого же возраста, как и банкир, в вечернем туалете. Старая дева! Это она спрыгнула на пол.
На окно взобралась четвертая кукла, в темном блестящем трико. Она спрыгнула с окна и встала рядом с акробатом. Она посмотрела на меня, усмехаясь, и поклонилась.
Четыре куклы начали маршировать в мою сторону. Впереди акробат, затем, важно и неторопливо, банкир под руку со старой Девой. Гротескные, фантастические, но вовсе не смешные. Боже мой, нет! А если и было что-то смешное, то такого характера, что над этим мог смеяться только дьявол.
Я подумал с отчаянием: “Брейл рядом, по другую сторону двери. Если бы я мог издать хоть какой-нибудь звук!”.
Четыре куклы остановились, словно для совещания. Акробаты сделали легкие пируэты, доставая из-за шеи длинные иглы-кинжалы. И в руках других кукол появились такие же иглы. Красные глаза второго акробата-гимнаста (я узнал его) остановились на канделябре. Он замер, изучая его, сунул иглу-кинжал обратно в “ножны” позади шеи. Потом опустился на колени, сложив ладошки чашечкой. Первая кукла кивнула, затем откинула голову назад, явно измеряя высоту канделябра от пола. Потом указала на полку камина, и они полезли туда. Пожилая пара с интересом наблюдала за ними. Гимнаст поставил маленькую ногу на сложенные чашечкой руки акробата, тот выпрямился; гимнаст пролетел через пустоту между полкой камина и канделябром, ухватился за один из кругов, увешанных подвесками, и закачался. Сейчас же другая кукла прыгнула, поймала круг и закачалась вместе с первой.
Старый тяжелый круг тоже закачался и задрожал. Призмочки-подвески посыпались на пол. В мертвой тишине это походило на взрыв.
Я услышал, как Брейл подбежал к двери, распахнул ее и остановился на пороге. Я хорошо видел его в зеленом свете, но знал, что для него комната погружена во мрак.
Он закричал:
— Лоуэлл, что с вами? Зажгите свет!
Я попытался ответить, предупредить его. Напрасные усилия!
Он бросился к выключателю и в этот момент увидел кукол Он остановился как раз позади канделябра, глядя вверх. И в этот момент кукла над ним повисла на одной руке, вытащила иглу-кинжал и прыгнула на плечо Брейла, бешено ударив иглой в его горло. Брейл вскрикнул — всего один раз. Крик перешел в ужасный хлюпающий звук…
И тут я увидел, как канделябр закачался и упал со своего старинного постамента. Упал прямо на Брейла и куклу, все еще бьющую иглой в его горло. Неожиданно зеленый свет исчез. На полу послышались мелкие быстрые шаги, как будто бежала большая крыса.
Мой паралич прошел. Я повернул выключатель и вскочил на ноги. Маленькие фигурки лезли на окно — четыре проворных легких человечка спешили убежать.
Я увидел в дверях Рикори. По бокам его стояли телохранители с автоматическими пистолетами и стреляли в окно. Я нагнулся над Брейлом. Он был мертв. Упавший канделябр разбил ему череп. Но… Брейл умер до того, как упал канделябр. Его горло было проткнуто, артерия порвана. Кукла, убившая его, исчезла!

15. ВОЗНИЦА СМЕРТИ

Я выпрямился и сказал с горечью:
— Вы были правы, Рикори, ее слуги лучше наших.
Он не ответил, глядя на Брейла полными жалости глазами.
— Если все ваши люди исполняют свои обязанности так же, как Мак-Кенн, я считаю чудом, что вы до сих пор живы.
— Что касается Мак-Кенна, — он печально глянул на меня, — он умен и предан. Я не стал бы обвинять его, не выслушав. И если бы вы, доктор, были откровеннее с нами вечером, Брейл был бы жив.
Я съежился, в этом было слишком много правды. Я весь дрожал от сожаления, горя и бессильной ярости. Я не должен был давать руководить мною этой проклятой гордости. Если бы я сказал им все, что я испытал и видел в лавке, объяснил бы все детали, попросил бы Брейла снять с меня постгипнотическое внушение, если бы принял предложение Рикори охранять меня, ничего бы не случилось.
В кабинете собрались люди, привлеченные шумом падения канделябра.
Я спокойно сказал сиделке:
— Когда доктор Брейл стоял у моей кровати, упал канделябр и убил его. Работникам госпиталя скажите, что Брейл тяжело ранен и будет отправлен в другой госпиталь. Затем вернитесь с санитаром и вытрите кровь. Канделябр не трогайте.
— Что вы видели, когда стреляли? — обратился я к охранникам, когда все ушли.
Один сказал:
— Мне показалось, какие-то обезьяны.
— Или карлики, — добавил второй.
По лицу Рикори я понял, что он видел.
По моей просьбе люди Рикори отнесли Брейла в соседнюю комнату и положили на койку. Его лицо и руки были порезаны стеклами, и случайно одна такая рана замаскировала то место, в которое была воткнута игла куклы. Рана была глубока и, возможно, вызвала вторичный разрыв артерии.
Я последовал за Рикори в маленькую комнату. Охранники положили тело на койку и вернулись в спальню.
— Что вы намерены делать, доктор? — обратился ко мне Рикори.
Мне хотелось просто заплакать, но я ответил:
— Это дело для полицейских. Я должен тотчас же заявить в полицию.
— Что же вы скажете?
— Вы видели кукол?
— Да.
— И я. Но в кукол не поверят. Я скажу, что упал канделябр и стекло проткнуло ему горло. И этому охотно поверят…
И тут самообладание покинуло меня, и впервые за много лет я заплакал.
— Рикори, вы были правы, не Мак-Кенн виноват в этом, а я — старческое тщеславие… если бы я рассказал вам все полностью, Брейл был бы жив. Но я этого не сделал… Я убил его.
Рикори утешал меня, спокойно, как женщина.
— Это не ваша вина. Вы и не могли поступить иначе, будучи самим собой, имея взгляды, которых вы придерживались всю жизнь. Вашим вполне естественным неверием она и воспользовалась… Но теперь она ничем не воспользуется. Чаша переполнилась.
Он положил руку мне на плечо.
— Не говорите ничего полиции, пока мы не получим вестей от Мак-Кенна. Сейчас около полуночи. Он должен позвонить.
— Что вы хотите делать, Рикори?
— Я убью ведьму, — спокойно сказал он. — Убью ее и девку. До утра. Я слишком долго ждал. Она больше не будет убивать.
Я почувствовал слабость и опустился на стул. Рикори дал мне стакан с водой, и я жадно выпил.
Сквозь шум в ушах я услышал стук в дверь и голос одного из парней Рикори.
— Мак-Кенн здесь, босс.
— Пусть войдет.
Дверь отворилась, на пороге стоял Мак-Кенн.
— Я захватил ее.
Он замолчал, глядя на нас. Глаза его остановились на покрытом простыней теле. Лицо его помрачнело.
— Что случилось?
— Куклы убили Брейла, — глухо ответил Рикори. — Ты слишком поздно захватил ее. Почему?
— Убили Брейла! Боже мой!
Голос его звучал так, словно ему сжали горло.
— Где девушка?
— Внизу в машине, с кляпом во рту.
— Сядь, Мак-Кенн, в случившемся виноват больше я, чем ты, — сказал я.
— Разрешите мне судить об этом, — ответил Рикори сдержанно. — Мак-Кенн, ты перекрыл улицу, как велел доктор?
— Да, босс.
— Тогда начни свой рассказ с этого момента.
Мак-Кенн начал:
— Она вышла на улицу около одиннадцати. Я стоял на восточном конце. Поль — на западном. Я сказал Тони: “Ну, девочка попала в мешок”. Она несла два чемодана. Осмотрелась и пошла к тому месту, где стояла ее машина. Она выехала и направилась в сторону Поля. Я предупредил Поля, чтобы он не хватал ее близко от лавки.
Поль последовал за ней. Я бросился за ним. Она повернула на Бродвей. Там была пробка, и Поль столкнулся с неудачно подвернувшимся “фордом”. Когда мы выбрались из каши, девка исчезла. Я позвонил Рэду и сказал, чтобы он хватал девку, как только она появится, даже если ее придется схватить на пороге кукольной лавки.
Нам повезло. Она не сопротивлялась, но мы все-таки связали ее и сунули в рот кляп. В машине было два пустых чемодана. Девка здесь.
— Давно это было? — спросил я.
— Десять–пятнадцать минут назад. Я посмотрел на Рикори.
— Мак-Кенн наткнулся на девушку как раз тогда, когда умер Брейл.
Рикори кивнул.
— Что с ней делать? — спросил Мак-Кенн.
Он смотрел на Рикори, не на меня.
Рикори молча сжал левую руку, резко раскрыл ее, расставив пальцы.
— Ладно, босс, — сказал Мак-Кенн и пошел к выходу.
— Подождите, — сказал я и встал спиной к двери. — Слушайте, Рикори, Брейл был так же дорог мне, как вам Питерс. Но какова бы ни была вина племянницы мадам Менделип, эта девушка лишь слепое оружие. Ее воля абсолютно подчинена кукольнице. Я подозреваю, что большую часть времени она находится под гипнозом. Не могу забыть, что она пыталась спасти Уолтерс. Не хочу, чтобы ее убили.
— Если вы правы, ее тем более надо как можно скорее уничтожить, — сказал Рикори, — тогда ведьма не сможет ее использовать.
— Я не позволю этого, Рикори. И на то есть причина. Я должен задать ей ряд вопросов. Это позволит мне узнать, как мадам Менделип делает эти вещи… тайну кукол, мази… есть ли еще люди, обладающие ее знаниями. Если девушка знает это, я могу заставить ее рассказать.
— Как? — недоверчиво спросил Мак-Кенн.
Я ответил угрюмо:
— Применив ту же ловушку, в которую старуха поймала меня.
Минуту Рикори серьезно думал.
— Доктор Лоуэлл, — сказал он, — последний раз я уступаю вам в этом деле. Я считаю, что вы не правы и что каждая минута жизни этой девушки — угроза для нас всех. Тем не менее я вам уступаю… в последний раз.
— Мак-Кенн, — сказал я, — приведи девушку в мой кабинет.
Я пошел вниз. Мак-Кенн и Рикори шли следом за мной. Там никого не было.
Я поставил на стол зеркало Льюиса, употребляемое для гипноза в госпитале. Оно состояло из двух параллельных рядов маленьких рефлекторов, вращающихся в разных направлениях. Луч света освещает их таким образом, что их поверхности то вспыхивают, то темнеют. Этот аппарат должен был подействовать на девушку, чувствительную к гипнозу. Я поставил удобный стул под нужным углом и притушил свет так, чтобы он не мешал.
Едва я кончил приготовления, как привели девушку. Ее посадили на стул и вынули кляп.
Рикори сказал:
— Тони, пойди к машине. Мак-Кенн, останься здесь.

16. КОНЕЦ КОЛДУНЬИНОЙ ДЕВУШКИ

Девушка не сопротивлялась. Она, казалось, ушла в себя и глядела на меня своим обычным туманным взглядом.
Я взял ее за руки. Они были безжизненны, холодны. Я сказал ей ласково:
— Дитя мое, никто здесь не причинит тебе вреда. Отдохни и успокойся. Засни, если хочешь, засни.
Она продолжала бессмысленно смотреть на меня. Я отпустил ее руки, сел напротив нее и включил аппарат. Она взглянула на зеркала и больше не отрывалась от них, как завороженная. Напряжение ее тела ослабло, она откинулась на спинку стула. Ресницы ее начали опускаться.
— Спи, — сказал я мягко. — Здесь никто не тронет тебя. Спи… спи…
Глаза ее закрылись, она вздохнула. Я сказал:
— Ты спишь. Ты не проснешься, пока я не разбужу тебя.
Она повторила последнюю фразу тихим, совсем детским голосом.
Я остановил вращение зеркал и сказал:
— Я задам тебе несколько вопросов. Ты ответишь правду. Ты не сможешь солгать. Ты это знаешь.
Она повторила тихо:
— Я не могу солгать. Я это знаю.
Я не мог не бросить победного взгляда на Рикори и Мак-Кенна. Рикори крестился, глядя на меня широко раскрытыми глазами, полными ужаса. Я знал, что он думает, что я тоже знаю какое-то колдовство. Мак-Кенн сидел, нервно перебирал пальцами и смотрел на девушку.
Я начал спрашивать, стараясь выбирать вопросы, которые не взволновали бы ее.
— Ты действительно племянница мадам Менделип?
— Нет.
— Кто ты?
— Я не знаю.
— Когда ты стала жить с ней и почему?
— Тридцать лет назад она взяла меня из приюта в Вене. Я сирота, подкидыш. Она научила меня называть ее тетей.
— Где вы жили после этого?
— В Берлине, Лондоне, Праге, Варшаве, Париже.
— И везде она делала кукол?
Девушка не ответила, она содрогнулась, ее ресницы начали дрожать.
— Спи. Ты не можешь проснуться, пока я не разбужу тебя. Отвечай на вопрос.
— Да.
— И они убивали во всех этих городах?
— Да.
— Успокойся. Спи, никто тебя не обидит.
Ее волнение снова усилилось, и я сменил тему.
— Где родилась мадам Менделип?
— Не знаю.
— Сколько ей лет?
— Не знаю. Когда я спрашивала, она смеялась и говорила, что время для нее ничего не значит. Мне было пять лет, когда она взяла меня. Она и тогда выглядела так же, как сейчас.
— Есть ли у нее сообщники… я имею в виду, еще мастера кукол?
— Один. Она научила его. Он был ее любовником в Праге.
— Ее любовником? — воскликнул я недоверчиво.
Перед моими глазами встало ее огромное тело, большой бюст, тяжелое лошадиное лицо. Девушка сказала:
— Я знаю, о чем вы думаете. Но она имеет и другое тело. Она носит его, когда хочет, красивое тело. Ему-то и принадлежат ее глаза, руки, голос. Когда она одевает это тело, она ужасающе прекрасна. Я видела ее такой много раз.
Другое тело! Иллюзия, конечно… Как комната, описанная Уолтерс, которую и я видел один момент, выбиваясь из паутины гипноза, которой она меня оплела. Картина, нарисованная ее мозгом, в мозгу этой девушки. Я откинул это и принялся за основное.
— Она убивает мазью и куклами, не так ли?
— Да.
— Сколько людей она убила мазью в Нью-Йорке?
Она ответила не прямо:
— Она сделала четырнадцать кукол с тех пор, как мы здесь.
Значит, я знал не о всех случаях.
— А скольких убили куклы?
— Двадцать.
Я услышал, как выругался Рикори, и бросил на него предостерегающий взгляд. Он наклонился вперед, бледный и напряженный. Мак-Кенн сидел тихо.
— Как она делает кукол?
— Не знаю.
— А мазь?
— Она ее делает тайно.
— А что оживляет кукол?
— Делает их живыми?
— Да.
— Что-то от мертвых.
Рикори снова тихо выругался.
— Ты не знаешь, как делаются куклы, но что делает их живыми? Что это?
Она молчала.
— Ты должна отвечать мне. Ты должна слушать меня. Говори.
Она сказала:
— Ваши вопросы неясны. Я сказала, что-то от мертвых делает их живыми. Что вы еще хотите знать?
— Начни с того, как люди позируют для куклы, когда впервые приходят к мадам Менделип, и закончи последним шагом, когда кукла оживает.
Она медленно заговорила.
— Она говорит, к ней должны прийти по собственному желанию. Человек должен без всякого принуждения согласиться, чтобы из него сделали куклу. То, что он не знает, на что идет, ничего не значит. Она должна немедленно начать делать модель. Она говорит, что мазь освободит жителя мозга, он придет к ней и войдет в куклу. Она говорит, что это не единственный житель мозга, но до других ей дела нет. И она выбирает не всех, кто к ней приходит. Я не знаю, по какому признаку она их выбирает. Она кончает куклу, и тот, кто позировал, умирает. А кукла оживает. Она слушается ее, они все слушаются ее… — Она замолчала, затем сказала, как бы раздумывая: — Все, кроме одной.
— Кого же?
— Вашей сиделки. Она не слушается. Тетя мучает ее, наказывает, но не может подчинить себе. В прошлую ночь я привезла маленькую сиделку с другими куклами — убить человека, которого прокляла моя… тетя. Она дралась с другой куклой и спасла человека. Это что-то, чего моя тетя не может понять. Это смущает ее… и это дает мне… надежду…
Ее голос затих. Затем она внезапно сказала, громко и твердо:
— Вы должны спешить. Мне нужно вернуться за куклами. Скоро она начнет искать меня. Я должна идти… или она придет за мной сюда… и убьет меня.
— Ты привезла кукол, чтобы убить меня?
— Конечно.
— А где куклы сейчас?
— Ваши люди схватили меня раньше, чем они появились. Они идут домой. Они быстро ходят, если надо. Без меня им труднее, но они вернутся домой.
— Зачем куклы убивают?
— Чтобы доставить… удовольствие ей. Я не понимаю, о чем она говорит… — сказала она и вдруг с отчаянием, как испуганное дитя, прошептала: — Она ищет меня! Ее глаза смотрят на меня, ее руки ищут… Она видит меня! О, спрячьте меня скорее!
— Спи крепче, — сказал я. — Глубже, засни глубже. Теперь она не может найти тебя. Ты спрятана.
— Я сплю крепко, — прошептала она. — Она потеряла меня. Но она ищет, все ищет меня.
Рикори и Мак-Кенн вскочили.
— Вы верите, что ведьма ищет ее?
— Нет, — ответил я, — но это вполне возможно. Девушка была во власти этой женщины так долго и так полно, что подобная Реакция вполне естественна. Это может быть результатом внушения или ее собственного подсознательного мышления. Она нарушила приказ и боится наказания, если…
Девушка закричала в агонии страха:
— Они тянутся ко мне! Она нашла меня!
— Спи, спи крепче! Она не может повредить тебе! Она опять Потеряла тебя!
Она не ответила, но из горла ее вырвался слабый стон.
— Иисус! — сказал хрипло Мак-Кенн. — Помогите же ей!
Глаза Рикори были неестественно ярки, они блестели на побледневшем лице.
— Пусть умрет! Это избавит нас от лишних забот.
Я сказал девушке строго:
— Слушай меня и подчиняйся. Я буду считать до пяти. Когда досчитаю до пяти, проснись! Проснись сразу же! Ты должна проснуться быстро, чтобы она не успела схватить тебя!
Я стал медленно считать. Я боялся, что быстрое пробуждение может вредно подействовать на ее больной мозг.
Раз… два… три…
Девушка вскрикнула, а затем…
— Она поймала меня! Ее руки сжимают мне сердце! А-а-а!
Ее тело поникло, по нему пробежали судороги, затем оно обмякло и соскользнуло со стула. Глаза остекленели, челюсть отвисла…
Я расстегнул платье, послушал сердце. Оно не работало.
И затем вдруг из ее мертвого горла раздался голос, похожий на звучание органа, прекрасный, полный угрозы и недовольства…
— Вы глупцы…
Голос мадам Менделип…

17. ВЕДЬМА, СГОРИ!

Странно, но Рикори был спокойнее всех нас. Я дрожал. Мак-Кенн, хотя и не слышал голоса мастерицы кукол, был поражен. Наконец Рикори сказал:
— Вы уверены, что она умерла?
— К сожалению, да.
Рикори кивнул Мак-Кенну.
— Отнеси ее обратно в машину.
— Что вы хотите делать, Рикори?
Он ответил:
— Убить ведьму. — И добавил иронически: — В смерти они не должны быть разделены. И в аду они тоже будут гореть вместе!
Он внимательно посмотрел на меня.
— Вы не одобряете этого, доктор?
— Рикори, я не знаю. Сегодня я готов был убить ее собственноручно… но сейчас ярость прошла. То, что вы хотите сделать, против всех инстинктов, привычек, идеалов, понятия о справедливости, наказании. Это для меня просто убийство.
— Вы слышали девушку. Двадцать человек только в этом городе убито куклами и четырнадцать превращены в кукол. Четырнадцать человек умерли как Питерс.
— Но, Рикори, ни один суд не принимает показаний под гипнозом как действительные. Это может быть правда, может — нет. Девушка была больна. Все, что она говорила, могло быть плодом ее больного воображения.
Он ответил:
— Да, ни один земной суд не примет этого.
И сжал мое плечо.
— А вы верите?
Я не мог ответить, так как в глубине души верил, что это правда.
— То-то, — сказал Рикори. — Вы ответили мне, доктор. Вы знаете, так же как и я, что девушка не лгала. И знаете, что закон не может наказать ведьму. И убив ее, я не буду убийцей! Нет, я буду орудием мщения.
Мне нечего было ответить.
Мак-Кенн вышел со своей легкой ношей.
Рикори сказал:
— Доктор, вы должны поехать со мной и быть свидетелем расправы.
Меня передернуло.
— Рикори, я не могу. Я измучен телом и душой. Я слишком много перенес сегодня.
— Вы должны поехать, — перебил он меня, — даже если нам придется связать вас. Если вы останетесь, ваши научные знания могут победить и вы помешаете мне совершить то, в чем я поклялся Иисусом Христом, его Святой матерью и всеми святыми. Вы можете поддаться слабости и передать все дело полиции. Я не могу рисковать. Я уважаю вас, доктор, больше того, я привязан к вам. Но говорю вам, что, если бы моя собственная мать попыталась остановить меня сегодня, я оттолкнул бы ее в сторону так же грубо, как сейчас вас.
— Я поеду с вами, Рикори.
— Тогда велите сиделке принести мою одежду. Пока все не будет кончено, мы будем вместе.
Я снял трубку телефона и отдал соответствующие указания.
Вернулся Мак-Кенн. Рикори спросил:
— Кто сейчас в машине?
— Ларсен и Картелло.
— Хорошо. Мы едем к ведьме. Возможно, она знает это благодаря мертвым ушам девушки. Неважно. Будем считать, что она ничего не знает. Дверь лавки запирается на задвижку?
— Я не был в лавке, босс, — сказал Мак-Кенн. — Я не знаю, но есть стеклянная панель в двери. Если есть задвижка, мы сможем открыть ее. Тони захватит инструменты, пока вы одеваетесь.
— Доктор, — Рикори повернулся ко мне, — можете вы дать слово, что не перемените решения ехать с нами и не будете делать никаких попыток помешать мне?
— Я даю слово, Рикори.
— Мак-Кенн, можешь не возвращаться. Жди нас в машине.
Рикори оделся. Когда мы вышли, часы пробили час ночи. Я вспомнил, что все это началось неделю назад в этот же час…
Я ехал на заднем сиденьи вместе с Рикори. Между нами была мертвая девушка. Против нас сидели Ларсен и Картелло, первый — крупный швед, второй — маленький итальянец. Человек по имени Тони вел машину, рядом с ним сидел Мак-Кенн.
Через двадцать минут мы были в нижней части Бродвея. Небо покрывали тяжелые тучи, с моря дул холодный ветер. Я задрожал, но не от холода.
Мы медленно подъехали к углу улицы, где находилась лавка. Улицы были мертвы, ни души кругом.
Рикори приказал Тони:
— Остановись против лавки. Мы выйдем. Потом поезжай за угол и жди нас там.
Мое сердце тяжело билось. Ночь была так темна, что, казалось, поглощала свет фонарей. В лавке не было света, вход погружен в глубокую темень. Выл ветер. Я подумал, смогу ли я перейти через порог или запрет мастерицы кукол до сих пор имеет надо мной власть.
Мак-Кенн вышел из машины, неся в руках тело девушки. Он прислонил его к стене в тени у входа. Рикори, я, Ларсен и Картелло последовали за ним. Машина отъехала, и снова меня охватило чувство нереальности и кошмара, которое я испытывал с тех пор, как мои пути пересеклись со странной тропой мастерицы кукол…
Картелло обклеил дверь каким-то резиноподобным веществом. В центре ее он прикрепил маленькую вакуумную резиновую чашечку. Потом он вынул из кармана инструмент и вырезал им круг в стекле сантиметров тридцати в диаметре. Держа в руке вакуумную чашечку, он слегка постучал по стеклу резиновым молоточком. Стеклянный круг оказался в его руке.
Все было сделано абсолютно бесшумно. Он опустил руку в отверстие и повозился несколько секунд. Дверь бесшумно открылась. Мак-Кенн внес мертвую девушку. Молча, как призраки, вошли мы в кукольную лавку. Картелло быстро поставил стеклянный круг на место. Я мог смутно видеть дверь, открывающуюся в коридор, который вел в ужасную комнату.
Картелло повозился с дверью несколько секунд и открыл ее. Рикори вошел первым, за ним Мак-Кенн с девушкой в руках. Мы прошли, как тени, по коридору и остановились у последней две — и она открылась раньше, чем мы успели дотронуться до нее. Мы услышали голос мастерицы кукол.
— Войдите, джентльмены. С вашей стороны было очень любезно привезти ко мне мою дорогую племянницу. Я бы встретила вас у входа, но ведь я только старая испуганная женщина!
Мак-Кенн прошептал:
— Отойдите, босс! — Он держал тело девушки левой рукой, как щит, а правой направил револьвер на старуху.
Рикори слегка отодвинул его. Держа наготове пистолет, он переступил порог. Я последовал за Мак-Кенном, двое остальных вошли за мной.
Я быстро оглядел комнату. Кукольница сидела за столом и шила. Она была спокойна, совершенно спокойна. Ее белые пальцы словно танцевали под ритм стежков. Она даже не взглянула на нас.
От камина шел жар. В комнате было очень тепло, и в ней ощущался какой-то сильный приятный аромат, незнакомый мне. Я взглянул на шкапчик с куклами. Он был открыт. Куклы стояли ряд за рядом, глядя на нас зелеными, голубыми, серыми, карими глазами, и вид у них был такой живой, как будто это карлики на какой-то шутовской выставке. Их было много, сотни.
Одни были одеты так, как одеваемся мы в Америке, другие — как немцы, испанцы, французы, англичане, многие были в костюмах неизвестных мне народов. Балерина, кузнец с поднятым молотком, французский солдат, немецкий студент со шпагой в руке и шрамом на лице, апаш с ножом в руке, сумасшедший с желтым лицом кокаиниста, рядом с ним женщина с порочным ртом уличной девки, жокей… слишком много для одной мастерицы!
Куклы, казалось, были готовы броситься прямо на нас.
Я старался успокоиться, привести в порядок свои мысли, чтобы выдержать их взгляды, убедить себя, что это только безжизненные куклы. Я заметил пустой шкапчик… еще один… и еще… шесть шкапчиков без кукол. Не было тех четырех марширующих ко мне кукол, которых я наблюдал, лежа в параличе, освещенный зеленым светом. И не было Уолтерс… Я отвел взгляд от наблюдавших за мной кукол.
Старуха все еще спокойно шила, как будто она была одна, не видела нас и пистолеты, направленные в ее грудь. Она шила и тихо напевала. На столе перед ней лежала кукла Уолтерс. Ее руки были связаны в запястьях веревочкой с узелками из пепельных волос, и к ним была привязана игла-кинжал!
Описывать это долго, но для того чтобы увидеть все это, нам понадобилось несколько долей секунды. Занятие мастерицы кукол, ее полное безразличие к нам, тишина создали как бы экран между нами и ею, и этот барьер становился все плотнее. Острый приятный запах все усиливался.
Мак-Кенн уронил тело девушки на пол. Он пытался что-то сказать, но это удалось ему только с третьей попытки. Он сказал Рикори хриплым, странным голосом:
— Убейте ее… или я сам.
Рикори не двигался. Он стоял, застыв, с пистолетом, направленным в сердце старухи. Глаза его не отрывались от ее танцующих рук. Казалось, он не слышал Мак-Кенна или не обратил на него внимания… а она продолжала петь… ее пение напоминало гудение пчел… было необычайно приятным… оно несло сон… как пчелы несут мед… сон…
Рикори прыгнул вперед и ударил пистолетом по руке старухи. Рука упала, пальцы начали извиваться, ужасно было видеть, как длинные белые пальцы дрожали и извивались, словно змеи с перебитыми спинами… Рикори поднял пистолет для второго удара.
Прежде чем он смог это сделать, она вскочила на ноги, перевернув стол. По комнате пронесся какой-то шепот, и куклы, казалось, наклонились вперед. Глаза мастерицы кукол глядели на нас. Они были как горящие черные солнца, в которых плясали языки красного пламени.
Ее воля окружала нас и подчиняла. Она была ощутима, как волна. Я чувствовал, как она бьется об меня, словно что-то материальное. Какое-то бессилие охватило меня. Я знал, что оно охватывает и всех моих товарищей. Рука Рикори, сжимавшая пистолет, разжалась и побелела… Еще раз мастерица кукол одолела нас.
Я прошептал:
— Не смотрите на нее, Рикори… Не смотрите ей в глаза!
С огромным усилием я отвел взгляд от ее огромных горящих черных глаз. Я посмотрел на куклу Уолтерс. С огромным трудом я двинулся к ней, не знаю почему, но я сделал попытку взять ее. Но старуха опередила меня и, схватив здоровой рукой, прижала ее к груди.
Она закричала, и вибрирующая мелодия ее голоса действовала на каждый нерв, усиливая охватившее нас безволие.
— Не смотреть на меня?! Глупцы! Вы не можете делать ничего другого!
И тут произошел тот странный эпизод, который был началом конца.
Аромат, которым наполнилась комната, казалось, пульсировал, становился все сильнее. Что-то похожее на блестящий туман клубилось в воздухе и покрывало мастерицу кукол, пряча от нас ее лошадиное лицо и уродливое тело. Только глаза блестели сквозь туман… Туман внезапно рассеялся. Перед нами стояла женщина захватывающей дух красоты — высокая, тонкая, изящная. Совершенно нагая. Черные шелковистые волосы покрывали ее, спускались до колен. Сквозь них сияло золотистое тело. Только глаза, руки да кукла, прижатая к одной из высоких округлых грудей, говорили о том, кто она…
Пистолет выпал из рук Рикори. Оружие остальных тоже упало на пол. Я знал, что они не в силах двинуться, как и я, ошеломленные этим невероятным превращением и совершенно беспомощные во власти страшной силы, изливающейся из этой женщины. Она показала на Рикори и засмеялась.
— Ты хотел убить меня! Подними оружие, Рикори, попробуй!
Тело Рикори медленно качнулось… медленно… медленно. Я видел его плохо, сбоку, так как не мог отвести глаз от женщины.
И я знал, что он тоже смотрит на нее не отрываясь, пока наклоняется. Я скорее почувствовал, чем увидел, что он дотронулся до оружия, попытался поднять его. Я услышал, как он застонал. Кукольница снова засмеялась.
— Довольно, Рикори. Ты не можешь сделать этого.
Тело Рикори внезапно выпрямилось, как будто кто-то подхватил его под подбородок и поднял. Позади меня послышался шорох и топот маленьких ног. У ног женщины появились четыре маленькие фигурки: те четверо, что маршировали ко мне в зеленом свете, банкир, старая дева, акробат, гимнаст Они встали перед ней, глядя на нас. В руках каждого появилась игла, направленная в нашу сторону как маленькая рапира.
И еще раз смех женщины наполнил комнату. Она сказала ласково:
— Нет, нет, мои миленькие, я не нуждаюсь в вас.
Она показала на меня.
— Вы знаете, что мое тело не более, чем иллюзия, не так ли? Говорите.
— Да.
— А эти, у моих ног, мои миленькие, тоже только иллюзия?
— Не знаю.
— Вы знаете слишком мало и знаете слишком много. Поэтому вы должны умереть, мой слишком мудрый и слишком глупый Доктор.
Большие глаза ее смотрели на меня с ироническим сожалением, прелестное лицо стало угрожающим.
— Рикори должен умереть, он тоже слишком много знает. И вы, остальные, умрете. Но не от рук моего маленького народа. Не здесь. Нет. У себя дома, мой славный доктор. Вы уйдете отсюда тихо, не разговаривая ни друг с другом, ни с посторонними по пути домой. А дома… Вы возненавидите друг друга, станете убивать друг друга, как бешеные волки, как…
Она отступила на шаг и выпрямилась. И тут я увидел, что кукла Уолтерс пошевелилась. Затем быстро, как жалящая змея, она подняла свои связанные руки и вонзила иглу в горло мастерицы кукол, вытащила и опять вонзила, снова и снова ударяя в золотистое горло женщины, в то же место, в которое другая кукла вонзила иглу Брейлу.
И так же как кричал Брейл, вскрикнула теперь мастерица кукол, ужасно, в агонии. Она оторвала куклу от груди и отбросила ее прочь. Кукла упала возле камина, покатилась и коснулась тлеющих углей.
Вспыхнул язык необыкновенно яркого огня, и волна жаркого воздуха охватила нас. Как тогда, когда Мак-Кенн уронил спичку на куклу Питерса. И сразу все куклы у ног женщины исчезли. На месте каждой на мгновение возникло такое же яркое пламя. В одно мгновение оно охватило мастерицу кукол с ног до головы. Я видел, как прекрасное тело растаяло. На его месте стояло огромное тело мадам Менделип с лошадиным лицом и мертвыми слепыми глазами. Длинные руки сжимали разорванное горло… но они не были больше белыми, они были алыми от крови. Так она стояла минуту, затем упала. И в то же мгновение чары исчезли.
Рикори нагнулся над бесформенным телом, которое недавно было мастерицей кукол. Он плюнул на него и закричал в экстазе:
— Сгори, ведьма, сгори!
Он толкнул меня к двери и показал на ряды кукол в шкапчике. Они казались совершенно безжизненными. Только куклами.
Огонь приближался к ним по занавесям и портьерам, как не-кий очищающий дух.
Мы бросились вон из лавки. Через дверь в лавку за нами ворвался огонь. Мы выбежали на улицу.
Рикори крикнул:
— Быстро! К машине!
Улица вдруг осветилась красным светом. Я слышал, как открывались окна, раздавались тревожные крики. Я вскочил в машину, и она тронулась.

ЭПИЛОГ. "ТЕМНАЯ МУДРОСТЬ"

“Они сделали подобие, похожее на меня лицом и телом, и оНо отняло у меня мое дыхание; они дали ему мои волосы, мое платье, маслом из вредных трав натерли меня, они привели меня к смерти. О, бог огня, уничтожь их!”
Три недели прошли со дня смерти мастерицы кукол. Мы с Рикори сидели за обедом в моем доме. Сидели молча. Затем я процитировал те несколько фраз, которые являются эпиграфом к завершающей главе моей книги, при этом я почти не сознавал, что говорил вслух.
Рикори поднял голову.
— Вы процитировали что-то. Что это?
— Древние глиняные таблицы с надписями Ассурбанапала трехтысячелетней давности.
— И в этих нескольких словах он пересказал нашу историю!
— Да, Рикори. Здесь все — куклы, мазь, мучение, смерть, очищающее пламя!
Он подумал вслух:
— Это странно. Три тысячи лет тому назад. Даже тогда было известно это зло. И то, чем его излечивать… Подобие, похожее на меня лицом и телом, которое отняло у меня дыхание… масло из вредных трав… привели меня к смерти… О, бог огня, уничтожь их! Да, это о нас, доктор!
Я сказал:
— Куклы смерти много-много древнее, чем Ур халдеев. Древнее истории. Я проследил их путь в веках после того, как был убит Брейл. Это длинная история, Рикори. Они были найдены похороненными глубоко под очагами кроманьонцев, очагами, огонь которых давно потух — двадцать тысяч лет назад. Их находили под еще более холодными очагами еще более древних народов. Куклы из кремня, камня, клыков мамонта, костей пещерного медведя, зубов саблезубого тифа. Уже тогда люди обладали темной мудростью.
Рикори кивнул.
— Однажды у меня работал парень, который мне нравился. Трансильванец. Я спросил его, почему он приехал в Америку. О, он рассказал мне странную историю.
Он сказал мне, что у них в деревне жила девушка, о матери которой говорили, что она знает вещи, которые не положено знать христианам. Он говорил об этом осторожно, осеняя себя крестным знамением. Девушка была миловидная, но он не любил ее. А она влюбилась в него; может быть, его равнодушие привлекало ее.
Однажды, возвращаясь с охоты, он проходил мимо ее хижины. Она зазвала его. Он хотел пить и выпил поданное ею вино. Вино было хорошее. Он развеселился, но все равно не чувствовал любви к ней. Тем не менее он зашел в дом и выпил еще. Смеясь, он позволил ей срезать волосы у него с головы, отрезать ногти, взять немного крови из руки и слюны изо рта. Смеясь, он оставил ее и пошел домой.
Когда он проснулся вечером, он вспомнил не все, а только то, что он пил с ней вино. Что-то толкнуло его пойти в церковь. Он стал молиться и вдруг вспомнил, что девушка взяла у него кровь, слюну, волосы, ногти. Он решил пойти посмотреть, что она делает со всем этим. Он говорил, что будто бы святые, которым он молился, велели ему сделать это.
Он прокрался к хижине девушки и заглянул в окно. Она сидела у очага, замешивая тесто для хлеба. Ему стало стыдно, что он пробрался сюда с такими мыслями, но вдруг он увидел, что она бросает в тесто все взятое у него. Она смешала все с тестом… Затем он увидел, что она лепит из теста человека. Она брызнула водой на его голову, как бы крестя его, и при этом повторяла какие-то слова.
Он испугался, этот парень. Но в то же время его охватил гнев. Он наблюдал за ней, пока она не кончила. Потом она завернула куклу в фартук и пошла из хижины. Он последовал за ней. Он был охотник, умел следить. Она и не подозревала ни о чем.
Она пришла к перекрестку дорог. Светил молодой месяц. Она подняла к нему лицо и произнесла вслух какую-то молитву. Затем вырыла яму, положила в нее куклу из теста и зарыла ее. Потом она сказала: “Зару! (Так звали парня — Зару). Зару! Я люблю тебя. Когда твое подобие сгниет, ты будешь бегать за мной, как пес за сукой. Ты мой, Зару, душой и телом! Когда твое подобие сгниет, ты станешь моим. Навсегда, навсегда, навсегда!”.
Тогда он прыгнул на нее и задушил. Он хотел вырыть куклу, но услышал голоса, испугался и убежал. Он не вернулся в деревню, а сбежал в Америку. Он говорил мне, что первые дни путешествия он чувствовал, словно чьи-то руки, обхватив его бедра, тянули его в море, обратно в деревню, к девушке. Он понял, что не убил ее. Он боролся с этими руками. Ночь за ночью. Он не мог спать, потому что во сне видел себя на перекрестке и девушку рядом. Трижды он просыпался как раз вовремя, чтобы отойти от борта судна, через который он готов был броситься в море. Затем сила рук стала ослабевать. И, наконец, через несколько месяцев все исчезло. Но все-таки он еще долго жил в страхе, пока не получил известий из своей деревни. Он был прав — он не убил ее. Девушка обладала тем, что вы называете “темной мудростью”.
Да видимо, эта мудрость обратилась в конце концов против нее, так же как и против ведьмы, которую мы знали.
Я сказал:
— Странно, Рикори, странно, что вы сказали о темной мудрости, которая оборачивается против того, кто владеет ею. Но об этом позже… Любовь, ненависть и сила являются тремя ногами треножника, на котором горит темное пламя, из него выходят куклы смерти…
А знаете, Рикори, кто впервые сделал кукол смерти? Это был бог. Его имя Хнум. Он был богом гораздо старшим, чем Иегова евреев, который тоже делал кукол; вспомните, он сделал двух в саду Эдема, оживил их, но дал им только два права — страдать и умирать. Хнум был более милосердным богом. Он не отрицал права умирать, но не считал, что куклы должны страдать. Он любил, когда они развлекались в короткие минуты своей жизни.
Хнум был таким древним, что он царствовал в Египте задолго до того, как были созданы пирамиды и Сфинкс. У него был брат, тоже бог, по имени Кефер — с головой овода. Именно Кефер послал мысль, которая полетела, как ветерок ада, над поверхностью Хаоса. Эта мысль оплодотворила Хаос, и от этого родился мир.
Только легкий ветерок над поверхностью, Рикори! Если бы она проникла под кожу Хаоса или глубже, в сердце… что представляло бы собой человечество?.. И все-таки даже такая мысль приняла форму человека. Работа Хнума заключалась в том, что он лепил тело ребенка в утробе матери. Его называли богом-горшечником. По приказу Амона, величайшего из богов, он слепил тело царицы Хатшепсут.
А за тысячу лет до этого жил принц, которого Озирис и Изида очень любили за красоту, смелость и силу. Нигде на земле, по их мнению, не было достойной его женщины, поэтому они позвали бога Хнума и попросили его сделать женщину для принца. Он явился с длинными белыми руками, как у… той, каждый палец словно живой. Он сделал из глины такую красавицу, что даже богиня Изида позавидовала. Они были весьма практичны, эти древнеегипетские боги. Они усыпили принца, положили рядом женщину и посмотрели, подходит ли она ему. Увы, она была слишком мала. Тогда Хнум сделал другую куклу, но она была велика. Ему пришлось уничтожить шесть кукол, пока он не достиг требуемого совершенства. Тогда боги удовлетворились, а принц получил жену, которая была только куклой.
Столетиями позже, во времена Рамзеса III, жил человек, который Долго искал и наконец нашел секрет Хнума. Всю свою жизнь он добивался этого знания. Он был уже стар, сгорблен и морщинист, но страсть к женщинам была еще сильна в нем. Все, чего он добивался, сводилось к удовлетворению этой страсти. Но ему требовалась модель. Кто были прекраснейшие из женщин, могущие позировать для него? Конечно, жены фараона. Тогда он сделал кукол по образцу и подобию людей, сопровождающих фараона, когда тот посещал жен.
Кроме того, он слепил копию фараона и сам вошел в нее, оживив ее. Куклы внесли его в гарем мимо царских сторожей, которые сочли его за фараона. И жены развлекали его соответственно. Но когда он уже собирался уходить, вошел настоящий фараон. Неожиданно и таинственно в гареме появились два фараона. Но Хнум спустился с небес и дотронулся до кукол, отняв у них жизнь. Они упали на пол и оказались просто куклами. А там, где стоял второй фараон, лежала кукла, а рядом с ней дрожащий сморщенный старик.
Вы можете прочесть эту историю и детальное описание судебного процесса в папирусе, хранящемся в Туринском музее. Там же приведен перечень пыток, которые претерпел колдун, прежде чем его казнили. Нет сомнения, что такой процесс был на самом деле, что обвинения такого рода имели место, — папирус сохранил все детали этого события.
Но что это было на самом деле? Что-то случилось, но что? Является ли эта история очередным суеверием или она имеет в своей основе проявление темной мудрости?
Рикори сказал:
— Вы сами видели плоды этой темной мудрости. И вы еще не верите в ее реальность?!
Я продолжал:
— Веревочка с узлами — “лестница ведьмы”. Это тоже древнее понятие. Наиболее древние фракийские документы — свод законов — гласят, что строжайшее наказание ожидает того, кто завяжет узел ведьмы!!! Мы хорошо знаем эту вещь, к великому нашему горю.
Я заметил, что Рикори побледнел и сжал пальцы.
Я торопливо сказал:
— Но, конечно, вы понимаете, Рикори, что я только рассказываю древние легенды, фольклор? И никаких научных фактов нет?
Он с шумом отодвинул стул и, недоверчиво посмотрев на меня, заговорил с усилием:
— Вы до сих пор считаете, что вся эта дьявольская кухня может быть объяснена с точки зрения известной вам науки?
Я неловко поежился.
— Я не говорю этого, Рикори. Я считаю, что мадам Менделип была необыкновенным гипнотизером, хозяйкой иллюзии…
Он перебил меня.
— Вы думаете, что ее куклы были иллюзией?
Я ответил уклончиво:
— Вы же сами знаете, как реальна была иллюзия красивого тела. А мы видели, как оно исчезло под действием истинной реальности огня. Оно выглядело таким же реальным, как куклы, Рикори.
Он снова перебил меня.
— А удар мне в сердце… кукла, убившая Джилмора, кукла, убившая Брейла, благословенная кукла, убившая ведьму! Вы называете их иллюзией?
Я ответил немного сердито (старое неверие с новой силой вспыхнуло в моей груди):
— Возможно, что, подчиняясь постгипнотическому внушению, вы, вы сами воткнули иглу в сердце! Возможно, что по такому же приказу, не знаю, где и когда данному, сестра Питерса убила своего мужа. Канделябр убил Брейла, когда я был под влиянием тех же постгипнотических внушений, а обломок стекла перерезал ему артерию. Что же касается смерти мадам Менделип, возможно, что мозг ее временами оказывался жертвой тех иллюзий, которые она возбуждала в умах других людей. Она была сумасшедшим гением, сознание которого управлялось манией окружать себя подобием людей, которых она убивала мазью.
Маргарита Валуа, королева Наварры, носила с собой бальзамированные сердца более дюжины своих любовников, умерших из-за нее. Она не убивала их, но являлась непосредственной причиной их смерти.
Психология королевы Маргариты, собиравшей сердца, и мадам Менделип, собиравшей коллекцию кукол, одинаковы.
Все еще напряженным голосом он повторил:
— Я спросил вас, считаете ли вы иллюзией убийства, совершенные ведьмой?
— Вы ставите меня в неудобное положение, Рикори, когда смотрите на меня так… Я отвечаю на ваш вопрос. Я повторяю, что ее собственный мозг временами являлся жертвой тех же иллюзий, что она вселяла в мозг других. Что временами она сама думала, что куклы живые. В ее странном мозгу возникла ненависть к кукле Уолтерс. И в конце концов под влиянием раздражения, вызванного нашим появлением, это убеждение убило ее.
Эта мысль появилась у меня, когда я сказал вам о том, как странно, что вы заговорили о темной мудрости, обращающейся против своего обладателя. Она мучила куклу, она ожидала, что кукла может отомстить. И так сильна была вера или это ожидание, что, когда наступил благоприятный момент, она воплотила их. Как видите, она могла сама себе воткнуть в горло иглу…
— Вы глупец!
Это сказал Рикори, но слова его так живо напомнили мне мадам Менделип в волшебной комнате или говорящую с помощью мертвых губ Лашны, что я, дрожа, упал на стул.
Рикори нагнулся ко мне. Его черные глаза были невидящими, без всякого выражения. Я закричал, чувствуя, как ужас охватывает меня.
— Рикори, проснитесь…
Взгляд его снова стал острым и внимательным.
Он сказал:
— Я не сплю, я настолько не сплю, что не стану больше слушать вас. Послушайте лучше вы меня, доктор! Я вам говорю — к черту вашу науку! За завесой материального, на которой останавливается наше зрение, имеются силы и энергии, которые ненавидят нас, но которым Бог все-таки позволяет существовать. Я говорю вам, что эти силы могут проникать через завесу в материальный мир и подчиняться таким созданиям, как мадам Менделип. Это так! Ведьмы и колдуны рука об руку со злом! Это так! И есть силы, дружественные нам, которые проявляются в избранных. Я говорю, — продолжал он горячо, — что мадам Менделип — проклятая ведьма! Инструмент злых сил! Девка сатаны! Она сгорела, как и полагается ведьме! Она будет гореть в аду вечно! А маленькая сиделка была инструментом добрых сил И она счастлива теперь в раю и будет счастлива вечно!
Он замолчал, дрожа от волнения. Потом дотронулся до моего плеча.
— Скажите мне, доктор, скажите правдиво, как перед Богом, если бы вы верили в него, как верю я, действительно ли вас удовлетворяют ваши научные объяснения?
Я ответил очень спокойно:
— Нет, Рикори!
И так оно и было.
1932 

© Перевод Д.Арсеньева, 1993.

Кларк Эштон Смит
Вторая тень

Имя мое — Харпетрон, так называли меня в Посейдонии; но даже я сам, последний и лучший из учеников мудрого Авикта, не ведаю имени того, во что суждено мне перевоплотиться завтра. И вот, сидя в мраморном доме учителя, при неверном свете серебряных светильников я торопливой рукой вывожу эти строки чернилами магического свойства на бесценном сером свитке, что сделан из кожи драконов. Записав же свое свидетельство, я заключу свиток в цилиндр и, запечатав, брошу из окна в морские волны, дабы существо, в которое суждено мне перевоплотиться, не уничтожило запись о том, что случилось. И кто знает, может, моряки из Лефары, проплывая здесь в высоких триремах по пути в Умбу и Пнеору, найдут цилиндр, или рыбаки поймают его в свои сети вместо добычи. Тогда, прочитав мою историю, люди узнают правду и внемлют словам предостережения, и с этих пор нога человека не ступит на дорожку, ведущую к дому Авикта, где нашли себе прибежище демоны.
Долгих шесть лет я жил вместе со старым учителем, забыв все услады юности ради постижения заветных тайн мироздания. Никто не проникал глубже нас в запретные предания и науки: мы вызывали к жизни тех, кто лежал в запечатанных гробницах, кто обитал в черной страшной пустоте за пределами известного му-Дрецам пространства и времени. Немногие из людей дерзали посещать наше прибежище здесь, среди источенных ветром, обнаженных утесов; но множество гостей, описать которых не в силах язык человеческий, являлось по нашему зову из неведомых краев.
Строгой и белой, как надгробие, была наша обитель. А внизу, свирепо рыча, бросалось на черные обнаженные скалы северное море; или, успокоившись, забывалось в тихом ворчании, словно воинство поверженных демонов, и дом наш полнился эхом бесконечно разных голосов, что отдавалось в покоях, как в опустевшей гробнице. И ветры, завывая в бессильной злобе, кружились вокруг его высоких башен, но те стояли непоколебимо. Со стороны моря дом словно вырастает из отвесной скалы; но вокруг есть узкие проходы, где искривленные карликовые кедры склоняются перед яростью налетающего шквала. Гигантские мраморные чудовища стоят на страже у обращенных к суше порталов, громадные каменные изваяния женщин стерегут прямые портики там, где бьются о скалы волны прибоя. Величественные статуи и мумии расставлены во всех покоях и вдоль проходов. Но, кроме них, а также созданий, которых мы вызывали, некому было разделить наше одиночество; вокруг лишь тени да заросли лишайника.
С трудом сдерживая панический страх (ибо каждый из нас, смертных, слаб), смотрел я, неофит, впервые пришедший сюда, на исполненные мрачного величия лики тех, кто служил Авикту. Я дрожал при виде жутких тварей, возникавших из дыма огромных жаровен; вскрикивал в ужасе, когда серые, зловонные и бесформенные существа злобно толпились у начертанного на полу семицветного круга, пытаясь проникнуть в него и наброситься на нас, стоящих в его центре. Преодолевая отвращение, пил я вино, которое наливали мне руки трупов, и ел хлеб, что подавали мне призраки. Но со временем я перестал ощущать необычность происходящего и преодолел страх, ибо нисколько не сомневался в том, что Авикт в совершенстве владел всеми заклинаниями и экзорцизмами и мог без особого труда избавиться от вызванных им фантомов.
Лучше было бы для Авикта — и для меня, — если бы учитель ограничился знаниями, унаследованными от ученых и магов Атлантиды и Туле или тех, что пришли к нам из земель My. Поистине, их было бы довольно, ибо на пожелтевших страницах манускриптов Туле начертаны кровью руны, которыми можно вызвать демонов пятой и седьмой планет, прочитав письмена вслух в час восхода этих светил; волшебники My оставили описание того, как приоткрыть врата отдаленного будущего; нашим же предкам, атлантам, стали ведомы пути меж атомами и дороги к далеким звездам. Но Авикт жаждал проникнуть в самые страшные тайны, получить безраздельную власть над миром… И вот, на третий год моего ученичества в руки ему попала блестящая, словно зеркало, пластина, оставленная давно исчезнувшим Змеиным народом.
В час, когда отлив обнажает крутые утесы, мы спускались по скрытым в гроте ступеням к окруженному стеной скал, изогнувшемуся, как полумесяц, берегу, где за мысом стоял дом Авикта, там, на влажном сероватом песке, за пенными языками прибоя мы часто находили обломки странных вещей, принесенных течением с чужих берегов или выброшенных ураганом из неведомых морских глубин. Там были пурпурные и кроваво-красные завитки огромных раковин, куски амбры, белые букеты вечно цветущих кораллов; а однажды нам попался варварский идол из позеленевшей меди, стоявший в незапамятные времена на носу галеры с гиперборейских островов…
Ночью бушевал шторм, всколыхнувший море до самого дна; к утру буря утихла, и в этот роковой день небо было безоблачным, ветры, посланные демонами, таились среди голых скал в своих черных безднах; воды тихо шептали, и волны лепетали, шурша на влажном песке, словно парчовые наряды бегущих девушек И за набегавшей волной в клубке ржаво-бурых водорослей мы заметили что-то сверкавшее ярким блеском.
Я бросился вперед и, прежде чем море отхлынуло, унося с собой находку, выудил ее из сгнивших водорослей и отнес Авикту.
То была пластина, отлитая из какого-то неизвестного металла, похожего на сталь, но намного тяжелее, треугольной формы и у основания немного шире, чем человеческое сердце. С одной стороны ее поверхность осталась совершенно гладкой, подобно зеркалу. С другой в металле вытравили, словно какой-то едкой кислотой, ряды небольших, причудливо изогнутых знаков; и не были они ни иероглифами, ни буквами алфавита из тех языков, что знали мой учитель и я.
Мы ничего не могли сказать ни о возрасте, ни о происхождении пластины и даже не строили предположений — находка повергла нас в полную растерянность. Много дней изучали мы письмена и вели бесплодные споры; ночь за ночью в высоких покоях Авикта, укрытых от вечно бушующих ветров, склонялись мы над загадочным треугольником при ярком сиянии серебряных светильников. Ибо учитель был уверен, что в неведомых, причудливо изогнутых знаках, смысл которых пока оставался темным, содержится некая тайна, дошедшая до нас из глубины веков. Но тщетными оказались все наши знания; и тогда Авикт решил призвать на помощь свое искусство волшебника и некроманта. Однако ни один из демонов и призраков, явившихся в ответ на его заклинания, ничего не мог сказать о пластине. Любой другой на месте учителя оставил бы напрасные попытки… О, почему он тогда не отчаялся, зачем продолжил искать разгадку таинственных знаков!
Неторопливо текло время. Волны мерно бились о темные скалы, отмеряя месяцы, потом годы, а ветры шумели вокруг белых башен. И мы по-прежнему тщетно бились над разгадкой неведомых письмен, творя заклинание за заклинанием; все дальше проникали мы в темное царство неизведанного, пытаясь приоткрыть врата бесконечности. Время от времени Авикт старался избрать новый путь, не уставая расспрашивать наших гостей о значении надписи.
Наконец, случайно вспомнив во время одной из неудачных попыток некую не использованную еще формулу, учитель вызвал бледный истонченный призрак колдуна из доисторических времен; и тот еле слышно прошептал на диком, полузабытом наречии, что надпись на пластине сделана на языке Змеиного племени, чьи древние земли погрузились в пучину за много тысячелетий до того, как поднялась из жидкого ила сказочная Гиперборея. Но видение ничего не смогло сказать о значении знаков, ибо даже во времена его жизни Змеиный народ уже стал смутной легендой, и предания, магия, образ мыслей этих созданий, глубоко чуждые человеку, были недоступны людям.
И во всех своих книгах не нашел учитель ни одного заклинания, способного вызвать из легендарного прошлого кого-либо, принадлежащего к Змеиному племени.
Однако Авикт владел древней формулой лемуров, неясной и неопределенной, с помощью которой тень умершего можно отослать в прошлое и спустя некоторое время вызвать ее снова. Тени, не обладающей субстанцией, перемещение во времени не причиняло никакого вреда, она помнила то, что ей открывалось, и могла поведать об этом магу.
Итак, Авикт снова вызвал призрак древнего колдуна, носившего имя Бит, и совершил некий таинственный ритуал, используя застывшую смолу, лежащую на морском берегу с незапамятных времен, и куски окаменевшего дерева. Потом мы с ним вместе произнесли формулу, отослав полуистлевший дух Бита в отдаленную от нас тысячелетиями эпоху Змеиного племени.
Через некоторое время мы совершили иной обряд и произнесли заклинание, дабы вернуть в наше время тень колдуна, и пред нами встал призрак, подобный рассеянному в воздухе легкому пару. И видение еле слышным, как замирающее эхо уходящих воспоминаний, голосом указало нам путь к расшифровке загадочной надписи, о котором узнало, побывав в далеком прошлом, когда на Земле еще не было человека. Больше мы уже ни о чем не стали спрашивать Бита и позволили ему вернуться в царство вечного сна и забвения.
И прочли мы надпись на пластине, и записали ее буквами нашего алфавита, встретив при этом немалые трудности, ибо даже звуки языка Змеиного племени, не говоря о мыслях и выборе символов для их обозначения, чужды роду человеческому. Когда же расшифровали надпись полностью, поняли, что в ней содержится формула некоего заклинания, применявшегося Змеиными магами. Неизвестными оставались, однако, цель обряда и то, кто должен явиться, повинуясь свершаемым ритуалам. Не указывались также экзорцизмы либо иные средства, чтобы отослать существо обратно в темную бездну, из которой оно явится.
Велико было ликование Авикта, когда он понял, что мы узнали нечто, прежде неведомое людям. И, несмотря на все мои уговоры, решил он испытать заклинание, убеждая меня, что наше открытие не случайность — оно предопределено самой судьбой. Казалось, учитель презрел опасности, которым мы себя подвергли бы, если бы сумели вызвать к жизни существо, происхождение и свойства которого оставались неведомы. “Ибо, — говорил Авикт, — ни разу за все годы, что я предавался магии и волшебству, не вызвал я ни бога, ни дьявола, ни демона, ни покойника либо духа, которого не смог покорить собственной воле и отослать обратно по своему желанию. И мне ненавистна сама мысль о том, что маги Змеиного племени, как бы ни были они искусны в некромантии и демонизме, могли знать какого-либо духа или силу, пред которыми окажутся беспомощны мои заклинания”.
Итак, видя, что Авикт упорствует в своем намерении, и признавая власть учителя, я согласился, хоть не без страха, помочь в осуществлении его замысла. И тогда мы собрали в покоях, где обычно совершали ритуалы, в назначенный час и при определенном расположении звезд все редчайшие предметы и вещества, необходимые для успеха нашего опыта.
Умолчу о том, какие действия мы совершали, какие ингредиенты пришлось употребить; не стану описывать и резкие свистящие звуки заклинаний, почти недоступных для уст того, кто не рожден Змеиным племенем, составляющих основную часть Церемонии. К концу ее начертили мы свежей голубиной кровью на мраморном полу треугольник; Авикт стал в одном углу, я в Другом, а в третий поместили иссохшую темно-коричневую мумию воина-атланта, носившего некогда имя Ойгос. Находясь внутри треугольника, мы двое держали между пальцами, словно в подсвечниках, тонкие, медленно тлеющие свечи, вытопленные из жира мертвецов, пока не догорели они до конца. А в вытянутых ладонях мумии, словно в неглубоких кадилах, горели тальк и асбест, разожженные известным лишь нам способом. Сбоку обозначили мы на полу неразрывный эллипс, состоящий из бесконечно повторяющихся, сплетенных друг с другом двенадцати тайных знаков Оумора: здесь мы найдем убежище, если вызванный нами гость проявит враждебность либо откажется повиноваться. Как предписывал ритуал, мы ожидали, пока не взошли на небо северные созвездия. И когда зловонные свечи догорели меж наших обожженных пальцев, а тальк и асбест на изъеденных ладонях мумии превратились в золу, Авикт произнес Слово, значение которого оставалось для нас темным; за ним Ойгос, оживленный нашей магией и подвластный нашей воле, выждав необходимое время, повторил Его, и голос мумии звучал гулко, словно рожденное в склепе эхо. Затем и я в свой черед произнес это Слово.
Готовясь к церемонии, мы подняли раму небольшого окна, выходившего на море, и распахнули высокую дверь, ведущую в открытый портик, дабы предоставить тому, кто явится к нам, свободный доступ. Как только зажглись свечи и зазвучало заклинание, море утихло, ветер спал и, казалось, все вокруг замерло в ожидании неведомого гостя. Мы исполнили все ритуалы, трижды произнесли Слово и долго потом стояли неподвижно, напрасно дожидаясь какого-либо видимого знака. Лишь тихо горели светильники; не появилось никакой новой тени, были лишь те, что отбрасывали мы с учителем, Ойгос и мраморные женские фигуры, стоящие у стен зала. И в магических зеркалах, искусно расставленных так, чтобы они открывали недоступное человеческому взору, не увидели мы и намека на отражение.
Утомленный долгим бесплодным ожиданием, Авикт был раздражен и разочарован. Наконец он решил, что заклинания не достигли цели. Я, подумав о том же, испытал тайное облегчение. Мы стали расспрашивать мумию Ойгоса, дабы узнать, не ощутил ли он присутствия чего-либо чуждого в доме, ибо мертвые обретают чувства, недоступные живым. И мумия, получившая дар речи благодаря искусству некромантии, ответила отрицательно.
— Поистине, — промолвил тогда Авикт, — дальше ждать бесполезно. Без сомнения, мы неверно истолковали надпись, не сумели подобрать необходимые для успеха субстанции либо произнесли заклинание не так, как подобало. Могло случиться и так, что по прошествии столь долгого времени некто или нечто, являвшее себя в ответ на зов мага, перестало существовать или свойства его настолько изменились, что ритуалы сейчас потеряли всякий смысл.
Я с готовностью согласился с его словами, надеясь, что этим все кончится. После неудачного опыта мы продолжили наши обычные занятия, но избегали говорить друг с другом о странной пластине или ничего не означающей формуле.
Дни текли, как прежде; море, наступая в часы прилива, с ревом билось яростными белопенными валами о крутые скалы; ветра завывали в своем неутихающем гневе, пролетая мимо, огибая темные кедры, покорно гнущиеся под их дуновением, как ведьмы склоняются под дыханием Таарана, повелителя Зла. Занятый новыми экспериментами и магическими ритуалами, я почти позабыл о нашей неудачной попытке и был уверен, что Авикт тоже не вспоминал о ней более.
Казалось, все идет по-прежнему. Ничто не нарушало наш покой, никто не угрожал нашему безмятежному существованию и могуществу, дарованному мудростью, и мы чувствовали себя в большей безопасности, чем самые могучие цари. В составленных нами гороскопах мы не находили ничего неблагоприятного; геомантия и другие способы гадания не предвещали и тени беды. И подвластные нам духи, чей облик вселяет ужас в простых смертных, выказывали полное повиновение своим повелителям.
Однажды ясным летним днем мы прохаживались, как обычно, по мраморной террасе за домом. Облаченные в одеяния цвета штормового моря, мы гуляли среди колышущих ветвями деревьев, отбрасывающих причудливые тени. За нами послушно следовали два силуэта, окрашенные голубым, а между ними на мраморном полу я увидел темное пятно, которое не могло быть тенью от кедров. Я очень удивился и испугался, но ничего не сказал Авикту, внимательно наблюдая за неведомым пятном, упорно ползущим следом.
Я увидел, что оно упорно преследует тень моего учителя, постоянно находясь на одинаковом расстоянии. Оно не колебалось под порывами ветра, но двигалось медленно, текло густым тяжелым гноем и не казалось ни синим, ни пурпурным, ни черным либо какого-нибудь иного оттенка, привычного человеческому глазу, — то был цвет гниения, темнее, чем сама смерть. И форма тени выглядела чудовищно, словно ее отбрасывало нечто, передвигавшееся прямо, как человек, но имевшее плоскую квадратную голову и длинное извилистое туловище, подобающее существам, привыкшим не ходить, а ползать.
Авикт не замечал этой тени, а я боялся заговорить, подумав, однако, что не пристало подобной мерзости следовать за учителем. Я подвинулся к нему поближе, пытаясь обнаружить невидимую тварь, породившую темное пятно. Но ни со стороны солнца, ни с другой я ничего не нашел; никаких следов чужака не обнаружилось и под Углом к свету, хотя я очень внимательно вглядывался в прозрачный воздух, зная, что некоторые существа отбрасывают тень именно таким образом.
В обычное время мы вернулись в дом, пройдя по спиральной лестнице к порталу, по обе стороны которого стояли огромные каменные химеры. И я убедился, что странное темное пятно не отстает от тени Авикта. Его оставшиеся неизменными ужасные очертания пали на ступени и ясно обозначились у портала, не смешиваясь с длинными тенями огромных каменных стражей. И в темных проходах, куда не попадал солнечный свет и где не могло быть никаких теней, я с ужасом наблюдал, как отвратительный сгусток, цветом походивший на черный полусгнивший труп, полз за моим учителем, словно хотел заменить его исчезнувшую в полутьме тень. Он преследовал Авикта весь день, прилипнув, словно проказа к прокаженному, и за столом, где нам прислуживали привидения, и в охраняемых мумиями покоях, где находились наши записи и древние манускрипты. Но учитель все еще не заметил своего навязчивого спутника, и я не предостерег его, надеясь, что непрошеный гость уйдет в свое время так же незаметно, как пришел.
Но в полночь, когда мы с учителем сидели у серебряных светильников, изучая начертанные кровью гиперборейские руны, пятно подвинулось ближе к тени Авикта, возвышаясь у стены над его сиденьем. Оно словно источало зловонные кладбищенские миазмы, заразу более отвратительную, чем язвы прокаженного, и я не смог вынести этого: я вскрикнул, полный ужаса и омерзения, и поведал обо всем учителю.
Заметив наконец тень, Авикт внимательно осмотрел ее, и лицо учителя, изрытое глубокими морщинами, не выразило ни страха, ни отвращения.
— Это тайна, недоступная моему разуму и превосходящая мои знания, — наконец сказал он. — Ни разу в жизни не являлась мне чья-либо тень иначе, как с моего соизволения и по моей воле. И раз все прочие наши заклинания оказались успешными, я предполагаю, что тень — то самое существо или, возможно, просто отражение либо знак его, что явилось, хоть и с опозданием, в ответ на заклятие, составленное магами Змеиного племени, которое сочли мы пустым и бессильным. И я считаю, что нам следует произнести тайные слова и расспросить эту тень доступными способами.
И мы отправились в покои, где обычно творили заклинания. Когда же подготовили все для того, чтобы задавать вопросы неведомой тени, она придвинулась еще ближе к тени Авикта, так что расстояние меж ними было не шире чудодейственного жезла некроманта.
И тогда мы подвергли ее допросу, пытаясь всеми возможными средствами добиться, чтобы она откликнулась; вопросы исходили из наших уст, из уст мумий и мраморных статуй. Но мы не дождались ответа; тогда вызвали нескольких демонов и фантомов, которые верно служили нам, и велели допросить пришельца, но и тут не добились успеха. И все это время зеркала ничего не отражали, а духи, чьими устами мы говорили, не ощущали чуждого присутствия в наших покоях. Казалось, никакое заклятие не имело силы над зловещим черным пятном, явившимся помимо нашей воли. Авикт был обеспокоен; изобразив на полу кровью, смешанной с пеплом, эллипс Оумора, куда не может проникнуть ни дух, ни демон, он вошел в очерченное им пространство. Но и туда, словно жидкая краска или гнилостное истечение, просочилось черное пятно, неотступно преследуя тень учителя, и расстояние меж ними было не шире острого стилоса мага.
На лице Авикта ужас проложил новые морщины, а лоб покрылся каплями пота, холодного, как дыхание смерти. Ибо он, как и я, наконец понял, что существо неподвластно никаким законам и появление его не предвещает ничего, кроме несказанного зла и несчастья. Тогда учитель, обратившись ко мне, воскликнул дрожащим от страха голосом:
— Я не знаю, что это такое, чего от меня хочет неведомая тварь, и бессилен остановить ее приближение. Уходи, оставь меня, ибо я не хочу, чтобы кто-нибудь из смертных стал свидетелем моего поражения и гибели, которая за ним, несомненно, последует. Лучше тебе удалиться, пока еще не поздно, или ты тоже станешь жертвой этой страшной тени…
Хотя несказанный ужас проник в самые глубины моей души, мне претила мысль о том, чтобы оставить учителя. Но я поклялся всегда и во всем покоряться его воле; к тому же понимал, что вдвойне бессилен против неведомого врага, пред которым трепещет сам Авикт.
Итак, простившись со старцем, я вышел из овеянных ужасом покоев, с трудом переставляя дрожащие ноги. Достигнув порога и оглянувшись, я увидел, как черная тень, проникшая к нам из чуждых сфер, проползла по полу и, словно отвратительный нарост, коснулась тени мага. И в то же мгновение из уст учителя вырвался страшный вопль, подобный крику спящего, что борется с кошмарным сном, и лик его больше не был лицом Авикта, исказившись в ужасных конвульсиях, словно стал он безумцем, силящимся скинуть с груди невидимого демона. Больше я не оглядывался — я бросился бежать по темному проходу к порталу, выходящему на террасу…
Ущербная луна, угрожающе-багровая, нависла над утесами тени кедров при ее неярком свете казались длиннее, они колыхались под порывами бури, как раздутые ветром одеяния занятых ворожбой волшебников. Наклонившись вперед, чтобы одолеть неистовство ветра, пробежал я через террасу к наружной лестнице, ведущей к крутой тропинке, прорезающей нагромождения скал и провалов позади дома. Подгоняемый страхом, приблизился я к краю террасы, но никак не мог достигнуть верхних ступеней лестницы, ибо мраморный пол выскальзывал из-под ног, а цель маячила впереди, недоступно-манящая, как горизонт для того, кто пытается достигнуть края Земли. Задыхаясь, я бежал, не останавливаясь, но ни на пядь не сдвинулся с места.
Наконец, видя, что какое-то заклятие исказило само пространство вокруг жилища Авикта, чтобы никто не смог вырваться наружу, я оставил тщетные усилия и, смирившись со своей участью, повернул обратно. И, взбираясь по белым ступеням, ясно различимым в косых лучах почти скрывшейся за утесами луны, увидел я, кто безмолвно ожидает меня у портала. Только по развевающемуся одеянию цвета штормового моря узнал я Авикта. Ибо такое лицо не могло принадлежать кому-либо из людей — стало оно отвратительной, постоянно меняющейся маской, где смешались человеческие черты и что-то, никогда и никем не виданное. И было это изменение ужаснее смерти и тлена: кожа приобрела неопределенный, грязно-гнойный цвет, ранее присущий тени, а контуры головы в точности уподобились верхней части страшного пятна. Руки разительно отличались от конечностей земного существа, скрытое одеждой туловище непомерно удлинилось, приобретя тошнотворную извивчивую гибкость. С лица и пальцев, казалось, сочились капли полужидкой разложившейся плоти. И ползущая следом за фигурой тень, подобная сгустившимся тягучим миазмам, повторяла уродливые очертания того, что ранее звалось Авиктом, словно страшный двойник, описывать которого я больше не в силах.
Я пытался крикнуть, произнести имя учителя, но ужас иссушил мое горло и сковал язык А существо, что ранее звалось Авиктом, молча поманило меня — ни единого звука не вырвалось из живых, но полусгнивших уст. И оно не отводило от меня черных провалов глаз — того, что некогда было глазами, но стало сплошной сочащейся мерзостью.
И оно ухватило меня за плечо разложившимися, изъязвленными опухолями пальцами и повело, задыхающегося от омерзения, вдоль прохода, туда, где стояла в окружении себе подобных мумия Ойгоса, помогавшего нам во время ритуала, когда мы втроем произнесли заклинание Змеиного племени.
Светильники горели ровным бледным пламенем, освещая ряды мумий, замерших вдоль стен в вечном покое; каждая стояла на предназначенном ей месте, каждая отбрасывала длинную тень. Но рядом с огромной узкой тенью Ойгоса на стене виднелось безобразное черное пятно, близнец того существа или сущности, что преследовало учителя и ныне слилось с ним. Я вспомнил, что мумия, помогая в ритуале, второй после Авикта произнесла неведомое Слово. И понял я, что пришел черед Ойгоса и ужас готов обрушиться на мертвого так же, как поглотил живого. Ибо неведомое существо, самонадеянно вызванное нами, только таким способом могло приходить в мир людей. Мы извлекли его из бездонных глубин времени и пространства, использовав по невежеству своему запретную формулу, и оно явилось в час, избранный им самим, дабы оттиснуть свой мерзостный облик на тех, кто стал его воспреемником.
Прошла ночь, потом бесконечный день. То был день неописуемого ужаса… Я видел, как страшное черное пятно целиком вобрало в себя тень и плоть учителя… беспомощно наблюдал, как такое же существо неумолимо подползает к высокой и тонкой тени Ойгоса и, вторгаясь в иссохшее, пропитанное ароматными смолами тело, превращает его в такую же отвратительную слизистую массу, какой стал Авикт. И когда зловещее существо слилось с бывшим воином, я услышал, как мумия закричала от боли и страха, словно человек, вторично испытавший смертные муки. Потом она умолкла, как безмолвствовал первый чудовищный пришелец, и я не знал, каковы его мысли и намерения… Поистине, мне было неведомо, одно подобное существо явилось к нам либо несколько, ограничится превращение теми тремя, что вызвали его, или распространится на род человеческий.
Но все это и многое другое станет мне известно очень скоро: ибо настал наконец мой черед, и темное пятно преследует мою тень, придвигаясь все ближе. Воздух будто сгустился вокруг, и кровь моя леденеет от несказанного страха; подвластные нам демоны и духи бежали, покинув дом Авикта, и огромные мраморные женщины, рядами стоящие у стен, охвачены дрожью. Но Ужасное чудовище, что ранее звалось Авиктом, и второе чудови-Ще, носившее прежде имя Ойгос, не покидают меня, не дрожат более и не чувствуют страха. Не отводя от меня черных провалов глаз — того, что некогда было глазами, — они, кажется, наблюдает за мной и ждут, когда я уподоблюсь им. И это молчание ужаснее, чем если бы они раздирали меня на части. В вое ветра мне чудятся странные голоса, морские валы накатываются на берег рыча, словно создания, явившиеся из чуждого мира, и стены колеблются, как покрывала, под черным дыханием неведомой бездны.
И вот, зная, что время мое на исходе, я затворился в покоях где хранятся наши записи и древние манускрипты, и составил правдивую запись о том, что случилось. И я взял блестящую треугольную пластину, разгадка которой принесла нам гибель, и выбросил из окна прямо в море в надежде, что она никому больше не попадет в руки. А теперь я должен закончить свое послание людям, заключить в запечатанный цилиндр, отлитый из прочного медного сплава, и пустить его плыть по волнам океана. Ибо зловещее черное пятно только что почти вплотную приблизилось к моей тени… и расстояние меж ними не шире острого стилоса мага.
1939 

© Перевод Р.Шидфара, 2003.

Роберт Блох
Навек ваш - Потрошитель

1

Передо мной стоял типичный, словно персонаж водевиля, сбежавший со сцены, англичанин. Мы молча разглядывали друг друга.
— Сэр Гай Холлис? — наконец спросил я.
— Именно так. Я имею удовольствие беседовать с Джоном Кармоди, известным психиатром, не так ли?
Я кивнул. Оглядел своего необычного посетителя. Высокий, стройный, волосы песочного цвета, плюс традиционные пышные усы. И конечно, твидовый костюм. В кармане наверняка держит монокль. Интересно, куда он дел зонтик? Очевидно, оставил в прихожей.
Но гораздо больше, честно говоря, меня интересовало другое. Какого черта понадобилось сэру Холлису из Британского консульства искать встречи с совершенно незнакомым ему человеком здесь, в Чикаго?
Он не торопился удовлетворить мое любопытство. Сел, откашлялся, нервно обвел взглядом кабинет. Постучал трубкой о край стола. И наконец заговорил.
— Мистер Кармоди, вам когда-нибудь приходилось слышать о Джеке… Джеке Потрошителе?
— Серийном убийце?
— Именно так. Он — самое страшное чудовище из всех, подобных ему. Страшнее Джека Прыгунка или Криппена. Джек Потрошитель. Кровавый Джек.
— Слышал кое-что.
— Вам известна история его преступлений?
— Послушайте-ка, сэр Гай, — процедил я сквозь зубы, — если мы сейчас начнем делиться друг с другом бабушкиными сказками о знаменитых преступлениях, мы с вами вряд ли добьемся толку
Ага, это явно задело его за живое. Он сделал глубокий вдох
— Нет, тут не бабушкины сказки. Это вопрос жизни и смерти.
Он был настолько поглощен своей навязчивой идеей, что и выражался соответственно. Что ж, я терпеливо выслушаю все, что он скажет. Нам, психиатрам, за это и платят.
— Продолжайте, — сказал я ему. — Выкладывайте свою историю.
Сэр Гай зажег трубку и заговорил.
— Лондон, 1888 год. Конец лета — осень. Тогда все произошло. Неизвестно откуда на ночные улицы безмятежно спавшего города опустилась зловещая тень Джека Потрошителя. Тень убийцы, крадущегося с ножом по трущобам лондонского Ист-Энда. Подстерегающего прохожих у жалких пивнушек Уайтчапела и Спайтфилда. Никто не знал, откуда он пришел. Но он нес с собой смерть. Смерть от ножа.
Шесть раз этот нож возникал из ночного мрака, шесть раз чья-то рука опускала его, чтобы раскроить горло и изуродовать тела жертв, лондонских женщин. Уличных потаскушек, проституток. Седьмое августа — первый случай зверского убийства. На ее теле насчитали тридцать девять ножевых ран. Чудовищная жестокость. Тридцать первое августа — следующая жертва. Заволновалась пресса. Но гораздо больше это волновало жителей трущоб.
Кто этот неуловимый убийца, бродящий среди них, настигающий избранную жертву в пустынных переулках ночного города? И самое главное, когда он объявится вновь?
Это случилось восьмого сентября. Скотланд-Ярд создал специальную группу сыщиков. По городу гуляли слухи. Особо зверский характер преступлений давал почву самым невероятным предположениям.
Убийца пользовался ножом, причем весьма умело. Он перерезал горло и вырезал… определенные части тела после смерти женщин. С чудовищной тщательностью он выбирал свои жертвы и место, где совершал убийство. Ни одна живая душа не слышала и не видела ничего. Лишь дозорные, обходя город, когда занимался рассвет, натыкались на истерзанный кусок мяса — дело рук Потрошителя.
Кто он? Что это за создание? Обезумевший хирург? Маньяк? Сумасшедший ученый? Богатый джентльмен, ищущий острых ощущений? Выродок, сбежавший из сумасшедшего дома? Или один из лондонских полицейских?
Потом в газете появились стихи. Анонимное четверостишие, помощью которого хотели положить конец пересудам и сплетням, но оно лишь взвинтило истерический интерес. Небольшое насмешливое стихотворение:
Я не мясник, не иудей 
И не заезжий шкипер, 
Но любящий и верный друг, 
Навек ваш — Потрошитель. 
А тридцатого сентября обнаружили еще два трупа с перерезанным горлом…
Тут я прервал сэра Гая.
— Все это очень интересно. — Боюсь, мой голос звучал чуточку насмешливо.
Он поморщился, но, не сбившись, продолжил.
— И тогда в городе воцарилась тишина. Тишина и невыносимый страх. Когда Кровавый Джек нанесет следующий удар? Прошел октябрь. Его, словно призрака, прятал ночной туман. Прятал надежно, ибо никому не удалось установить личность убийцы или выяснить его мотивы. Вечерами под порывами холодного ноябрьского ветра дрожали уличные потаскушки. Они дрожали от страха всю ночь и как избавления ждали рассвета.
Девятое ноября. Ее нашли в спальне. Она казалась очень спокойной, руки аккуратно сложены на груди. А рядом с телом так же аккуратно были уложены ее сердце и голова. На сей раз Потрошитель превзошел самого себя.
И тут — паника. Напрасная паника. Жители Лондона, полиция, газеты — все в бессильном отчаянии ждали появления следующей жертвы. Но Джек Потрошитель больше не давал о себе знать.
Прошли месяцы, годы. Страсти поутихли, но люди помнили Кровавого Джека. Говорили, что он уплыл за океан, в Америку. Что он покончил жизнь самоубийством. О нем говорили, о нем писали. И пишут до сих пор. Гипотезы, трактаты, теории, версии. Но никому так и не удалось выяснить, кем был Потрошитель. Почему совершались убийства. Или почему они внезапно прекратились.
Сэр Гай молча смотрел на меня. Он явно ждал, когда я выскажу свои впечатления.
— Вы хороший рассказчик, — отметил я. — Правда, излишне эмоциональный.
— У меня хранятся все документы по делу, — сказал сэр Гай. — Я собрал известные факты и изучил их.
Я поднялся. Зевнул, изображая усталость.
— Что ж… Вы прекрасно развлекли меня своей маленькой вечерней сказкой, сэр Гай. Очень любезно было с вашей стороны отложить важные дела в консульстве, чтобы навестить меня, бедного психиатра, и угостить забавной историей.
Как я и ожидал, мой насмешливый тон снова подхлестнул его.
— Вы не хотите узнать, почему я так заинтересовался этой забавной историей?
— Хочу. Очень хочу. Действительно, почему?
— Потому, — торжественно произнес он, — потому, что я иду по следу Джека Потрошителя! И уверен, что он сейчас здесь — в Чикаго!
Я резко сел. На этот раз он застал меня врасплох.
— Ну-ка, повторите, — пробормотал я.
— Джек Потрошитель жив, он находится в Чикаго, и я намерен найти его.
— Одну минуту, — сказал я. — Одну минуту.
Он был серьезен. Это не шутка.
— Но послушайте, когда произошли все убийства?
— С августа по ноябрь 1888 года.
— Тысяча восемьсот восемьдесят восьмого? Но даже если наш Джек тогда был несовершеннолетним, он все равно уже состарился и умер! Подумайте: даже если бы он родился в том году, ему сейчас стукнуло бы пятьдесят семь лет!
— Так ли с ним все просто? — улыбнулся сэр Гай. — Или надо говорить “с ней”? Потому что это могла быть и женщина. Тут каждый волен предполагать что угодно.
— Сэр Гай, — объявил я. — Вы правильно сделали, что обратились ко мне. Вы явно нуждаетесь в услугах психиатра.
— Может быть. Но ответьте мне, мистер Кармоди, я, по-вашему, похож на сумасшедшего?
Я взглянул на него и пожал плечами. Однако деваться некуда, придется сказать правду.
— Если честно, нет.
— Тогда вы, возможно, пожелаете узнать, почему я так уверен в том, что Джек Потрошитель сейчас жив?
— Возможно.
— Я изучал эти дела в течение тридцати лет. Побывал на месте преступлений. Говорил с официальными лицами. Встречался с жителями тех кварталов. С друзьями и близкими несчастных потаскушек, ставших жертвами убийцы. Собрал целую библиотеку сведений, имеющих хоть какое-то отношение к Потрошителю. Ознакомился со всеми дикими теориями и бредовыми идеями, существующими на сей счет.
Я кое-что выяснил. Немного, но все-таки выяснил. Не хочу утомлять вас долгим рассказом о том, к каким выводам я пришел. Однако я вел поиски и в другом направлении, и это дало намного большие результаты. Я изучал нераскрытые преступления, убийства.
Могу показать вам вырезки из газет крупнейших городов мира. Сан-Франциско. Шанхай. Калькутта. Омск Париж. Берлин. Претория. Каир. Милан. Аделаида.
Всюду прослеживается явная закономерность. Нераскрытые убийства. Определенным образом нанесены удары, определенные части тела вырезаны. У женщин перерезано горло. Да, я проследил его путь, кровавый путь. От Нью-Йорка на запад, через весь континент. Потом до побережья Тихого океана. Оттуда — в Африку. Во время Первой мировой войны он был в Европе. Затем в Южной Африке. Наконец, после 1930 года он снова в Соединенных Штатах. Восемьдесят семь аналогичных убийств! Для опытного криминалиста не составляет труда увидеть, что все они — дело рук Потрошителя.
Не так давно произошла серия преступлений, так называемые кливлендские расчленения. Помните? Жуткие убийства. И наконец, совсем уж недавно нашли два трупа здесь у вас, в Чикаго. Промежуток между последними убийствами — шесть месяцев. Одно произошло в Южном Дерборне, второе — где-то в районе Халстеда. Тот же стиль, та же техника. Говорю вам, во всех этих делах присутствуют неоспоримые указания… Указания на то, что они — дело рук Потрошителя!
Я улыбнулся.
— Очень крепкая, продуманная версия. Я не задам ни единого вопроса по поводу собранных вами доказательств или ваших заключений. Вы — специалист в области криминалистики, и я не вправе усомниться в ваших выводах. Остается единственная неувязка. Пустяковый вопрос, но о нем стоит вспомнить.
— Что же это? — осведомился сэр Гай.
— Объясните, как способен человек в возрасте, скажем, восьмидесяти пяти лет совершить такие преступления? Ведь если Потрошителю в 1888 году было около тридцати и он до сих пор жив, сейчас ему никак не меньше восьмидесяти пяти.
Сэр Гай молчал. Я убедил его. Однако…
— А если он с тех пор не постарел? — вполголоса произнес он.
— ЧТО?
— Если мы предположим, что Потрошитель не постарел? Что он остается молодым до сих пор?
— Ну хорошо, давайте предположим это, — произнес я спокойно. — Только потом я вызову санитара со смирительной рубашкой для вас.
— Я вполне серьезен.
— Мои пациенты всегда серьезны и искренни, — объяснил я ему. — В том-то и трагедия, верно? Они искренне уверены, что слышат какие-то голоса и видят чертиков. Но мы тем не менее запираем их в сумасшедшем доме.
Жестоко, конечно, но это дало результаты. Он резко встал и повернулся ко мне.
— Бредовая версия, безусловно. Все версии о личности Потрошителя в той или иной степени бредовые. Идеи о том, что он был доктором. Или маньяком. Или женщиной. Все построены на песке. Не за что зацепиться. Чем моя теория хуже?
— Тем, что людям свойственно стареть, — убеждал я его. — И доктора, и женщины, и маньяки — все стареют.
— А колдуны?
— Колдуны?
— Некроманты. Ведуны. Знатоки черной магии.
— Не понимаю, о чем вы?
— Я изучал… Изучал все, что могло хоть как-то помочь мне. В том числе проанализировал даты убийств. Цикл, который образуют эти числа. Ритм. Ритм движения солнца, луны, Земли. Расположение звезд. Значение этого с точки зрения астрологии.
Точно полоумный. Но я все равно внимательно слушал.
— Представьте себе, что Джек Потрошитель совершал убийства не ради садистского удовольствия. Может быть, он хотел… Хотел принести жертву?
— Какую жертву?
Сэр Гай пожал плечами.
— Считается, что, если предложить силам зла человеческую кровь, они могут в благодарность ниспослать дары. Да, если жертва принесена в определенное время, при определенном расположении луны и звезд, с соблюдением ритуальных церемоний, они посылают дары. Дары юности. Вечной молодости.
— Но это явный абсурд!
— Нет. Это — Джек Потрошитель.
Я встал.
— В высшей степени любопытная теория. Однако, сэр Гай, меня по-настоящему волнует здесь только одно. Почему вы пришли сюда и изложили свои доводы мне? Я не специалист по магии и оккультизму. Не полицейский чин и не криминалист. Я психиатр с обширной практикой. Где здесь смысл?
Сэр Гай улыбнулся.
— Значит, я сумел заинтриговать вас?
— В общем, да. Что-то в этом есть.
— Разумеется, разумеется! Но мне хотелось сначала убедиться в том, что вы проявите интерес. Теперь я могу изложить вам свой план.
— План? Что еще за план?
Холлис ответил не сразу. Он окинул меня долгим изучающим взглядом. И наконец заговорил.
— Джон Кармоди, мы вдвоем должны поймать Потрошителя.

2

Вот с этого разговора все и началось. Я изложил обстоятельства нашей первой встречи во всех подробностях. Немного запутанно и утомительно, но я считаю детали важными. Они помогают понять особенности характера и поведения Холлиса. Ведь то, что произошло потом…
Но не будем забегать вперед.
Замысел сэра Гая оказался достаточно прост. Даже не замысел, скорее интуитивное озарение.
— Вы всех здесь знаете, — сказал он мне. — Я наводил справки. Вот почему я выбрал вас как идеального помощника в осуществлении моего плана. Среди ваших знакомых — писатели, художники, поэты. Так называемая интеллигенция. Богема. Безумные гении из северной части города. В силу определенных причин — сейчас неважно, каких именно, — собранные мной факты указывают на то, что Джек Потрошитель принадлежит к этой среде. Он предпочитает играть роль эксцентричного дарования. Я подумал, что с вашей помощью — вы покажете мне город и введете в круг ваших друзей — у меня есть шанс узнать его.
— Ну, я — то не против, — отозвался я. — Непонятно только, как именно вы собираетесь его искать? Вы сами только что сказали: можно предполагать что угодно или нечто в таком роде. А вы не имеете ни малейшего представления о том, как выглядит наш злодей. Старый он или молодой. Для вас он не Джек Потрошитель, а скорее Безликий Джек. Король, королевич, сапожник, портной… Как вы его найдете?
— Там увидим. — Сэр Гай тяжело вздохнул. — Я просто обязан Найти его. Пока не поздно.
— К чему такая спешка?
Он снова вздохнул.
— Потрошитель должен совершить следующее убийство в течение двух суток. Вот к чему.
— Вы убеждены в этом?
— Да, я в этом уверен — как уверен в движении планет. Понимаете, я составил схему. Все убийства совершаются в соответствии с определенным астрологическим порядком. Если, как я думаю, он приносит человеческие жертвы, чтобы обновить дар молодости, ему придется совершить ритуал сегодня или завтра. Посмотрите на цикл, который образуют его первые преступления в Лондоне. Седьмое августа. Затем тридцать первое августа. Восьмое сентября и тридцатое сентября. Девятое ноября. Интервалы составляют двадцать четыре дня, девять дней, двадцать два дня — тогда он убил двоих, — и затем сорок дней. Конечно, между этими датами были совершены другие убийства. Непременно были. Просто их тогда не обнаружили или не отнесли на его счет. Так или иначе, я выработал схему его действий. Схему, основанную на всех собранных мной фактах. И я утверждаю, что в течение двух суток он непременно совершит убийство. Поэтому мы должны во что бы то ни стало найти способ разыскать его до того, как произойдет трагедия.
— А я все еще не понимаю, что конкретно вы хотите от меня.
— Познакомьте меня с городом, — ответил Холлис. — Представьте друзьям. Приведите на вечеринки, которые они устраивают.
— Но с чего мы начнем? Насколько я их знаю, мои друзья из артистической богемы при всей эксцентричности вполне обычные люди.
— Как и Потрошитель. Обычный человек Всегда — кроме определенных ночей. — У него был отсутствующий взгляд. — Тогда он превращается в неподвластное времени патологическое чудовище, затаившееся перед броском на избранную жертву; в час, когда на ночном небе сияние звезд сливается в зловещий знак, призывая к смерти!
— Ну хорошо, — пробормотал я. — Хорошо, я поведу вас на вечеринку, сэр Гай. Я все равно собираюсь нагрянуть туда сегодня. После таких речей мне просто необходимо как следует напиться.
Мы условились о дальнейших действиях. Вечером я взял его с собой в студию Лестера Бастона.
Пока мы поднимались в лифте на самый верх здания, я решил предупредить сэра Гая.
— Бастон настоящий сумасброд, — сказал я. — Его гости такие же. Будьте готовы к любым выходкам.
— Я готов. — Холлис был абсолютно серьезен. Он вытащил из кармана брюк револьвер и показал мне.
— Что за…
— Если увижу его, не промахнусь, — объявил он. Ни тени улыбки на лице.
— Но нельзя же крутиться на вечеринке, старина, с заряженным револьвером в кармане!
— Не беспокойтесь. Я не сделаю ничего неразумного.
Не уверен, подумал я. Сэр Гай Холлис не произвел на меня впечатления полностью нормального человека.
Мы вышли из лифта, направились к апартаментам Бастона.
— Между прочим, — шепнул я ему, — как именно вас представить собравшимся? Сказать им, кто вы и чем занимаетесь здесь?
— Мне все равно. Пожалуй, лучше открыто объявить обо всем.
— А вам не кажется, что Потрошитель — если каким-то чудом он окажется здесь — моментально почует опасность и поспешит затаиться?
— Я считаю, что неожиданное известие о том, что его преследуют, заставит наш объект чем-то выдать себя, — сказал Холлис.
— Из вас самого вышел бы неплохой психиатр, — доверительно произнес я. — Отличная мысль. Но предупреждаю — вас могут задергать. Здесь собралась дикая компания.
Сэр Гай улыбнулся.
— Меня это не пугает, — сказал он. — Я кое-что задумал. Что бы ни случилось, не нервничайте, — предупредил он меня.
Я кивнул и постучал в дверь.
Нам открыл Бастон; он, словно амеба, вытек в коридор. Глаза красные, как пьяные вишни из коктейля. Раскачиваясь всем туловищем, он мрачно и очень внимательно разглядывал нас. Прищурившись, уставился на мою охотничью шляпу и пышные усы сэра Гая.
— Ага, — объявил он наконец громогласно, — явились Морж и Плотник из “Алисы в Стране Чудес”.
Я представил Холлиса.
— Мы все вам ужасно рады, — сказал Бастон с утрированной вежливостью, широким жестом приглашая войти. Шатаясь, он прошел за нами в пестро украшенную гостиную.
Я увидел скопище людей, без устали снующих в плотной завесе сигаретного дыма.
Веселье было в полном разгаре. В каждой руке крепко зажат бокал. На лицах горит яркий румянец. В углу, где стояло пианино, раздавались мощные аккорды из “Любви к трем апельсинам”, но они не могли заглушить более прозаические звуки, доносившиеся из другого угла комнаты, где шла азартная игра в кости.
Белые кубики стучали по столу все громче; музыка Прокофьева безнадежно проигрывала в этом состязании.
Холлису повезло: перед его аристократическим взором предстали во всей красе завсегдатаи сборища. Он узрел, как Ла Верн Гоннистер, поэтесса, стукнула Химми Кралика в глаз; как Химми, горько плача, опустился на пол и сидел так, пока Дик Пул, торопясь за новой порцией выпивки к столу, не наступил ему случайно на живот.
Он услышал, как Надя Вилинофф, художница рекламного агентства, громко объявила Джонни Оддкату, что у него страшно безвкусная татуировка, и увидел, как ползут под стол Беркли Мел-тон с супругой Оддката.
Его антропологические наблюдения могли бы продолжаться до бесконечности, если бы хозяин, Лестер Бастон, не встал в центре комнаты и не призвал всех к тишине и вниманию, уронив на пол вазу.
— У нас здесь важные гости! — прокричал Лестер, ткнув в нашу сторону пустой рюмкой. — Не кто иной, как Морж, а с ним и Плотник. Морж — сэр Гай Холлис, достопочтенный кто-то-там из Британского консульства, а Плотник, как всем здесь известно, наш верный и преданный друг Джон Кармоди, популярный распространитель притираний для активизации подавленного либидо.
Он повернулся, ухватил за руку сэра Гая и подтащил к середине ковра в центре гостиной. На мгновение мне показалось, что Холлис начнет протестовать, но он быстро подмигнул мне, и я успокоился. Он был готов к таким оборотам.
— У нас есть обычай, сэр Гай, — во всеуслышанье объявил Бастон, — устраивать новым друзьям небольшой перекрестный допрос. Просто формальность, достопочтенный сэр, так уж принято на наших весьма неформальных собраниях, вы понимаете?
Холлис кивнул и усмехнулся.
— Отлично, — пробормотал Бастон. — Друзья, вот вам подарочек из Британии. Он весь ваш!
И тут они принялись за него. Я должен был присутствовать, но как раз в этот момент меня заметила Лидия Дэар и утащила в прихожую, где в ее исполнении прозвучал до боли знакомый монолог: “Милый-я-ждала-твоего-звонка-целый-день”…
Когда мне удалось от нее избавиться и я вернулся, импровизированный вечер вопросов и ответов был в самом разгаре. По реакции собравшихся я понял, что сэр Гай смог продержаться и без моей помощи.
И тут сам Бастон произнес роковые слова, взорвавшие атмосферу пьяного веселья:
— Теперь поведай, что привело тебя этой ночью к нам? В чем цель твоих странствий, о Морж?
— Я ищу Джека Потрошителя.
Тишина, ни один не засмеялся.
Возможно, такое заявление ошеломило всех, как раньше меня. Я окинул взглядом собравшихся: так ли с ними все просто?
Ла Берн Гоннистер. Химми Кралик. Совершенно безобидны, Джонни Оддкат с женой. Лидия Дэар. Все безобидные клоуны.
Но что за вымученная улыбка застыла на губах Дика Пула! И двусмысленная ухмылка Беркли Мелтона, словно он все знает…
Ну да, конечно, это полная ерунда. Но впервые мои давнишние знакомые предстали передо мной в новом свете. Я подумал, что на самом деле не знаю, как они проводят время, когда не веселятся на званых вечерах; какие они тогда?
Кто здесь ловко скрывает свое подлинное “я”, искусно играет роль?
Кто из присутствующих способен верно служить Гекате и приносить этой страшной богине обет на крови?
Даже сам Лестер Бастон может лишь прикидываться клоуном.
На какой-то миг особое настроение охватило нас всех. В глазах людей, сгрудившихся в середине комнаты, мелькнули те же сомнения.
В центре по-прежнему стоял сэр Гай, и, клянусь вам, он полностью все осознавал и даже упивался атмосферой, которую сумел создать.
У него наверняка есть какая-то потаенная, серьезная причина для подобной одержимости, мелькнула у меня мысль. Откуда взялась странная мания во что бы то ни стало разыскать Потрошителя? Должно быть, и он что-то скрывает…
Как всегда, атмосферу разрядил Бастон. Он превратил все в клоунаду.
— Друзья, Морж ведь не шутит, — объявил он. Хлопнул сэра Гая по спине и обнял за плечи, декламируя: — Наш английский Дядюшка идет по следу легендарного Джека Потрошителя. Надеюсь, все помнят, кто это? В свое время он славился своим умением. Ставил потрошительные рекорды, когда выходил на охоту. У Моржа тут есть идея, что Потрошитель сейчас жив; должно быть, бегает по нашему Чикаго с бойскаутским ножиком. Но главное, — Бастон сделал эффектную паузу и объявил театральным шепотом: — главное, он думает, что убийца может сейчас стоять здесь, среди нас!
Он добился желаемого эффекта: вокруг начали улыбаться и захихикали. Бастон укоризненно посмотрел на Лидию.
— Нечего смеяться, девочки, — прошипел он. — Потрошитель ведь может быть и женского пола. Что-то вроде Дженни Потрошительницы.
— Вы что, действительно подозреваете кого-то из нас? — взвизгнула Ла Верн Гоннистер, жеманно улыбаясь Холлису. — Но ведь этот ваш Потрошитель давным-давно бесследно исчез? в 1888 году, правда?
— Ага! — вмешался Бастон. — Почему вы так хорошо осведомлены об этом, юная леди? Звучит подозрительно! Присматривайте за ней, сэр Гай, она может оказаться не такой уж юной! У этих поэтесс темное прошлое.
Все расслабились, напряжение спало, и вся затея начала вырождаться в обычную застольную шутку. Пианист, исполнявший только что “Марш”, бросал жадные взгляды в сторону пианино, что предвещало новую пытку Прокофьевым. Лидия бросала взгляды в сторону кухни, ожидая удобного момента, чтобы отправиться за выпивкой.
Затем Бастон снова приковал к себе внимание.
— Эй, смотрите-ка, у Моржа револьвер!
Его рука соскользнула с плеча Холлиса и натолкнулась на оружие. Сэр Гай не успел ничего сделать: Бастон быстро выхватил револьвер из его кармана.
Я пристально посмотрел на Холлиса. Не слишком ли далеко все зашло? Но он подмигнул мне, и я вспомнил, как он предупреждал меня и просил не нервничать.
Поэтому я ничего не предпринял, чтобы остановить Бастона в его порыве пьяного вдохновения.
— Давайте все сделаем честно, — крикнул он. — Наш друг Морж приехал сюда из Англии, преследуя свою заветную цель. Раз никто признаваться не желает, предлагаю дать ему возможность найти Потрошителя самому — рискованным способом.
— Что ты еще придумал? — спросил Джонни Одцкат.
— Я выключу свет ровно на одну минуту. Сэр Гай будет стоять здесь со своим револьвером. Если один из нас — Потрошитель, пусть попытается завладеть оружием или воспользуется случаем, чтобы… как бы это сказать… ликвидировать преследователя.
Глупее не придумаешь, но затея всем понравилась. Протестующие возгласы Холлиса потонули в море возбужденных голосов. Прежде чем я успел как-то вмешаться, Бастон протянул руку к выключателю.
— Всем оставаться на своих местах, — с деланной строгостью объявил он. — Целую минуту мы пробудем в полной темноте и — кто знает? — возможно, во власти убийцы. Когда время истечет, я включу свет и начну считать трупы. Выбирайте себе пару, леди и джентльмены.
Свет погас. Кто-то хихикнул. Я услышал шаги. Приглушенный голос. Чья-то рука коснулась моего лица. Казалось, часы на запястье тикают невыносимо громко. Но эти звуки перекрывали глухие частые удары, как будто рядом звонил колокол. Я слышал биение собственного сердца.
Бред — стоять так в темноте, в компании пьяных идиотов. Но все-таки между нами где-то здесь незримо крадется страх, шелестя бархатным покрывалом темноты.
Вот так бродил в темноте Джек Потрошитель. Потрошитель сжимал в руке нож. Человек с мыслями безумца и безумной целью.
Но Джек давно умер, умер и рассыпался в прах. Так должно быть по всем законам логики.
Только ведь когда погружаешься в темноту, когда темнота и укрывает, и защищает и с лица спадает ненужная маска, и то, что таилось в душе, поднимается, и все существо наполняет безымянное, безликое ощущение, такое же естественное и черное, как сама темнота, что тебя окружает, тогда законы человеческой логики бессильны.
Сэр Гай пронзительно вскрикнул.
Негромкий глухой стук, словно что-то свалилось на пол.
Бастон зажег свет.
Крики ужаса.
Холлис распластался на полу в центре комнаты. В руке по-прежнему зажат револьвер.
Я огляделся: изумительно, какое разнообразие выражений можно увидеть на лицах людей, столкнувшихся с чем-то ужасным…
Все остались здесь, никто не покинул комнату. Но на полу лежало бездыханное тело…
Ла Верн Гоннистер выла тонким голосом, пряча лицо.
— Ну ладно.
Сэр Гай перевернулся и вскочил на ноги.
— Просто небольшая проверка, а? Если среди вас оказался бы Потрошитель и подумал, что я убит, он бы чем-нибудь выдал себя, когда зажегся свет. Теперь я убедился, что вы невиновны, все в Целом и каждый в отдельности, как говорится. Небольшой розыгрыш, друзья, только и всего.
Холлис взглянул на Бастона, застывшего с выпученными глазами, на остальных, сгрудившихся за ним.
— Пойдем, Джон? — окликнул он меня. — Кажется, мы здесь засиделись.
Повернувшись, он направился в прихожую. Я последовал за ним. Никто не произнес ни слова.
После нашего ухода вечеринка проходила на редкость вяло.

3

На следующий вечер, как мы и договаривались, я встретил сэра Гая на углу 29 улицы и Южного Халстеда.
После событий прошлой ночи я был готов ко всему. Но сэр Гай, ожидавший меня, устало прислонившись к облупившейся двери, выглядел как-то особенно буднично.
— Уууу! — произнес я громко, неожиданно возникнув из темноты. Он улыбнулся. Но я заметил, как в тот момент дернулась рука, — он инстинктивно потянулся за оружием.
— Готовы начать охоту?
— Да. Я рад, что ты согласился прийти, не задавая вопросов. Значит, веришь: я знаю, что делаю.
Он взял меня под руку, и мы неторопливо двинулись вперед.
— Какой сегодня туман, Джон… Как в Лондоне. Я кивнул.
— И холодно для ноября.
Я поежился, выражая свое полное согласие, снова кивнул.
— Удивительно, — продолжал он задумчиво. — Ноябрьская ночь и лондонский туман. И место, и время — как тогда.
Я ухмыльнулся.
— Хочу вам напомнить, сэр Гай: мы не в Лондоне, а в Чикаго. И сейчас не 1888 год. Прошло пятьдесят с лишним лет.
Холлис в ответ растянул губы, но улыбка получилась какой-то вымученной.
— Вот в этом я не вполне уверен, — прошептал он. — Посмотри-ка вокруг. Запутанные проходы, кривые улочки. Точь-в-точь лондонский Ист-Энд. Митр-Сквер. И все построено никак не меньше пятидесяти лет назад, если не раньше.
— Негритянский квартал, — ответил я коротко. — За Саут Кларк Стрит. И зачем вы затащили меня сюда, не понимаю.
— Интуиция. Просто интуиция, Джон. Я хочу побродить по этим местам. Дома расположены так же, как в лондонских трущобах, где выслеживал и убивал своих жертв Потрошитель. Вот здесь мы найдем его, Джон. Не на ярко освещенных, нарядных и богатых улицах, а здесь, где все скрыто во мраке. Здесь, где, укрытый темнотой, он притаился и ждет…
— И поэтому вы взяли с собой оружие? — Вопрос был задан слегка насмешливым тоном, но как я ни старался скрыть это, голос звучал напряженно. Все эти речи, постоянная одержимость мыслью найти Потрошителя подействовали на нервы сильнее, чем я рассчитывал.
— Нам может пригодится оружие, — с мрачной серьезностью, почти торжественно произнес сэр Гай. — Ведь сегодня — та самая ночь.
Я вздохнул. Мы брели по закутанным в туман пустынным улицам. Кое-где, словно маяки, тускло светили огни, указывая вход в бар. Если не считать этого, всюду царили темнота и густые тени. Кажущиеся бесконечными в туманной мгле зияющие дыры проулков проплывали мимо; мы спускались по петляющей боковой улочке.
Мы ползли сквозь туман, молчаливые и затерянные, как два крохотных червячка в складках савана…
Тут я поморщился. Мрачная атмосфера сегодняшнего путешествия начала влиять и на меня. Надо следить за собой, иначе я рискую стать таким же полоумным, как сэр Гай.
— Разве вы не видите — на улице ни души! — прошипел я, раздраженно дернув его за пальто.
— Он непременно должен прийти, — произнес Холлис. — Его привлечет дух этих мест. Именно то, что я искал. Genius Loci10. Зловещее место, неудержимо притягивающее зло. Он всегда убивает только в районах трущоб. Должно быть, одна из его слабостей, понимаешь? Его манит атмосфера гетто. Кроме того, женщин, которых он приносит в жертву богам зла, легче выследить в грязных дырах, пивнушках огромного города.
Я улыбнулся.
— Что ж, тогда давайте отправимся в одну из таких пивнушек Я весь продрог. Мне просто необходимо выпить. Проклятый туман пробирает до костей. Вы, островитяне, спокойно переносите сырость, а мне по душе, когда тепло и сухо.
Боковая улочка кончилась; мы стояли в начале длинной узкой дороги.
Сквозь белые клубы тумана я различил тусклый голубой ого-нек: одинокая лампочка под вывеской здешней забегаловки.
— Ну что, рискнем? Я дрожу от холода.
— Показывай дорогу, Джон, — ответил сэр Гай. Я провел его вниз по улице. Мы остановились у открытой двери пивнушки.
— Чего ты ждешь? — нетерпеливо спросил он.
— Осматриваю место, только и всего, — объяснил я. — Это опасный квартал, сэр Гай. Очень не хотелось бы сейчас попасть в дурную компанию. Тут есть заведения, где чрезвычайно не любят белых посетителей.
— Хорошо, что ты подумал об этом.
Я еще раз обвел глазами небольшое помещение.
— Кажется, никого нет, — шепнул я. — Попробуем войти.
Мы переступили порог грязного бара. Слабый свет мерцал над кассой и стойкой, но кабинки для посетителей в глубине были погружены во мрак.
На стойке, положив голову на руки, развалился гигантский негр — черный великан с выдающейся челюстью и туловищем гориллы. Он даже не шевельнулся, когда мы вошли, но глаза сразу широко раскрылись, и я понял, что нас заметили и молча оценивают.
— Привет, — произнес я.
Он не торопился с ответом. Все еще оценивал нас. Потом широко улыбнулся.
— Привет, джентльмены. Что будем пить?
— Джин, — ответил я. — Два раза. Холодная ночь выдалась сегодня.
— Это точно, джентльмены.
Он разлил напиток по стаканам; я заплатил и отнес выпивку в одну из кабинок. Мы не тратили времени даром. Огненная жидкость согрела нас.
Я отправился к стойке и купил целую бутылку. Мы налили себе еще по одной. Здоровенный негр снова расслабился. Но один глаз его оставался открытым и бдительно следил за происходящим на случай неожиданного развития событий.
Часы над стойкой назойливо тикали. На улице поднимался ветер, разрывая плотное покрывало тумана в клочья. Сэр Гай и я сидели в теплой кабине и пили джин.
Он начал говорить, и, казалось, тени собрались вокруг нас, прислушиваясь к его речам.
Холлис утопил меня в своей бессвязной болтовне. Он снова повторил все, что я услышал во время нашей первой встречи, как будто мы только что познакомились! Эти бедняги, одержимые навязчивой идеей, все такие.
Я слушал очень терпеливо. Налил сэру Гаю еще стакан. И еще…
Но алкоголь только больше развязал ему язык Господи, чего он только не болтал! Ритуальные убийства, продление жизни с помощью магии — снова всплыла вся эта фантастическая история. И конечно, он твердо верил в то, что где-то рядом сейчас бродит Потрошитель.
— Ну хорошо, допустим, — сказал я, не скрывая нетерпения. — Скажем, твоя теория справедлива, несмотря на то, что придется отбросить все законы природы и принять за истину кучу суеверий, чтобы согласиться с ней. Но давай предположим, что ты прав. Джек Потрошитель — человек, открывший способ продления жизни с помощью человеческих жертв. Как ты считаешь, он объездил весь свет. Сейчас он в Чикаго и замышляет убийство. Короче говоря, предположим, что все, что ты говоришь, — чистая правда. Ну и что дальше?
— Как это “что дальше?”!
— Да вот так! Если ты прав, это не значит, что, сидя в грязной забегаловке на Южной стороне, мы заставим Потрошителя прийти сюда и спокойно дать себя убить или сдать полиции. Кстати, я ведь даже не знаю, что ты собираешься с ним делать, если умудришься поймать когда-нибудь.
Сэр Гай опрокинул в рот остатки джина.
— Я схвачу проклятую свинью….. А потом передам правительству вместе со всеми документами, изобличающими его, — всем, что собрал за многие годы. Я потратил целое состояние, расследуя это дело, слышишь, целое состояние! Его поимка повлечет за собой разгадку сотен и сотен нераскрытых преступлений, в этом я твердо уверен. Говорю тебе, по земле безнаказанно ходит обезумевший зверь! Вечно живущий, неподвластный времени зверь, приносящий жертвы Гекате и силам мрака!
Истина в вине. Или вся эта бессвязная болтовня — следствие чрезмерного количества джина? Неважно. Сэр Гай снова потянулся к бутылке. Я сидел рядом и размышлял, что с ним делать. Еще немного, и человек доведет себя до острого припадка пьяной истерики.
— И вот еще что, — сказал я, просто чтобы поддержать разговор и не особенно надеясь узнать что-нибудь новое. — Ты так и не объяснил, почему так уверен в том, что прямо-таки наткнешься на Потрошителя.
— Он придет. У меня предчувствие. Знаю, и все!
Это было не предчувствие. Просто приступ пьяной слезливости.
Мое раздражение постепенно переходило в ярость. Я сидел с ним уже час, и все время приходилось играть роль сиделки и слушать болтовню этого идиота. В конце концов, он даже не пациент.
— Ну хватит, — произнес я решительно, останавливая Холлиса, снова потянувшегося к полупустой бутылке. — Ты выпил достаточно. У меня есть предложение. Давай вызовем такси и уберемся отсюда. Становится поздно; твой неуловимый друг, судя по всему, сегодня уже не появится. А завтра я бы на твоем месте передал все бумаги в ФБР. Раз уж ты так уверен в справедливости своей дикой теории, пусть ей занимаются специалисты, способные провести самое тщательное расследование и поймать злодея.
— Нет! — воскликнул Холлис в порыве пьяного упрямства. — Не хочу такси…
— Ладно, все равно пойдем отсюда. — Я бросил взгляд на часы. — Уже больше двенадцати.
Он вздохнул, пожал плечами и с трудом встал на ноги. На полпути к выходу вытащил из кармана револьвер.
— Эй, дай-ка сюда эту штуку, — прошептал я. — Нельзя ходить по улицам, размахивая такой игрушкой.
Я отобрал у него револьвер и сунул себе под пальто. Потом схватил Холлиса за руку и вывел из бара. Негр даже не поднял головы.
Поеживаясь, мы стояли на узкой улице. Туман усилился. С того места, где мы находились, нельзя было различить ни начала, ни конца дороги. Холодно. Сыро. Темно. Несмотря на сгустившийся туман, легкий ветерок нашептывал тайны теням, что толпились у нас за спиной.
Как я и ожидал, свежий воздух ударил в голову сэру Гаю. Пары спиртного и туман — опасная смесь. Он шатался, пока я медленно вел его сквозь туман.
Холлис, несмотря на свое жалкое состояние, все время выжидающе смотрел вглубь улицы, как будто в любой момент оттуда могла вынырнуть приближающаяся фигура.
Тут я все-таки не выдержал.
— Джек Потрошитель, как же! — фыркнул я. — Вы слишком далеко зашли в своих детских увлечениях — вот что это такое!
— Увлечениях? — Он повернулся ко мне. Сквозь туман белело его исказившееся лицо. — Ты сказал “увлечениях”?
— Ну а как еще назвать твои потуги во что бы то ни стало выследить мифического злодея? — проворчал я.
Я крепко держал его за руку. Но как завороженный застыл под его взглядом.
— В Лондоне, — прошептал он, — в 1888 году… одной из тех безымянных нищих потаскушек, жертв Потрошителя… была моя мать.
— Как?
— Потом меня принял и объявил своим наследником отец. Мы дали клятву посвятить жизнь поискам Потрошителя. Сначала это делал отец. Он погиб в Голливуде в двадцать шестом, идя по следу убийцы. Утверждали, что кто-то ударил его ножом во время драки. Но я знаю, кем был на самом деле этот “кто-то”. И тогда я принял от него эстафету, понимаешь, Джон? Я продолжил наше пело. И буду продолжать, пока в конце концов не найду и не убью его вот этими руками. Он отнял жизнь у моей матери, лишил жизни сотни людей, чтобы продлить свое гнусное существование. Как вампир, он живет кровью. Людоед, он питается смертью. Как дикий зверь, рыскает по свету, замышляя убийство. Он хитер, дьявольски хитер! Но я ни за что не успокоюсь, пока не схвачу его, ни за что!
Я поверил ему. Этот человек не остановится. Передо мной стоял уже не пьяный болтун. Он обладал не меньшим запасом фанатизма, целеустремленности и упорства, чем сам Потрошитель.
Завтра он протрезвеет. Продолжит поиски. Может быть, передаст эти свои документы в ФБР. Рано или поздно с такой настойчивостью и, главное, с его мотивом он добьется успеха. Я еще в самом начале сообразил, что у него есть личный мотив.
— Идем, — сказал я, увлекая его вниз по улице.
— Подожди, — сказал Холлис. — Отдай мне револьвер. — Он качнулся. — С ним я буду чувствовать себя увереннее.
Он оттеснил меня в укрытую густой тенью маленькую нишу.
Я попытался стряхнуть его с себя, но Холлис был настойчив.
— Дай мне револьвер, Джон, — пробормотал он.
— Хорошо.
Я нащупал холодную рукоятку.
— Но это не револьвер. Это же нож!
— Знаю.
Я быстро навалился на него.
— Джон! — крикнул он.
— Нет никакого Джона, — прошептал я, занося лезвие. — Я просто… Джек
1939 

© Перевод Р.Шидфара, 2003.

Жан Рэй
Кладбище Марливек

Длинная трубка из гудской глины, набитая добрым голландским табаком, тихо попыхивает и без устали пускает кольца в теплом воздухе комнаты.
Комната наполнена чудесными ароматами, выдающими присутствие печенья с маслом, крутых яиц, сала, чая и земляничного варенья.
Улица сера и безмолвна, муслиновые шторы пропускают сквозь свое сито подвижные и неподвижные тени, но меня это не волнует; улице я предпочитаю свой садик, который вызовет зависть у любого геометра, — это четкий прямоугольник, заключенный в строгие стены и перерезанный ровными тропинками, проложенными по шпагату.
Кончающаяся осень лишила его последних тайн, но три ели и одна лиственница хранят зеленое богатство, ведь эти упрямые деревья заключили пакт с зимой.
Мой сосед, преподобный отец Хигби, говорит, что я счастливый человек, поскольку живу в одиночестве.
Я согласен с Хигби, когда сижу перед аппетитно накрытым столом, ощущаю спиной метание саламандры в очаге и тону в ватных клубах трубочного дыма.
На улице царит ночь, тротуары обледенели; мимо шествует церковный староста мистер Бислоп. Он поскальзывается и падает.
Я смеюсь, отпиваю глоток чая и чувствую себя на верху блаженства — я не люблю мистера Бислопа.
Честно сказать, я никого не люблю. Я — старый холостяк-эгоист и мои желания — закон. Но если я и делаю исключение в своем полном равнодушии к роду человеческому, то оно касается только Пиффи. Рост у Пиффи равен шести футам, но он худ, как нитка; головка у него крохотная и словно продырявлена заплывшими свиными глазками и смешным круглым ротиком. Не буду говорить о носе, ибо у меня не хватает слов, чтобы описать эту пуговку розовой плоти, криво торчащую между глазами и этим ротиком.
На Пиффи всегда надет редингот немыслимой длины и невероятный жилет, на котором я однажды пересчитал пуговицы — их было ровно пятнадцать, и походили они на присоски осьминога.
Когда идет дождь или стоит холод, он прикрывает тело желтым плащом, похожим на будку из ткани.
У Пиффи длинные конические пальцы, которыми он извлекает из всех предметов противные протяжные звуки. Мне кажется, что эти предметы должны испытывать боль от его постукиваний, хотя люди отказывают предметам в способности ощущать.
Мой единственный друг — о! какое смелое слово — довольно часто занимает у меня деньги, не очень большие, но никогда их не возвращает. Я не злюсь на него, поскольку обязан ему странными и весьма яркими переживаниями. Пиффи — истинный охотник за тайнами и делится со мною своими потрясающими открытиями. Благодаря ему я познакомился с Человеком Дождя, а вернее, с бродячим зонтиком, огромным зонтом из зеленой хлопковой ткани, который в одиночестве прогуливается по пустырям Патни Коммонс, и никто его не держит в руке.
— Если кто-то по случайности или из храбрости спрячется под ним, то навсегда исчезнет в земле, — утверждал Пиффи.
Однажды вечером, когда я следовал за одиноким зонтиком, нищенка попросила у меня денег.
— Дам тебе полкроны, если посмотришь, что находится под этим зонтиком, и расскажешь мне.
Она бросилась исполнять мое пожелание. Немного воды и песка взметнулось с поверхности земли, а Человек Дождя продолжил путь по Патни Коммонс в полном одиночестве. Я был весьма доволен, поскольку опыт доказал, что моя вера в Пиффи основывалась на солидных фактах.
В другой раз он привел меня к большой, абсолютно гладкой стене, окружающей парк Бриклейерс.
— Видите, на этой стене нет ни окон, ни дверей. Однако иногда в ней возникает квадратное окошко.
И однажды вечером я действительно увидел, как оно поблескивает тусклым красноватым светом, но приблизиться и заглянуть в него не осмелился.
— И правильно сделали, — объявил Пиффи, — иначе вам бы отрезало голову.
В то утро я испытывал невероятное чувство счастья, когда три резких удара сотрясли оконное стекло и на муслиновых занавесях заколебалась огромная тень.
— А! Пиффи, — воскликнул я, — заходите, выпейте чаю и отведайте вкуснейшего печенья.
Его палец нарисовал в воздухе арабески и указал в определенном направлении — Пиффи предпочел выпить стаканчик моего доброго выдержанного шерри, хотя я скуп на него.
Но я был в отличном настроении и наполнил два стакана этим добрым напитком.
— А теперь расскажите мне что-нибудь, — попросил я.
Пиффи забарабанил по столешнице.
— Я ничего не рассказываю, я трогаю вещи пальцем. Я отвезу вас на кладбище Марливек!
Стакан задрожал у меня в руке.
— Ах! Пиффи, — вскричал я, — неужели правда, но такого быть не может! Вспомните о нашей прогулке в Вормвуд Скраббс… Его там не оказалось.
— Его там уже не оказалось, — поправил меня Пиффи мрачным голосом.
— Будь по-вашему. Мы дошли почти до конца Паддингтона, а вечер был преотвратный. Я тогда сильно простудился, а кладбище…
— Исчезло незадолго до нашего прихода, уверен в этом, поскольку видел огромную черную и пустую равнину.
— К которой мне не хотелось приближаться. Это походило на зияющую бездну. Кто знает, что это за кладбище!
— Кто знает! — мечтательно повторил Пиффи. — Но сегодня оно не ускользнет от меня с привычной легкостью, ибо я отправлюсь на него днем.
— И я наконец его увижу? — осведомился я.
— Даже войдете, — торжественно пообещал мой приятель. — Я не дам ему возможности укрыться под землей, как кроту, или взлететь в воздух, как птице. Нет, нет, кладбище Марливек у меня в руках!
Саламандра за моей спиной мурлыкала, как кошка; на горячей тарелке грудой высилось жаркое, а вино играло, как авантюрин, вспыхивая крохотными солнцами; плащ Пиффи блестел, как брюхо улитки.
Моя трубка запыхтела: “Оставайся… оставайся”.
— Пошли, — нетерпеливо сказал Пиффи. — Нам предстоит довольно длинная дорога. К счастью, нас сегодня подвезет трамвай.
Мы сели в трамвай на мерзкой поперечной улочке Бермондси, которую я знал, но на которой никогда не видел трамвайных путей. Вагончик был грязный, и его тащила пара лошадей, что весьма меня удивило. Я поделился сомнениями с Пиффи.
— По специальному разрешению олдермена Чипперната, — заявил он и потребовал у кондуктора два билета до Марливека.
Это был престраннейший тип, и я опять обратился к Пиффи.
Он яростно закивал головой.
— Что вы думаете о единороге или золотистой жужелице? — спросил он. — Но лучше сделать вид, что мы его не замечаем, никогда не знаешь, как держаться с такими личностями.
Кондуктор взял у нас деньги, плюнул на них и засунул в рот, потом, забыв о лошадях, уселся на перила платформы и принялся терзать свой нос, вытягивая его словно хобот.
Трамвай катил с приличной скоростью, но я не мог понять, каким маршрутом он шел.
Он пересек весь Мерилбон, а через мгновение понесся вдоль Клапхэм-род.
Я узнал Марбл-Арч, Сент-Пол, а через несколько секунд грязные набережные Лаймхауза. Мне кажется, что я даже заметил почтовый фургон перед мэрией Кенсингтона в момент, когда мы въехали во двор Чаринг-Кросс, хотя их разделяют целых двенадцать миль. Пиффи не обращал внимания на столь удивительные вещи; он извлек из кармана горсть монет и бросал их по одной в окошечко кондуктору, а тот ловил их желтыми зубами.
Вдруг он прекратил свои дурацкие игры и воскликнул:
— Вот мы и на верном пути!
Этот верный путь был огромным глинистым пустырем противного желтого цвета, по которому с глухим шумом били грозовые капли. Горизонт тонул в туманах и дымке, но нигде я не видел и следа жилья.
Кондуктор прекратил обезьяньи ужимки и занялся лошадьми и вожжами; я заметил, что ошибся, — в его облике не было ничего странного, это был угрюмый желтолицый человечишко.
Он несколько раз обернулся к нам, жалуясь на желудок и печень и спрашивая, действительно ли пилюли Меррибингл соответствуют газетной рекламе. В этот момент, хотя ничто не указывало на это, мне показалось, что мы находимся где-то в Слутер-схилле. Я сказал об этом Пиффи. Он развлекался тем, что щелкал орехи, которые доставал из кармана плаща. Пиффи пожал плечами.
— Не все ли равно, Слутерсхилл или Земля Ван-Дамена? Главное, что мы ухватили кладбище Марливек!
— Приехали! — вдруг закричал кондуктор. — Вагон дальше не пойдет, не опоздайте к отъезду.
— Другого трамвая нет? — спросил я.
Он сурово посмотрел на меня и принялся загибать пальцы.
— Ровно через сто два года, к тому же надо учитывать полную луну, — сказал он. — Поспешите, мы поговорим о пилюлях Меррибингл на обратном пути.
Пиффи уже вышагивал по каменистой тропинке между двумя ручьями, наполненными ревущей водой.
— Ага! — завопил он. — Вот оно!
Перед нами высилась громадная серо-стальная стена с острыми наконечниками по верху. Из-за нее торчали вершины хвойных деревьев. Я даже различил на фоне туч тени гигантских крестов.
— В окрестностях есть лишь одна таверна; считается хорошим тоном остановиться там и что-нибудь заказать. Успокойтесь, напитки здесь отменные, а пища вкусна и обильна.
Я заметил узкий высокий дом, одиноко торчащий на глинистой равнине. Словно кусок, вырезанный из квартала домов и оставленный здесь, чтобы разжечь аппетит камнееда. Пиффи толкнул дверь, и мы оказались в высоком светлом помещении, где от горящих в очаге поленьев и угля гуляли волны тепла. Стены были покрыты странными, но великолепными фресками серебристо-серого цвета; на одной из них я узнал, как мне показалось, “Остров Смерти” Беклина и сообщил об этом спутнику.
Он скривился и отрицательно покачал головой.
— Ну нет, милый друг, просто растрескалась штукатурка, а остальное довершили улитки, которыми буквально кишит эта местность. Но не отрицаю, что и улитки наделены душой художника, отнюдь!
Я перевел взгляд со странных миражей и в восхищении оглядел буфет и стойку. Здесь, сверкая всеми цветами радуги, стояли напитки с четырех стран света.
— Есть сыр, говядина, холодная баранина, соленая семга, копченый окорок и бананы в сиропе! — воскликнул Пиффи. — Но я удовольствуюсь грогом с пряностями. Эй!.. Кто-нибудь!
Человек возник словно из-под земли.
Он был невысок, не более пяти футов, кругленький, толстенький, лоснящийся. Его торчащее брюхо внушало доверие, но лысый круглый череп, на котором светились зеленые глаза, был отталкивающе противен.
— Ах! Господа, — сказал он девичьим голоском, — добро побаловать. Я подам все, что пожелаете!
Он говорил, открывая огромный черный рот с тусклыми клыками.
Я выпил ледяного кюммеля, датского шерри-бренди, голландской имбирной с добавкой зеленой мяты.
— Сейчас или никогда, — шепнул мне на ухо Пиффи. — Пора пройтись по кладбищу. Решетчатые ворота в двадцати шагах отсюда.
— А вы?
Он покачал головой.
— Невозможно. Я предпочитаю этот превосходный грог.
Я в одиночестве оказался под дождем перед величественной решеткой с погребальными надписями.
Мое внимание привлек раскачивающийся шнур звонка, и я прочел табличку с рельефными буквами:
ПОЗВОНИТЕ ТРИ РАЗА СТОРОЖУ
Я дернул три раза за шнур и услышал вдали, в кладбищенской тиши, звук колокола.
Один, два, три.
К решетке выпрыгнул белый кролик с красными глазами, уселся столбиком, потер мордочку, посмотрел на меня и ускакал прочь.
Больше никто не появился, и я снова дернул за шнур три раза.
Решетка заскрипела и распахнулась, словно под дыханием ветра; появился одноногий бентамский петух, пригладил перья, угрожающе ткнул клювом в мою сторону и исчез.
— Ну и ладно, обойдусь без сторожа, ведь решетка открыта, — проворчал я.
Я оказался на обширной зеленой лужайке, окруженной могильными плитами и огромными памятниками.
— Хорошо населенное кладбище, — сказал я себе под нос, — но оно не очень отличается от тех, что я уже видел. Однако вон тот бронзовый проходимец, который виднеется сквозь ветви ив, совсем необычен.
Мой взгляд привлекла тяжелая зеленоватая статуя, вдвое превышавшая рост человека; фигура держала в руке чудовищного размера песочные часы и опиралась на могильную плиту.
— Ты не очень красив, но велик и силен и должен прилично весить.
Не знаю, какие катаклизмы или скрытная работа непогоды искалечили лицо символического хранителя мавзолея, но скульптура производила ужасающее впечатление — ее изъеденное серой зеленью лицо отвратительно скалилось.
Я прочел на плите: “Семейство Пебблстоун”.
— Должно быть, Пебблстоуны обладали мошной, набитой золотом, чтобы позволить себе такое могильное чудище, — сказал я и уселся на край плиты, чтобы выкурить трубку, ибо воздух был холодным и влажным.
Передо мной, ограничивая лужайку, высилась настоящая изгородь из стел и пузатых камней, за ними проглядывала ледяная поверхность — мне показалось, что там тянулось детское кладбище.
— Здесь набито постояльцами, как нигде! — воскликнул я и с громадным наслаждением раскурил трубку.
В это мгновение кто-то коснулся моей спины.
Я повернулся и с удивлением отметил, что бронзовая статуя находилась куда ближе ко мне, чем я думал.
Кроме того, бронзовый человек держал в руке чудовищный серп, хотя до этого в ней были песочные часы.
И тут я вспомнил, что серп всегда сопровождает песочные часы, и упрекнул себя в невнимательности. Я повернулся спиной к статуе и вновь поразился.
Стена стел и камней сдвинулась вправо и перекрывала путь к входной решетке; детское кладбище, как медленное бледное море, колыхалось, смещаясь к выходу с кладбища.
Я вскочил на ноги и с ужасом заметил, что с опасностью для жизни задел железный серп.
— Черт подери, — сказал я себе, видя, что лезвие было острым, как бритва, — такие игрушки нельзя оставлять в руках людей, даже если они из бронзы.
Я направился к выходу, но теперь понял, что зрение не обмануло меня, — стелы и камни возвышались на моем пути, детское кладбище яростно пыталось преградить мне путь отступления. Оно ползло со все большей скоростью в мою сторону.
Я бросился бежать и подскочил к решетке в то мгновение, когда обломок колонны из красного мрамора бросился передо мной на землю, словно огромный безголовый питон. Я чудом увернулся от него и выскочил за решетку — она захлопнулась за моей спиной с яростным щелканьем. Я обернулся и увидел странного бронзового гиганта, который одной рукой вцепился в решетку, а другой с беспощадной яростью потрясал серпом.
В несколько прыжков я оказался на крыльце таверны.
Дверь была закрыта, я принялся стучать в нее, призывая Пиффи. За стеклом возник лунный череп, и зеленые глаза трактирщика пронзили меня.
— Он уже ушел! — фальцетом проблеял он.
— Я хочу войти!
— Вы не войдете! — завопил он. — Убирайтесь!
— Ну уж нет, не уйду, пока не выскажу все, что думаю о вашем  поганом кладбище, — с внезапной яростью крикнул я.
Он усмехнулся и вдруг состроил мне нос.
— Что скажут, если узнают, что его сторожит белый кролик?
— Бе… белый кролик? — Он отвратительно икнул, и взгляд его помутнел.
— А что скажут об одноногом бентамском петухе?
Его круглое лицо побледнело и прижалось к стеклу.
— Скажите… — с усилием проговорил я. — Если я суну под дверь двадцать фунтов, могу я рассчитывать на…
— Шиш, грязный поганец!
— Сто фунтов!
— Нет!
Лунный череп распух от ярости и отчаяния.
— Оставьте кладбище в покое, — взревел он, — иначе оно не оставит в покое вас… вы поняли меня?
И стекло почернело.
Вдали проревела пронзительная сирена; я увидел трамвайный вагончик ярдах в ста, кондуктор яростно размахивал руками.
— Отправляемся! Отправляемся!
Я уехал без Пиффи.
Вагон качался и переваливался с боку на бок, как шлюп во время бури, желудок мой взбунтовался от приступа неожиданной морской болезни; я все еще боролся с нею, когда меня без особых церемоний выбросили на мостовую неподалеку от пожарной башни Олдгейта рядом с лавчонкой торговки каштанами, которая обозвала меня пьяницей, хулиганом и прочими, менее приятными прозвищами.
***
Я так и не встретился с Пиффи и весьма сожалею об этом, ведь за ним остался должок — я ожидаю объяснений по поводу кладбища Марливек.
Пришла зима, и я укрылся в своем теплом и приятном доме; я Мечтал вернуть себе былое спокойствие, когда несчастья обрушились на меня.
Я курил трубку и наслаждался отличным пуншем, оканчивая чтение занимательной книжки, когда в саду поднялся непривычный шум.
Глухие медленные стуки, словно там работали мостильщики, укладывающие на место булыжники мостовой.
Небо было закрыто низкими тучами, но иногда в просветах появлялась луна.
Я прижался лицом к стеклу и вдруг увидел, как посреди газона, которым очень горжусь, возникла красная стела. Я узнал ее… Это была колонна, разбившаяся у моих ног у выхода с кладбища Марливек!
Стела неуклюже раскачивалась, как пьяный моряк, но гнусная штука была не одна — вокруг нее вырастали и странными медузами скользили небольшие плиты детского кладбища.
Не страх возобладал во мне, а гнев. Я любил строгий порядок сада, и кровь моя закипела, когда я увидел, что на него напали эти мраморные чудища.
У меня есть крупнокалиберный револьвер и мощные пули. Он шесть раз рявкнул в ночной тиши, и видение рассеялось. Но утром газон мой был истерзан, лиственница вырвана с корнем, ели разбиты в щепки, а весь сад усеивали обломки розового гранита.
Кроме того, мне пришлось унижаться, чтобы мой сосед Хигби не подал жалобу за ночной шум.
***
Как-то я заметил Пиффи. На нем был новый плащ и широкополая шляпа. Я бросился к нему, но он ужом скользнул в толпе и исчез за углом, а меня едва не сшиб проезжающий кеб.
Демон!.. Я понял, откуда на него внезапно свалилось богатство, — он соблазнился предложением отвратительного человечка с голым черепом и оставил меня в качестве жертвы таинственному мерзавцу и его сообщникам.
Я забыл о прелестях дома, отправился на поиски моего неверного приятеля и во второй раз заметил его, когда он входил в кондитерскую на Беттерси-род. Я схватил его за край плаща.
Одежда разорвалась с сухим треском, в моих руках остался огромный лоскут, но Пиффи исчез, и я больше никогда не видел его.
***
Однажды, в канун Нового года, когда я собирался опустить шторы, то заметил в полумраке вечера, как над изгородью сада промелькнул тонкий предмет, — я узнал страшный серп. Он время от времени задевал черепицы конька и вдруг растаял.
Через мгновение из-за изгороди на меня глянуло сумрачное лицо — то был бронзовый истукан.
И тут я увидел его глаза — два огромных глаза цвета жидкого янтаря, два хищных зрачка, сверливших ночь.
***
Все кончено.
Он в доме.
Дверь разлетелась в куски, как от удара быка, кирпичи обвалились.
Ступеньки лестницы застонали и полопались, как сухостой. Вдруг шум прекратился — в доме воцарился странный и ужасный покой.
Что это? Клик… клак… клик… клак… Железо, ударяющееся о камень…
…О! он затачивает свой серп…
1943 

© Перевод А.Григорьева, 2003.

Ширли Джексон
Лотерея

Утро 27 июня выдалось ясным и солнечным. Лето было в разгаре, вовсю цвели цветы, ярко зеленела трава. Около десяти часов жители деревни начали собираться на площади между почтой и банком. В некоторых городах жило столько людей, что лотерея занимала целых два дня, и приходилось начинать ее 20-го, но здесь, где число жителей не превышало трехсот, лотерея длилась не больше двух часов. Она начиналась в десять утра, и уже в двенадцать люди могли вернуться домой к обеду.
Первыми, конечно, явились дети. Школа совсем недавно закрылась на каникулы, и большинство из них еще не привыкли к свободе. Собираясь вместе, они какое-то время вели себя тихо, прежде чем затеять шумную игру; разговор еще шел об учебе и учителях, о книжках и наказаниях. Бобби Мартин уже успел набить полные карманы камней, и другие мальчишки последовали его примеру, выбирая камни покруглей и поглаже. Бобби, Гарри Джонс и Дик Делакруа — здесь его фамилию произносили как “Деллакрой” — сложили в углу площади целую кучу камней и теперь охраняли ее от набегов других мальчишек. Девочки стояли в сторонке и говорили о своих делах, бросая на мальчиков взгляды через плечо. Самые маленькие возились в пыли или цеплялись за руки старших братьев и сестер.
Вскоре начали собираться мужчины; они выискивали взглядом своих детей, заводя разговор об урожае и дожде, тракторах и налогах. Они держались вместе, вдали от груды камней в углу, негромко шутили и улыбались, но не смеялись. Немного погодя появились и женщины в линялых платьях и кофтах. Обменявшись приветствиями друг с другом и малость посплетничав, они подходили к своим мужьям и собирали детей, которые шли очень неохотно — многих приходилось звать по четыре–пять раз. Бобби Мартин вырвался из рук матери и с хохотом побежал обратно к камням. Отец прикрикнул на него, и Бобби поспешил на свое место — между отцом и старшим братом.
Лотерею, так же как кадриль, собрания молодежного клуба и праздничную программу Хэллоуина, проводил мистер Саммерс, находивший силы и время для общественной работы. Это был круглолицый весельчак, торговавший углем, и люди жалели его за бездетность и еще за то, что у него была сварливая жена. Когда он появился на площади с черным деревянным ящиком, по толпе пробежал ропот. Он помахал собравшимся со словами: “Простите, друзья, немного запоздал”. Мистер Грейвз, почтмейстер, следовал за ним с трехногим табуретом в руках; табурет был установлен в центре площади, и мистер Саммерс водрузил на него черный ящик Люди подались назад, оставляя свободное пространство между собой и табуретом. Когда мистер Саммерс спросил: “Не желает ли кто помочь?” — наступила заминка, а потом вышли сразу двое — мистер Мартин и его старший сын Бакстер. Они удерживали на табуретке черный ящик, пока мистер Саммерс перемешивал билеты.
Все первоначальные лотерейные принадлежности были давно утеряны, и ящик, стоявший сейчас на табурете, вошел в употребление еще до рождения старика Уорнера, самого старого жителя деревни. Мистер Саммерс часто заговаривал о том, чтобы сделать новый ящик, но никто не хотел нарушать традиции, даже в такой малости. Говорили, что этот ящик был сделан из каких-то частей предыдущего, того, что изготовили самые первые поселенцы деревни. Каждый год после лотереи мистер Саммерс снова заводил речь о новом ящике, и каждый раз эти разговоры оставались без последствий. Ящик между тем приходил во все более плачевное состояние; теперь он был уже не совсем черным, поскольку с одной стороны откололся кусок и виднелось дерево; в других местах краска поблекла или оказалась чем-то запачкана.
Мистер Мартин и его старший сын, Бакстер, крепко удерживали ящик на табурете, пока мистер Саммерс со всей тщательностью перемешивал в нем билеты. Поскольку многое в этом ритуале оказалось забытым или искаженным, мистер Саммерс заменил щепки, которыми пользовались многие поколения людей, на бумажные билетики. Щепки, как доказывал мистер Саммерс, годились, пока деревня была маленькой, но теперь, когда население превысило триста человек и продолжало расти, нужно было использовать что-то другое, что легче помещалось бы в черном ящике. Вечером перед лотереей мистер Саммерс и мистер Грейвз резали бумагу и складывали билетики в ящик, который затем запирался в сейфе угольной компании, чтобы утром мистер Саммерс мог вынести его на площадь. Все остальное время ящик хранился то там, то сям; один год он лежал в сарае мистера Грейвза, другой — путался под ногами на почте, третий — красовался на полке в бакалейной лавке Мартина.
Прежде чем мистер Саммерс мог объявить лотерею открытой, нужно было сделать несколько важных дел. Во-первых, составить списки глав семейств и глав домов в каждой семье, и посемейные списки членов каждого дома. Затем почтмейстеру предстояло привести мистера Саммерса к присяге как распорядителя лотереи. Некоторые смутно помнили, что распорядитель пел перед началом какой-то гимн, механически повторявшийся год от года. Одни говорили, что при этом он должен был стоять по стойке смирно, другие утверждали, что он, напротив, расхаживал среди собравшихся. В любом случае, эта часть ритуала давно забылась. Было еще ритуальное приветствие, которым распорядитель встречал каждого, кто подходил за своей щепкой, но и этот обычай со временем упростился, и теперь требовалось лишь обменяться с каждым парой слов. Мистер Саммерс как нельзя лучше подходил для этой роли. На нем была белая рубашка и голубые джинсы, одна рука небрежно покоилась на ящике с билетами, он что-то говорил мистеру Грейвзу и Мартинам, всем видом выражая значительность и достоинство.
Когда мистер Саммерс наконец закончил говорить и повернулся к собравшимся, на площади появилась миссис Хатчинсон в кофте, наброшенной на плечи. Она кое-как протиснулась в заднюю часть толпы.
— Совсем из головы вылетело, — шепнула она миссис Делакруа, стоявшей рядом, и обе тихо засмеялись. — Я-то думала, мой старик во дворе, поленницу укладывает, — продолжала миссис Хатчинсон, — а потом гляжу, детей нет, тут-то и вспомнила, что сегодня двадцать седьмое и надо спешить.
Она вытерла руки о передник, а миссис Делакруа сказала:
— Ты как раз вовремя. Они все еще болтают.
Миссис Хатчинсон вытянула шею поверх голов и отыскала в толпе мужа и детей, стоящих впереди. Она тронула за руку миссис Делакруа в знак прощания и стала пробираться к своим. Люди расступались, пропуская ее вперед; двое или трое отпустили добродушные замечания: “Вот и наша миссис Хатчинсон” или “Билл, она все-таки пришла”. Наконец миссис Хатчинсон добралась до мужа, и мистер Саммерс весело сказал ей:
— Мы уж думали начинать без тебя, Тэсси.
Миссис Хатчинсон улыбнулась в ответ:
— Ты же не хочешь, чтобы я оставила посуду немытой, Джо?
По толпе пробежал негромкий смешок, потом люди отвлеклись от миссис Хатчинсон и снова повернулись к мистеру Саммерсу.
— Ладно, — добавил он уже серьезно, — давайте начинать, поскорее покончим с этим и вернемся каждый к своим делам. Все здесь?
— Данбар! — выкрикнули сразу несколько человек. — Данбар. Данбар.
Мистер Саммерс посмотрел в список
— Клайд Данбар, точно. Он сломал ногу, не так ли? Кто тянет за него?
— Я, наверно, — ответила женщина, и мистер Саммерс повернулся в ее сторону.
— Жена за мужа, — сказал он. — Джейни, у тебя ведь взрослый сын, почему бы не тянуть ему?
Хотя мистер Саммерс, как и вся деревня, хорошо знал ответ, задавать такие вопросы было обязанностью распорядителя лотереи.
— Хорасу еще только шестнадцать, — с сожалением ответила женщина, — придется уж мне сыграть за старика.
— Ага, — сказал мистер Саммерс, делая пометку в списке. — Молодой Уотсон в этому году играет?
— Я здесь. — Высокий парень в толпе поднял руку. — За себя и за мать. — Он смущенно моргал, вобрав голову в плечи. Несколько человек одобрительно проговорили что-то вроде: “Молодчина, Джек, настоящий мужчина вырос, опора матери”.
— Ну ладно, — сказал Саммерс, — значит, все тут. Старик Уорнер пришел?
— Здесь, — раздался голос. Мистер Саммерс кивнул.
Наступила внезапная тишина, когда он прокашлялся и посмотрел в список
— Все готовы? Я читаю фамилии — сперва главы семейств, — главный выходит и тянет из ящика бумажку. Разворачивать и смотреть нельзя, пока все не вытянули. Все ясно?
Люди играли уже столько раз, что слушали правила вполуха; большинство стояло молча, облизывая губы и не глядя по сторонам. Мистер Саммерс высоко поднял руку и сказал: “Адаме”. От толпы отделился человек и вышел вперед.
— Привет, Стив, — сказал мистер Саммерс, и мистер Адаме ответил: “Привет, Джо”.
Они нервно, невесело улыбнулись друг другу. Затем мистер Адаме протянул руку к черному ящику и вытащил бумажку. Тут же он поспешил на свое место, крепко зажав ее краешек, и встал чуть в отдалении от своих родственников, стараясь не глядеть на руку.
— Аллен, — сказал мистер Саммерс. — Андерсон… Бентам.
— Как летит время между этими лотереями, — сказала миссис Делакруа, обращаясь к миссис Грейвз в заднем ряду. — Кажется, только на прошлой неделе играли.
— И оглянуться не успели, — сказала миссис Грейвз.
— Кларк… Деллакрой.
— Мой старик пошел, — сказала миссис Делакруа. Она, затаив дыхание, следила, как ее муж возвращается на свое место.
— Данбар, — сказал мистер Саммерс. Миссис Данбар твердым шагом подошла к ящику. Женщины заговорили: “Давай, Джейни”, “Вот и Джейни пошла”.
— Мы следующие, — сказала миссис Грейвз. Она смотрела, как мистер Грейвз обошел ящик со стороны, с серьезным видом приветствовал мистера Саммерса и вытащил билет. Теперь многие мужчины держали в больших руках эти маленькие свернутые билетики, нервно теребя их. Миссис Данбар стояла вместе со своими двумя сыновьями и тоже держала в руках билет.
— Харберт… Хатчинсон.
— Ну, давай, Билл, — сказала миссис Хатчинсон, и люди вокруг рассмеялись.
— Джонс.
— Говорят, — сказал мистер Адаме старику Уорнеру, стоявшему рядом, — что в северном поселке собираются отменять лотерею.
Старик Уорнер в ответ только хмыкнул.
— Они просто придурки, — ответил он. — Молодых послушать, так все им плохо. Этак скоро все в пещеры вернутся, работать никто не будет — не хочется, мол. Раньше пословица была: “После лотереи и зерно созреет”. Если их послушать, так скоро все будут желуди жрать, как свиньи. Лотерея была всегда, — добавил он с раздражением. — Хватит и того, что этот сопляк Джо Саммерс со всеми перешучивается.
— В некоторых местах уже нет никакой лотереи, — сказал мистер Адаме.
— Ничего хорошего от этого не ждите, — твердо сказал старик Уорнер. — Одно слово — молодые придурки.
— Мартин. — И Бобби Мартин посмотрел вслед своему отцу. — Овердайк… Перси.
— Хоть бы они поторопились, — сказала миссис Данбар своему старшему сыну. — Хоть бы поторопились.
— Уже почти все, — ответил тот.
— Сразу побежишь и расскажешь отцу, — велела миссис Данбар.
Мистер Саммерс назвал свою собственную фамилию, выступил вперед и достал из ящика билет. Затем вызвал следующего:
— Уорнер.
—Семьдесят семь лет уже играю, — бормотал старик Уорнер, проходя сквозь толпу. — Семьдесят седьмой раз.
— Уотсон.
Высокий парень неуклюже пробирался вперед. Кто-то подбодрил его: “Не волнуйся, Джек”, а мистер Саммерс сказал: “Ничего, сынок, не спеши”.
— Цанини.
Затем наступила долгая пауза, никто не дышал; наконец мистер Саммерс, держа свой билет в поднятой руке, сказал: “Ну, друзья, пора”. Еще немного люди простояли без движения, затем разом все билетики оказались развернуты. Все женщины заговорили разом: “Кто это? Кто? Кто? Уотсон? Данбар?”. Потом раздались голоса: “Это Хатчинсон. Это Билл, Билл Хатчинсон”.
— Беги, расскажи отцу, — шепнула миссис Данбар своему старшему сыну.
Люди стали искать семью Хатчинсонов. Билл Хатчинсон стоял неподвижно, глядя на бумажку в руке. Вдруг Тэсси Хатчинсон крикнула мистеру Саммерсу:
— Вы не дали ему времени, чтобы выбрать как следует. Я видела. Это нечестно!
— Перестань, Тэсси, — сказала ей миссис Делакруа, и миссис Грейвз добавила:
— У всех нас шансы равны.
— Замолчи, Тэсси, — сказал ей Билл Хатчинсон.
— Что ж, с этим мы управились быстро, — сказал мистер Саммерс. — Давайте теперь все закончим. — Он опять заглянул в свой список — Билл, ты теперь тянешь за всех Хатчинсонов. Кто у вас еще в семье?
— Еще Дон и Ева! — закричала миссис Хатчинсон. — Пусть и °ни сыграют!
— Дочерей записывают в семью мужа, Тэсси, — успокаиваю-Ще проговорил мистер Саммерс. — Ты прекрасно это знаешь.
— Это нечестно! — ответила Тэсси.
— Нет, Джо, — с сожалением в голосе сказал Билл Хатчинсон. — Дочка замужем, она приписана к его семье, что тут спорить, больше нет никого, кроме малышей.
— Так что у вас один дом, одно семейство. Правильно?
— Правильно, — сказал Билл Хатчинсон.
— Сколько у вас детей, Билл? — спросил мистер Саммерс уже официальным тоном.
— Трое, — ответил тот. — Билл-младший, Нэнси и маленький Дэйв. И еще мы с Тэсси.
— Отлично, — произнес мистер Саммерс. — Гарри, у вас их билеты?
Мистер Грейвз кивнул и показал полоски бумаги.
— Положите их в ящик, — сказал мистер Саммерс. — Возьмите билет у Билла.
— Я думаю, нужно начать сначала, — сказала миссис Хатчинсон так спокойно, как только могла. — Это нечестно. Вы ему не дали выбрать билет как следует. Все же видели.
Мистер Грейвз выбрал пять билетиков и положил их в ящик, а все остальные бросил на землю, где ветер быстро подхватил их и унес прочь.
— Да послушайте же, — обращалась миссис Хатчинсон к людям вокруг.
— Готов, Билл? — спросил мистер Саммерс, и Билл Хатчинсон, бросив быстрый взгляд на жену и детей, кивнул.
— Главное — взять билеты и не разворачивать их, пока не вытянут все, — сказал мистер Саммерс. — Гарри, помоги маленькому Дэйву.
Мистер Грейвз взял за руку малыша, который охотно подошел к ящику.
— Достань билетик из ящика, — сказал мистер Саммерс. Дэйв, весело засмеявшись, сунул руку в ящик. — Один, только один. Гарри, подержи пока.
Мистер Грейвз взял сложенный билет из кулачка Дэйва, который с любопытством смотрел на все происходящее.
— Теперь Нэнси, — сказал мистер Саммерс. Нэнси было двенадцать лет. Ее школьные подружки следили за ней, затаив дыхание. На ходу поправляя юбку, она вышла вперед и одним легким движением достала билетик
— Билл-младший, — сказал мистер Саммерс. Краснолицый неуклюжий Билли едва не опрокинул ящик, пока доставал билет.
— Тэсси, — сказал мистер Саммерс. Она немного помедлила, с вызовом оглядываясь по сторонам, затем сжала губы и вышла вперед. Вытащив свой билет, она завела руки за спину.
— Билл, — сказал мистер Саммерс. Билл Хатчинсон долго шарил в ящике и наконец вытащил свой билет.
Толпа молчала. Какая-то девочка прошептала: “Только бы не Нэнси”, и этот шепот услышали все стоявшие на площади.
— Не так это все должно быть, — сказал старик Уорнер. — Люди уже не те, что раньше.
— Что ж, — сказал мистер Саммерс, — разворачивайте билеты. Гарри, разверни билет Дэйва.
Мистер Грейвз развернул бумажку. Толпа разом вздохнула, когда он поднял ее и все увидели, что она пуста. В то же время Нэнси и Билл-младший развернули свои билетики, счастливо рассмеялись и, повернувшись к толпе, подняли их над головой.
— Тэсси, — сказал мистер Саммерс. Через некоторое время он перевел взгляд на Билла Хатчинсона, и тот развернул свой билет. Пусто.
— Это Тэсси, — сказал мистер Саммерс приглушенным голосом. — Билл, покажи нам ее билет.
Билл Хатчинсон подошел к жене и выхватил билетик из ее рук. На нем был черный значок, который мистер Саммерс накануне вечером нарисовал мягким карандашом в офисе угольной компании. Билл Хатчинсон поднял билет над головой, и толпа пришла в движение.
— Ладно, люди, — сказал мистер Саммерс, — давайте поскорей закончим.
Жители деревни позабыли ритуал и лишились настоящего черного ящика, зато они хорошо помнили про камни. Груда их, собранная мальчишками, лежала на земле, и ее усеивали белые обрывки билетов. Миссис Делакруа выбрала такой большой камень, что его приходилось держать обеими руками.
— Ну, давай, — сказала она миссис Данбар. — Не медли.
Миссис Данбар набрала пригоршню маленьких камешков и, задыхаясь, ответила:
— Не могу так быстро. Иди первая, я потом догоню.
Дети уже держали камни в руках. Кто-то дал несколько голышей маленькому Дэйву Хатчинсону.
Тэсси Хатчинсон оказалась теперь в центре пустого пространства и протягивала руки навстречу идущей на нее толпе. “Это нечестно”, — снова сказала она. Небольшой камень попал ей в голову.
— Давайте, давайте, чего стоите! — прикрикнул старик Уорнер. Впереди односельчан шел Стив Адамс, рядом с ним миссис Грейвз.
— Это нечестно, неправильно! — завопила миссис Хатчинсон, и тут полетели камни.
1948 

© Перевод В.Эрлихмана, 2003.

Жан Рэй
Здравствуйте, мистер Джонс

Жил одно время в Сингапуре голландский доктор, который, как сам утверждал, резал живых собак в интересах науки.
Воровал этих собак для него его слуга-китаец Кон Пу.
Однажды утром этого китаезу нашли удавленным у Тигровых Ворот, нос и уши его были объедены крысами.
Ключа от лаборатории господина в его кармане уже не было, ибо он покоился в моем!
Благодаря ключу, я в тот же день оказался перед голландским врачом в то мгновение, когда он склонился над связанной собачонкой, которую только что замучил до смерти.
— Докторишка, — сказал я, направив свой “Смит и Вессон” ему в брюхо, — ты последуешь за бедным животным. В моем револьвере свинцовые пули, и я их слегка надрезал, чтобы они проделывали дыры пошире в телах людишек. Будешь издыхать часа два или три, и тебе будет очень плохо.
Он хотел закричать, но я уже продырявил ему пупок
Я слышал его вой, даже находясь в конце улицы, и радовался ему.
Вечером в европейском квартале, когда я собирался войти в “Отель дез Энд”, ко мне подошел очень тощий человек с сияющими, как луны, глазами.
По оранжевому одеянию я узнал отшельника из лесного ламаистского монастыря и с почтением приветствовал его.
— Сын мой, — произнес он, — наша религия запрещает нам отнимать жизнь у живых существ. Однако вы совершили акт правосудия, и палач наших друзей-животных испустил дух в ужасных учениях, хотя они и несравнимы с вечными муками, на которые его в данное мгновение осуждает Хозяин Жизни.
Я склонился в поклоне перед мудрецом и сказал, что счастлив слышать его. Я был в волнении, поскольку лунная ясность его глаз проникала в самую суть моей мысли.
— Сын мой, — продолжил он, — мне кажется, вы желаете увидеть ЕГО, встретиться с НИМ.
У меня едва хватило сил на ответ.
— Да, отец мой.
Он протянул мне клочок рисовой бумаги.
— Вот его адрес. Начиная с этого мгновения он ждет вас.
Лама растворился в ночной тьме, пронизанной огоньками светлячков, и я прочел: “Мистер Джонс, эсквайр. Стерндейл-стрит 33, Лондон”.
***
Стерндейл-стрит находится в Хаммерсмите и прячется в сплетении густо населенных улиц и тупиков.
Дом номер 33 был зажат между двумя высокими и узкими зданиями и походил на зябкого ребенка, впрочем, окруженного заботой.
Дверь открылась, как только хрустальным смехом залился звонкий колокольчик.
— Я ждал вас. Я — мистер Джонс.
Джентльмен с добрым и располагающим выражением лица ввел меня в прихожую, отделанную плиткой, как голландская кухня, где пахнет чистотой и вареньями.
Дверь в гостиную была открыта — там играл сполохами веселый и гостеприимный огонь. Мой взгляд сразу же отметил удобные кресла и дубовый стол, где нас ждали трубки и бутылки.
Мистер Джонс набил трубку и жестом пригласил меня последовать его примеру.
— Голландский табак, — сказал он. И хитро подмигнув, добавил: — Контрабандный!
На нем был синий жакет и широкий галстук в красный горошек — мужчина из добрых времен королевы Виктории. Его серые глаза с золотыми блестками смеялись, а светлая бородка подрагивала, будто под лаской ветерка.
“Где я мог его видеть?” — спросил я сам себя. И тут же воскликнул:
— Диккенс! Чарльз Диккенс!
Он поклонился, глаза его смеялись…
— Я очень люблю Диккенса, — сказал он. — Книги его для меня словно молитвенник Когда вы пришли, я перечитывал “Николаса Никльби”. Ту сцену, когда он, мучимый голодом, принимает приглашение отведать за столом почтенного мистера Краммла пудинг с говяжьим филе. Пудинг с говяжьим филе очень вкусен, и вы насладитесь им у Эрроусмитов.
Мы несколько минут курили в полном молчании.
— Итак, вы станете мистером Джонсом, — сказал хозяин дома, хотя и не задал ни единого вопроса. — Довольно… давно, прошу прощения за неточность и истинность этого выражения, давно, как говорят те, кто считает время, кто-то другой поступил также. Он не смог справиться со скукой и, чтобы победить ее, попытался слиться с мудростью Мира, желая творить… скажем, чудеса, хотя и этот термин не точен. Мне пришлось вернуться…
И тут я заметил, что кольца дыма, которые пускал к потолку мистер Джонс, были плотнее, чем очертания его лица.
Бородка расплылась дымком; глаза погасли, хотя улыбка еще оставалась.
Еще несколько секунд улыбка продолжала лучиться радостью — я подумал о чеширском коте из “Алисы в Стране Чудес”.
Я остался наедине с креслами, трубками, контрабандным табаком и бутылками.
Я налил себе стаканчик зеленого шартреза.
Напиток монахов… Ах!.. Я засмеялся — удовольствие от выпитого стало вдвое большим.
***
В зеркалах отражался не образ Диккенса, а мой привычный облик
Однако домработница, которая орудует метлой на Стерн-дейл-стрит, начинает свой день с любезных слов: “Здравствуйте, мистер Джонс” — и, похоже, не замечает, что произошла замена личностей или облика.
Я в ладах с ней, разговор с этой особой таит множество неожиданностей. Она очень злится на королев и принцесс.
— Негодяйки, мне хотелось бы видеть их в аду! — повторяет она.
И предрекает им муки, самыми оригинальными из которых является вечно раскаленный добела кол.
— Если бы я могла подсказать это дьяволу! — вздыхает она.
Каждый вторник мои соседи Эрроусмиты шумно встречают меня: “Здравствуйте, мистер Джонс!” — и на ужин я наслаждаюсь пудингом с говяжьим филе. Он так хорош, что я неизменно прошу вторую порцию.
Лавочник с Болингброк-род, у которого я покупаю голландский табак, неизменно повторяет и подмигивает с понимающим видом:
— Здравствуйте, мистер Джонс. Сегодня у меня самый лучший, но на будущей неделе он может немного подорожать…
По вечерам в “Мелроз Клаб” я сражаюсь в шашки с доктором тирром, а время от времени сажусь за партию в криббедж с полковником Мэддоном…
И далеко не всегда выигрываю…
***
Как говорится в одной французской песне, несколько месяцев бывшей в моде, “могущество мое огромно”.
Конечно, я мог бы обрушить Гималаи на землю Англии и стереть с лица земли Кент, Суррей, Миддлсекс и прочие графства. Мог бы разрезать солнце напополам и луну на четвертушки.
Но я даже не думаю о подобных детских шалостях.
Я знаю, что я дьявол, и этого мне достаточно.
1959 

© Перевод А.Григорьева, 2003.

Роберт Блох
Психо

1

Он услышал шум, и страх, словно разряд тока, пронесся по телу. Звук был глухой, как будто кто-то стучал по оконному стеклу.
Норман Бейтс судорожно поднял голову, привстал, и книга выскользнула из рук, ударившись о тучные ляжки. Затем он осознал, что это просто вечерний дождь, просто дождевые капли, стучащие по окну гостиной.
Норман не заметил, как начался дождь и наступили сумерки. Однако в комнате стало довольно темно, и он потянулся к лампе, прежде чем продолжить чтение.
Это была старая настольная лампа, принадлежащая к распространенному когда-то типу, с разрисованным стеклянным абажуром и бисерной бахромой. Она стояла в гостиной с незапамятных времен, и Мама наотрез отказалась избавиться от нее. Да Норман на самом деле и не хотел этого: он прожил здесь все свои сорок лет, и в старых, привычных вещах, окружавших его с детства, было что-то приятное, успокаивающее. Здесь, внутри дома, жизнь текла по установленному некогда порядку, все перемены происходили там, за окном. И по большей части в этих переменах для него таилось что-то угрожающее.
Например, представим себе, что он решил бы выйти на улицу. Сейчас он, возможно, стоял бы посередине пустынной дороги или даже в болоте, где его застал бы дождь, и что тогда? Он бы промок до костей, пришлось бы пробираться домой в полной темноте. От этого можно простудиться и умереть, да и кто уходит из дому, когда уже стемнело? Насколько приятнее сидеть здесь, в гостиной, при свете лампы, с хорошей книгой, чтобы скоротать время.
Свет падал на его жирные щеки, отражался в стеклах очков и заставлял блестеть розовую кожу под редеющими прядями волос песочного цвета, когда он склонился над книгой, чтобы продолжить чтение.
Такая увлекательная книга — неудивительно, что время пролетело незаметно. “Королевство инков”, сочинение Виктора В. фон Хагена, никогда раньше Норману не приходилось встречать такого обилия интереснейших фактов. Например, вот это — описание “качуа”, победного танца воинов: они образовывали огромный круг, извиваясь и двигаясь словно змеи. Он углубился в чтение: “Ритм для этого танца отбивали на том, что некогда было телом вражеского воина, — с него сдиралась кожа, живот надувался, так что он превращался в барабан, а все тело играло роль резонатора, причем звуки исходили из открытого рта: необычный, но вполне эффективный метод”.
Норман улыбнулся, потом позволил себе расслабиться и поежился, словно зритель, созерцающий страшную сцену в фильме. НЕОБЫЧНЫЙ, НО ВПОЛНЕ ЭФФЕКТИВНЫЙ МЕТОД — да, так оно наверняка и было! Только представьте себе: содрать с человека, возможно, еще живого, кожу, а потом надуть живот и бить по нему, словно в барабан! Интересно, как именно они это делали, как обрабатывали и сохраняли плоть мертвеца, чтобы предотвратить разложение? И еще, каким складом мышления надо обладать, чтобы вообще дойти до такой идеи?
Не самая аппетитная тема, но стоило только Норману прикрыть глаза, и эта сцена возникла перед ним так ясно, как будто он ее видел: ритмичное движение обнаженных, раскрашенных тел воинов, извивающихся, раскачивающихся в такт под безжалостным, словно выжженным небом, и старуха, скорчившаяся перед ними, отбивающая бесконечный ритм на раздутом, выпяченном животе трупа. Искаженный в гримасе рот широко раскрыт, очевидно, с помощью костяных распорок; звуки доносятся оттуда. Мерный гул от ударов по раздутой плоти, идущий из сморщенных внутренностей, пробивающий себе путь по горлу и вырывающийся, словно глухие стоны, из глотки мертвеца.
На какое-то мгновение Норману даже показалось, что он слышит эти звуки. Потом он вспомнил, что шум дождя тоже образует ритм. А также шаги…
Он, конечно, почувствовал, что она здесь, даже не слыша ее шагов: привычка так обострила все его чувства, что он просто знал, когда Мама появлялась в комнате. Даже не видя ее, он знал, что она стоит рядом.
Сейчас Норман и в самом деле не видел ее; не поднимая головы, он сделал вид, будто продолжает чтение. Мама спала у себя в комнате, и он прекрасно знал, какой раздражительной она бывает, когда только проснется. Лучше сидеть тихонько и надеяться, что сегодня на нее не найдет.
— Норман, ты знаешь, который час?
Он вздохнул и захлопнул книгу. Теперь ясно, что придется трудно: сам вопрос был предлогом для начала придирок. В холле стояли дедушкины часы, так что по пути сюда Мама легко могла узнать время.
И все же спорить из-за этого не стоит. Норман бросил взгляд на ручные часы, затем улыбнулся.
— Пять с минутами, — произнес он. — Сказать по правде, я не думал, что сейчас так поздно. Я читал…
— Ты думаешь, я слепая? Я вижу, что ты делал. — Теперь она стояла у окна, следя за тем, как стучат по стеклу дождевые капли. — Я вижу и то, чего ты не сделал. Почему ты не зажег нашу вывеску, когда стемнело? И почему ты здесь, а не там, где следует, — не в конторе?
— Ну, понимаешь, начался такой жуткий ливень, и я подумал, что вряд ли кто-то здесь появится…
— Чепуха! Как раз в такое время можно заработать. Многие не боятся водить машину в дождливую погоду.
— Но вряд ли кто-нибудь заедет к нам. Все пользуются новым шоссе. — Норман осознал, что в голосе его появились горькие нотки, почувствовал, как горечь подкатывает к горлу, так что теперь он словно ощущал ее терпкий вкус, и сделал попытку сдержать себя. Слишком поздно: он должен извергнуть наружу все, что накопилось в душе.
— Я говорил тебе, что нам грозит, когда нас заранее предупредили об этом шоссе. Ты бы спокойно успела продать мотель до официального объявления о строительстве новой дороги. Мы могли купить там любой участок за гроши, да к тому же и ближе к Фервиллу. Сейчас у нас был бы новый мотель, новый дом, возможность заработать. Но ты меня не послушала. Ты никогда не слушаешь, что я говорю, правда? Только одно: “Я хочу”, “Я думаю”! Противно смотреть на тебя!
— Вот как, мой мальчик? — Голос Мамы был обманчиво мягким, но Норман знал, что за этим кроется. Потому что она произнесла слово “мальчик”. Ему уже сорок лет, а она называет его “мальчиком”; хуже того, она и ведет себя с ним как с маленьким мальчиком. Если бы только можно было не слушать! Но он слушал, он знал, что должен каждый раз выслушивать, что говорит Мама.
— Вот как, мальчик? — повторила Мама еще более мягким, вкрадчивым голосом. — Противно смотреть на меня, да? А вот я так не думаю. Нет, мальчик, дело не во мне. Тебе противно смотреть на себя. Вот она, подлинная причина, вот почему ты до сих пор сидишь здесь, на обочине никуда не ведущей дороги! Я ведь права, Норман? Все дело в том, что у тебя не хватает духу нормально жить. Всегда не хватало духу, не так ли, мальчик? Не хватило духу оставить дом, не хватило духу поискать и найти себе работу или уйти в армию, или даже найти подходящую девушку…
— Ты бы мне не позволила!
— Правильно, Норман. Я бы тебе не позволила. Но будь ты мужчиной хотя бы наполовину, ты поступил бы по-своему.
Как ему хотелось крикнуть ей прямо в лицо, что это не так. Но он не мог. Потому что все, что Мама сейчас говорила, он повторял сам себе снова и снова, год за годом. Потому что это была правда. Мама всегда устанавливала для него правила, но он вовсе не должен был вечно им подчиняться. Иногда матери считают детей своей собственностью, но не все дети позволяют им такое. Сколько в мире еще вдов и единственных сыновей; не все же они намертво связаны отношениями такого рода. Да, он виноват не меньше ее. Потому что у него никогда не хватало духу.
— Знаешь, ты ведь мог тогда настоять на своем, — говорила Мама. — Скажем, выбрался бы из дому, нашел для нас новое место, а потом объявил о продаже этого жилища. Но нет, ты только скулил. И я знаю причину. Дело в том, что тебе на самом деле не хотелось никуда переезжать. Ты не хотел уходить отсюда, а теперь ты уже не уйдешь, ты вечно будешь сидеть здесь. Ты НЕ МОЖЕШЬ покинуть дом, правда, Норман? Так же как не можешь стать взрослым.
Он не мог смотреть на Маму. Когда она начинала так говорить, Норман просто не мог на нее смотреть, вот и все. И куда бы он ни бросил взгляд, легче не становилось. Лампа с бисерной бахромой, старая неуклюжая мебель, из-за которой здесь было тесно, — все эти знакомые вещи, все вокруг внезапно стало ненавистным просто потому, что он все знал наизусть, как узник свою камеру. Он уперся взглядом в окно, но и это не помогало: за стеклом были дождь и ветер, и темнота. Норман знал, что там, за стенами Дома, для него тоже не будет спасения. Нигде не будет спасения, ничто не поможет скрыться от голоса, что пульсировал в голове, бил в уши, словно этот труп в книге — мерный рокот мертвеца.
Он вцепился в книгу, попытался сосредоточиться на чтении Может быть, если он не будет обращать внимания, притворится спокойным…
Нет, ничего не вышло.
— Посмотри на себя, — говорил ее голос. (А барабан все бил: бум, бум, бум, звуки вибрировали, вырываясь из распяленной глотки.) — Я знаю, почему ты не удосужился зажечь вывеску. И почему ты этим вечером даже не подошел к конторе, чтобы открыть ее. На самом деле ты не забыл. Ты просто не хочешь, чтобы кто-нибудь пришел; НАДЕЕШЬСЯ, что посетителей не будет.
— Ну хорошо, — пробормотал Норман. — Это верно. Я ненавижу обслуживать посетителей, всегда ненавидел.
— Но это не все, мальчик. (Вот оно, снова: “мальчик-мальчик-мальчик!” — бьет барабан, стонет мертвая плоть.) Ты ненавидишь ЛЮДЕЙ. Потому что на самом деле ты их боишься, верно? Так всегда было, еще с самого детства. Лишь бы прилипнуть поближе к лампе и читать. Что тридцать лет назад, что сейчас. Укрыться от всего, загородившись книжкой.
— Но ведь есть вещи и похуже! Ты сама постоянно твердила это! По крайней мере, я не мотался по разным местам и не нажил неприятностей. Разве так уж плохо заниматься саморазвитием?
— Саморазвитием? Ха! — Теперь она стояла за его спиной, возвышалась над ним, смотрела на него сверху. — Вот это, значит, называется саморазвитием! Не пытайся меня одурачить, мальчик Раньше не удавалось и теперь не удастся. Ладно бы изучал Библию или хотя бы пытался получить образование. Я прекрасно знаю, что ты там читаешь. Мусор. Даже хуже.
— Между прочим, это история цивилизации инков…
— Ну да, а как же. И конечно, тут полным-полно омерзительных подробностей о занятиях этих грязных дикарей. Как в той, про острова южных морей. Ага, ты думал про ЭТУ я не знала, да? Прятал ее у себя в комнате, как и все остальные непристойные мерзости, которыми ты тайком упивался…
— Психология — это не непристойная мерзость, Мама!
— Ах, он называет это психологией! Много ты знаешь о психологии! Никогда не забуду, как грязно ты говорил со мной в тот день, никогда! Подумать только, чтобы сын мог прийти и сказать такое собственной матери!
— Но я ведь только хотел объяснить тебе одну вещь. Про нас, наши отношения: это называется Эдипов комплекс, и я подумал, что, если мы попробуем спокойно обсудить нашу проблему, попытаемся разобраться, наша жизнь может измениться к лучшему.
— Измениться, мальчик? Ничего у нас не изменится. Прочитай хоть все книги в мире, каким ты был, таким навсегда и останешься. Мне не надо выслушивать эту грязную, непристойную ерунду, чтобы понять, что ты за человек. Господи, восьмилетний мальчишка и тот поймет. Да они и понимали все, твои детские приятели по играм, они знали, кто ты есть. МАМЕНЬКИН СЫНОК Так тебя тогда называли, так оно и было. Было, есть и будет — всегда. Выросший из детских штанишек, большой, толстый маменькин сынок!
Звуки били по ушам, оглушали: барабанная дробь слов, барабанный бой в груди. Во рту пересохло, и он судорожно закашлялся. Еще немного, и он заплачет. Норман потряс головой. Подумать только, неужели она до сих пор способна довести его до такого! Да, способна, она сейчас и доводит его и будет повторять это снова и снова, если только он не…
— Если только ты… и что дальше?
Господи, неужели она способна читать его мысли?
— Я знаю, о чем ты думаешь, Норман. Я все о тебе знаю, мальчик Больше, чем тебе хотелось бы. Я знаю и чего ты хочешь, о чем мечтаешь. “Я хочу убить ее”, — вот что ты сейчас думаешь, Норман? Но ты не можешь. Потому что у тебя не хватает духу. Из нас двоих жизненной энергией, силой обладаю я. Так было и так будет. Этой силы хватит на нас двоих. Вот почему тебе от меня никогда не избавиться, даже если ты действительно когда-нибудь захочешь. Но, конечно, в глубине души ты не хочешь этого. Я нужна тебе, мальчик Вот она, правда, верно?
Он все еще боялся, что не выдержит, и не смел повернуть голову и взглянуть на нее — только не сейчас, немного попозже.
“Во-первых, успокоиться, — повторял он себе. — Быть предельно спокойным. Не думать о том, что она говорит. Попытайся взглянуть на вещи трезво, попытайся вспомнить. ЭТО ПОЖИЛАЯ ЖЕНЩИНА, И С ГОЛОВОЙ У НЕЕ НЕ ВСЕ В ПОРЯДКЕ. ЕСЛИ БУДЕШЬ ДАЛЬШЕ СЛУШАТЬ ЕЕ ВОТ ТАК, У ТЕБЯ САМОГО В КОНЦЕ КОНЦОВ БУДЕТ С ГОЛОВОЙ НЕ ВСЕ В ПОРЯДКЕ. СКАЖИ, ЧТОБЫ ОНА ВОЗВРАТИЛАСЬ К СЕБЕ В КОМНАТУ И ЛОЖИЛАСЬ СПАТЬ. ТАМ ЕЕ МЕСТО. И ПУСТЬ ПОТОРАПЛИВАЕТСЯ, ПОТОМУ ЧТО, ЕСЛИ ОНА НЕ ПОСЛУШАЕТСЯ, НА ЭТОТ РАЗ ОН ПРИДУШИТ ЕЕ, ПРИДУШИТ ЕЕ СОБСТВЕННОЙ СЕРЕБРЯНОЙ ЦЕПОЧКОЙ…”
Он стал поворачиваться, уже готовый произнести эти слова, губы беззвучно шевелились. В этот момент раздался звонок.
Звонок был сигналом: он означал, что кто-то приехал и вызывает хозяина.
Даже не посмотрев, что делается за его спиной, Норман направился в холл, снял с вешалки плащ, открыл дверь и шагнул в темноту.

2

Дождь шел уже несколько минут, прежде чем она заметила это и включила дворники, а заодно фары; как-то неожиданно стало темно, и дорога впереди была трудноразличимой серой полосой между нависавшей с обеих сторон черной массой деревьев.
Деревья? Когда она проезжала по шоссе в последний раз, здесь как будто не было полосы деревьев. Это, конечно, было давно — прошлым летом, и она добралась до Фервилла ясным солнечным днем, бодрая и отдохнувшая. Теперь она измотана после восемнадцати часов непрерывной езды, но все-таки способна вспомнить дорогу и ощутить, что здесь что-то не так
ВСПОМНИТЬ — это слово точно разорвало пелену, застилавшую мозг. Теперь Мэри могла смутно припомнить, как примерно полчаса назад она несколько мгновений колебалась, доехав до развилки дороги. Так и есть — она повернула не в ту сторону. И вот теперь она едет неизвестно куда, льет этот жуткий дождь, вокруг кромешная тьма…
“НУ-КА, ДЕРЖИ СЕБЯ В РУКАХ! СЕЙЧАС НИКАК НЕЛЬЗЯ ВПАДАТЬ В ИСТЕРИКУ. ХУДШЕЕ УЖЕ ПОЗАДИ”.
“Это верно”, — сказала она себе. Худшее уже произошло. Вчера, во второй половине дня, когда она украла эти деньги.
Она стояла в кабинете мистера Ловери и видела, как Том Кэссиди извлек увесистую пачку зеленых банкнот и бросил ее на стол. Тридцать шесть денежных единиц с изображением тучного мужчины, похожего на торговца, еще восемь, на которых отпечатано лицо человека, походившего на владельца похоронного бюро. Но этот “торговец” на самом деле был Гровером Кливлендом, а “гробовых дел мастер” — Вильямом Мак-Кинли. Тридцать шесть тысячных купюр плюс восемь пятисотдолларовых банкнот — ровно сорок тысяч.
Том Кэссиди бросил их на стол, словно это были просто раскрашенные бумажки, и, небрежно раскладывая их веером, объявил, что решил заключить сделку и в качестве свадебного подарка дочери купить дом.
Мистер Ловери старался изобразить такое же равнодушие, подписывая документы, завершающие сделку. Но, как только старый Том Кэссиди вышел за дверь, мистер Ловери сразу оживился. Он собрал деньги, положил их в большой коричневый конверт и запечатал его. Мэри заметила, как при этом у него рожали руки.
— Вот, мисс Крейн, — сказал он, подавая ей конверт. — Занесите это в банк. Сейчас почти четыре, но я уверен, что Гилберт разрешит вам положить деньги.
Он остановился, внимательно посмотрел на нее:
— Что с вами, мисс Крейн, вам нехорошо?
Наверное, он заметил, как стали дрожать у нее руки, как только она взяла конверт. Неважно. Она в точности знала, что сейчас скажет, хотя, когда ее губы произносили эти слова, слушала сама себя с удивлением.
— Кажется, снова разболелась голова, мистер Ловери. Я как раз собиралась попросить разрешения уйти пораньше. Мы сейчас разбираемся с почтой и не сможем подготовить оставшиеся документы по сделке до понедельника.
Мистер Ловери улыбнулся. У него было хорошее настроение. Ну еще бы! Пять процентов от сорока тысяч составляют две тысячи долларов. Он мог себе позволить небольшой акт филантропии.
— Ну конечно, мисс Крейн. Только зайдите в банк, а потом отправляйтесь домой. Хотите, чтобы я подвез вас?
— Нет, спасибо. Доберусь сама. Немного отдыха…
— Да, это главное. Что ж, тогда до понедельника. Я всегда утверждал, что самое важное — это здоровье и покой.
Как же, черта-с-два: Ловери мог загнать себя до полусмерти из-за лишнего доллара и всегда был готов пожертвовать жизнью любого из своих служащих за добавочные пятьдесят центов. Но Мэри Крейн лучезарно улыбнулась ему и покинула шефа и свою работу навсегда. Прихватив с собой сорок тысяч долларов.
Не каждый день предоставляется такая возможность. Если откровенно, бывают люди, которым судьба не дает вообще никаких шансов. Мэри Крейн ждала своего двадцать семь лет.
Возможность поступить в колледж исчезла, когда отец попал под машину. Ей было семнадцать лет. Вместо этого Мэри в течение года посещала курсы секретарш, потом надо было содержать мать и Лилу, младшую сестру.
Возможность выйти замуж пропала после того, как Дейла Белтера забрали в армию. Ей было двадцать два. Его сразу отправили на Гавайи, вскоре в своих письмах он начал упоминать имя некой девушки, а потом письма перестали приходить. Когда она получила открытку с объявлением о его свадьбе, Мэри уже было все равно.
Кроме всего прочего, в это время уже была серьезно больна мама. Так продолжалось три года. Она умерла, когда Лила была в школе. Мэри хотела, чтобы сестра обязательно поступила в колледж, а там будь что будет, но теперь забота о них двоих лежала целиком на ее плечах. Весь день — работа в агентстве Ловери полночи — у постели матери. Ни на что другое времени не оставалось. Некогда было даже замечать, как проходят годы. Но очередной приступ доконал маму, она должна была устраивать похороны. Потом Лила бросила школу и пыталась найти работу, а она как-то раз посмотрела в зеркало и словно проснулась: вот это изможденное, осунувшееся лицо, глядящее на нее оттуда, — это была она, Мэри Крейн. Она чем-то ударила по стеклу, зеркало разбилось, но ей казалось, что она сама, ее жизнь рассыпается, превращаясь в тысячи сверкающих осколков.
Лила тогда вела себя просто замечательно, и даже мистер Ловери помог, устроив так, что их дом сразу же купили. Когда все было окончательно оформлено, у них на руках оказалось наличными примерно две тысячи долларов. Лила нашла работу в магазине, торгующем грампластинками, в нижней части города, и они сняли маленькую комнатку на двоих.
— Послушай, что я тебе скажу, ты должна отдохнуть, — заявила Лила. — У тебя будет настоящий, полноценный отпуск. Нет, не надо спорить! Девять лет ты нас содержала, теперь самое время стряхнуть с себя заботы, расслабиться. Ты должна куда-нибудь поехать. Вот, например, круиз на морском лайнере.
Так она оказалась на борту “Каледонии”, и уже через неделю плавания по Карибскому морю изможденное, осунувшееся лицо прежней Мэри больше не возникало перед ее глазами, когда она подходила к зеркалу в своей каюте. Она снова была молодой (“По крайней мере, выгляжу никак не старше двадцати двух”, — говорила она себе), но самое главное, она была влюблена.
Нет, это была не та безрассудная, неудержимая страсть, которую она испытывала когда-то к Дейлу Белтеру. Не было и романтических поцелуев при лунном свете, серебрящем волны, — всех этих голливудских сцен, сразу же встающих перед глазами, как только речь заходит о круизе в тропиках.
Сэм Лумис был на добрых десять лет старше, чем в свое время Дейл Белтер, и не очень-то ловко умел ухаживать, но Мэри любила его. Казалось, вот она, первая настоящая возможность устроить свою жизнь, которую предоставила ей судьба. Так ей казалось до тех пор, пока Сэм не решил объяснить ей свое положение.
— Понимаешь, — сказал он ей, — я сейчас вроде как красуюсь в чужой одежде. Видишь ли, этот магазин…
И он рассказал ей свою историю.
На севере, в маленьком городке Фервилл есть магазин, торгующий всем, что нужно в фермерском хозяйстве. Сэм работал там, помогая отцу. Подразумевалось, что дело потом перейдет к нему по наследству. Год назад отец умер, и тогда Сэму сообщили плохие новости.
Да, конечно, магазин переходит к нему. Плюс около двадцати тысяч отцовского долга. Дом, товары, даже страховка — все уходило в счет долга. Отец никогда не говорил Сэму, что частенько вкладывал деньги в другой вид бизнеса — играл на тотализаторе. Но так или иначе, у Сэма теперь оставалось только два варианта: объявить себя банкротом или попытаться выплатить долги.
Сэм выбрал второе.
— Это дело приносит прибыль, — объяснил он. — Я, конечно, не стану богачом, но если управлять магазином как следует, можно получать стабильную выручку в девять–десять тысяч в год. А если я смогу выставить приличный выбор разных машин для сельскохозяйственных работ, может, даже больше. Я выплатил уже четыре тысячи с лишним долга и думаю, что еще пара лет и я расплачусь со всеми полностью.
— Но я не понимаю, если ты столько должен, как ты можешь позволить себе этот круиз?
Сэм широко улыбнулся.
— Я выиграл соревнование. Ну да, кто больше всех получит выручки от продажи сельскохозяйственной техники; спонсором было отделение фирмы, которая ее производит. Я вовсе и не пытался выиграть эту поездку — просто вертелся, как мог, чтобы быстрее заплатить долги. Они меня уведомили, что я занял первое место в своем округе. Я пытался получить приз деньгами, но они ни в какую. Или круиз, или ничего. Что ж, этот месяц не будет напряженным, своему помощнику я доверяю. Я подумал, что отдохнуть за чужой счет тоже не так уж плохо. Вот так я оказался здесь. И встретил тебя. — Он невесело улыбнулся и вздохнул. — Да, если бы это был наш медовый месяц…
— Сэм, но что нам мешает? Я хочу сказать, мы можем… — Однако он снова тяжело вздохнул и покачал головой.
— Придется подождать с этим. Может, два-три года, пока я не расплачусь со всеми долгами.
— Я не хочу ждать! И наплевать мне на деньги. Я могла бы уйти из своего агентства, работать в магазине…
— И спать тоже в нем, как это приходится делать мне? — Он выдавил из себя улыбку, но лицо оставалось таким же безрадостным. — Да, я не шучу! Устроил себе гнездышко в задней комнате. Питаюсь в основном бобовыми консервами. У нас говорят, что я так трясусь над каждым центом, что переплюнул даже нашего банкира.
— Но к чему все это? — спросила она. — Я хочу сказать, если ты не будешь так себя ограничивать, то выплатишь долг на год-два позже, и все. А до тех пор…
— До тех пор я должен жить в Фервилле. Неплохой городишко. Но маленький. Там все всё друг о друге знают. Пока я вот так веду себя, я вызываю сочувствие и уважение. Они часто покупают мой товар, просто чтобы поддержать меня, — все знают мои проблемы и всем нравится, что я стараюсь изо всех сил, чтобы решить их. Отец, несмотря на то, как у нас все потом повернулось, пользовался хорошей репутацией. Важно, чтобы эта репутация сохранилась. Для меня и моего бизнеса. И для нас в будущем. Теперь-то это стало еще важнее, чем раньше. Разве ты не понимаешь?
— В будущем. — Мэри вздохнула. — Ты сказал, два–три года.
— Ничего не поделаешь. Понимаешь, когда мы поженимся, я хочу, чтобы у нас был приличный дом, хорошая обстановка. Для этого нужны деньги. По крайней мере возможность взять в кредит. Сейчас-то я постоянно оттягиваю расчеты с поставщиками — они это терпят, пока уверены, что все, что я заработаю, пойдет им в уплату долга. Тяжело и не очень-то приятно. Но я знаю, чего хочу добиться, и на меньшее не согласен. Тебе просто придется немного подождать, дорогая.
И она терпеливо ждала и больше не спорила с ним об этом. Но только после того, как ей стало ясно, что ни уговоры, ни другие способы убеждения не заставят его поступить иначе.
Так у них обстояли дела, когда круиз завершился. Прошел год с лишним. За это время абсолютно ничего не изменилось. Прошлым летом Мэри приезжала к нему, посмотрела на город, магазин, увидела, что в расчетной книжке появились новые записи: Сэм вернул еще пять тысяч долларов.
— Осталось всего-то одиннадцать тысяч, — гордо объявил он. — Справлюсь за два года, а может, и раньше.
ДВА ГОДА. Через два года ей будет двадцать девять. Она уже не может позволить себе устроить сцену, закатить истерику и гордо хлопнуть дверью, как какая-нибудь двадцатилетняя девица. Мэри отлично понимала, что особого выбора у нее нет. — вряд ли когда-нибудь она встретит еще одного Сэма Лумиса. Поэтому она улыбалась, понимающе кивала и отправилась домой, корпеть над бумагами в агентстве Ловери.
И опять каждый день, приходя на работу, она видела, как старина Ловери получает свои пять процентов за посредничество. Видела, как он скупал ненадежные накладные и добивался, чтобы прежних владельцев лишали права выкупа, как, ловко выбрав подходящий момент, предлагал немыслимо низкие цены людям, отчаянно нуждающимся в наличных, а потом зарабатывал хорошие деньги, легко и быстро сбывая их имущество. Люди продают и покупают каждый день, а Ловери просто стоял в середине и получал от обеих сторон свои пять процентов только за то, что сводил покупателя и продавца. Это все, что он делал полезного в жизни. И тем не менее он был богат. ЕМУ-то не пришлось бы гнуть спину два года, чтобы выплатить одиннадцатитысячный долг. Ловери иногда зарабатывал такую сумму всего за пару месяцев.
Мэри ненавидела его, как ненавидела многих продавцов и покупателей, приходящих в агентство, потому что они тоже были богатыми. Том Кэссиди был, пожалуй, хуже всех — крупный делец, купавшийся в деньгах, которые ему выплачивали за аренду нефтеносных участков. Он ни в чем не нуждался, но постоянно лез в сделки с недвижимостью, выискивал, нет ли поблизости охваченных страхом, несчастных людей, чтобы можно было воспользоваться их бедой. Дешево купить — дорого продать… Он хватался за любую возможность выжать лишний доллар.
Он мог запросто выложить сорок тысяч наличными на свадебный подарок дочери. И так же просто положить на стол Мэри Крейн стодолларовую бумажку; это случилось примерно полгода назад — предложил “проехаться с ним в Даллас” на уикенд.
Все было проделано так быстро, с такой спокойной, непринужденной наглостью, что она просто не успела как следует рассердиться. Затем вошел мистер Ловери, и инцидент был исчерпан. Она ни разу, ни при людях, ни с глазу на глаз, не высказала Кэссиди, что она думает насчет его предложения, а он ни разу не повторил его. Но она ничего не забыла. При всем желании Мэри не могла бы забыть слюнявой плотоядной улыбки на жирном лице старика.
Она также никогда не забывала, что мир принадлежит таким вот томам кэссиди. Они владели всем, они назначали цены. Сорок тысяч — за свадебный подарок; сто долларов, небрежно брошенных перед ней, — за право трехдневного владения телом Мэри Крейн.
ВОТ Я И ВЗЯЛА СОРОК ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ…
Как в старом анекдоте, но то, что произошло, никак не похоже на шутку. Она на самом деле взяла деньги, а подсознательно грезила о такой возможности очень, очень давно. И сейчас все как бы встало на свои места, словно она осуществила первую часть давно разработанного плана.
Сегодня пятница, вечер последнего рабочего дня недели. Банки завтра будут закрыты, а значит, Ловери начнет выяснять, куда делись деньги, только в понедельник, когда она не явится на работу в его агентство.
К тому же сестры дома не будет, рано утром она уехала в Даллас: теперь Лила ведала закупкой новых пластинок для своего магазина. Она тоже не появится до понедельника.
Мэри отправилась прямо домой и собрала свои вещи: не все, только лучшие платья — их она уложила в чемодан — и смену белья. У них с Лилой в пустой банке из-под крема было спрятано триста шестьдесят долларов, но Мэри не тронула их. Эти деньги понадобятся Лиле, когда ей придется одной обо всем заботиться. Мэри очень хотела оставить сестре какую-нибудь весточку, но это было слишком рискованно. Лиле придется пережить несколько тяжелых дней, но Мэри ничем не могла ей помочь. Может быть, в будущем она что-нибудь придумает.
Мэри покинула квартиру примерно в семь; час спустя она остановила машину в окрестностях города и поужинала, затем доехала до здания с вывеской “ПОДЕРЖАННЫЕ МАШИНЫ В ОТЛИЧНОМ СОСТОЯНИИ” и обменяла свой седан, сильно потеряв при этом в деньгах. Она потеряла еще больше на следующее утро, когда через четыреста миль к северу проделала ту же операцию в небольшом городке. Примерно в полдень, после третьего обмена, она сидела за рулем старой развалины с помятым левым передним крылом и с тридцатью долларами в кармане. Но это ее не расстраивало. Главное — замести следы, как можно чаще менять машины и в конце концов стать обладателем любой развалюхи, лишь бы она способна была дотянуть до Фервилла. А оттуда она могла отправиться куда-нибудь еще дальше на север, возможно, даже доехать до Спрингфилда и продать эту последнюю машину, подписавшись своим настоящим именем: как сможет тамошняя полиция узнать местопребывание некой миссис Сэм Лумис, если она живет в городке за сотню миль оттуда?
Да, она хочет стать миссис Сэм Лумис, и как можно быстрее. Она придет к Сэму с тривиальной историей о внезапно полученном наследстве. Сорок тысяч долларов — слишком большая сумма, слишком много придется выдумывать. Скажем, ей досталось пятнадцать тысяч по завещанию. И еще она скажет, что Лила получила столько же, немедленно бросила работу и уехала в Европу. Тогда не придется объяснять, почему не стоит приглашать сестру на свадьбу.
Возможно, сначала Сэм не захочет взять деньги; и конечно, будет много каверзных вопросов, но Мэри как-нибудь добьется своего. И они сразу же поженятся — вот что самое главное. Ее будут называть миссис Сэм Лумис. Миссис Лумис, супруга владельца магазина в городе за восемь тысяч миль от агентства Ловери.
На работе никто даже не слышал о существовании Сэма. Конечно, они отправятся к Лиле, а она наверняка сразу же догадается, где сестра. Но ничего им не скажет, пока не найдет способ связаться с Мэри.
Когда это случится, Мэри должна будет так обработать сестру, чтобы та не проболталась Сэму и полиции. Вряд ли здесь возникнут какие-то трудности: Лила слишком многим обязана ей за возможность закончить школу. Может быть, она даже передаст сестре какую-то часть из оставшихся двадцати пяти тысяч. Лила, наверное, откажется взять эти деньги. Но она что-нибудь придумает; Мэри не загадывала так далеко: когда надо будет, она найдет выход.
Все в свое время. Сейчас главное — доехать до Фервилла. На карте расстояние равнялось каким-то несчастным десяти сантиметрам. Красная десятисантиметровая линия между двумя точками. Прошло целых восемнадцать часов, а она еще в пути. Восемнадцать часов бесконечной тряски, восемнадцать часов бесконечной дороги, так что в глазах рябит от солнца и ослепительного света фар. Восемнадцать часов не отрываться от руля, хотя все тело ноет от неудобной позы, восемнадцать часов борьбы с дорогой, с машиной и с неумолимо накатывающей волной страшной усталости.
А теперь она пропустила нужный поворот, вокруг льет дождь, опустилась ночь, и она едет по незнакомой дороге неизвестно куда.
Мэри мельком глянула в зеркало; там неясно вырисовывалось ее отражение. Темные волосы, правильные черты — все вроде бы прежнее, но исчезла улыбка, полные губы плотно сжались, образуя тонкую бледную линию. Где-то она раньше видела это изможденное, осунувшееся лицо…
“В ЗЕРКАЛЕ НА СТЕНЕ ТВОЕЙ КОМНАТЫ ПОСЛЕ СМЕРТИ МАМЫ, КОГДА ТЫ ПОЧУВСТВОВАЛА, ЧТО ЖИЗНЬ РАЗБИТА…”
А она все это время считала себя такой спокойной, хладнокровной, собранной. Не было ощущения страха, сожаления или вины. Но зеркала не лгут. И сейчас зеркало говорило ей правду.
Отражение беззвучно сказало:
— ОСТАНОВИСЬ, ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ЗАЯВИТЬСЯ К СЭМУ В ТАКОМ ВИДЕ, ПОСРЕДИ НОЧИ, В ПОМЯТОМ ПЛАТЬЕ, С УСТАЛЫМ, НАПРЯЖЕННЫМ ЛИЦОМ — ЯВНЫМИ СЛЕДАМИ ПАНИЧЕСКОГО БЕГСТВА. КОНЕЧНО, ТЫ СКАЖЕШЬ, ЧТО ХОТЕЛА СРАЗУ ЖЕ СООБЩИТЬ О НЕОЖИДАННОМ ПОДАРКЕ СУДЬБЫ, НО ТОГДА НАДО ВЫГЛЯДЕТЬ ТАК, СЛОВНО ТЕБЯ НАСТОЛЬКО ОБРАДОВАЛИ НОВОСТИ, ЧТО ТЫ СТРЕМГЛАВ ПРИМЧАЛАСЬ К НЕМУ.
Вот что надо сделать: переночевать где-нибудь, хорошенько отдохнуть, а утром, посвежевшей и бодрой, появиться в Фервилле.
Если сейчас повернуть и доехать до того места, где она неправильно выбрала путь, она снова окажется на шоссе. И сможет найти мотель.
Мэри кивнула, борясь с желанием расслабиться, закрыть глаза. Неожиданно она резко выпрямилась, вглядываясь в вырисовывающиеся сквозь завесу пронизанного дождем мрака контуры у края дороги.
Она увидела вывеску рядом с подъездной дорожкой, ведущей к небольшому строению.
“МОТЕЛЬ — СВОБОДНЫЕ МЕСТА”. Вывеска не горела, но, может быть, хозяева просто забыли включить ее, так же как она забыла включить фары, когда неожиданно опустилась ночь.
Мэри подъехала к зданию, отметив, что оно полностью погружено в темноту. Свет не горел даже в небольшом застекленном помещении в конце здания, наверняка служившем конторой. Может быть, мотель закрыт? Она замедлила ход, вглядываясь в темноту, затем почувствовала, как колеса машины проехали по электрическим приспособлениям, подающим сигнал владельцам. Теперь она могла видеть дом на склоне холма за мотелем, окна фасада светились, возможно, хозяин там. Он сейчас спустится к ней.
Мэри остановила машину и расслабилась. Теперь, в наступившей тишине, она могла различить звуки окружавшей ее ночи: мерный ритм дождя, прерывистые вздохи ветра. Эти звуки врезались ей в память: вот так же шел дождь в день похорон мамы, в час, когда они опустили ее навсегда в узкую яму, словно наполненную вязкой темнотой. Сейчас эта темнота обступила Мэри со всех сторон; она, словно муха, погрузилась в нее, одинокая и заброшенная. Деньги здесь не помогут, и Сэм не поможет, потому что тогда на развилке она выбрала не тот поворот и сейчас стоит на дороге, ведущей в неизвестность. Теперь уже ничего не поделаешь — она сама вырыла могилу, остается лишь опуститься в нее.
Почему ей пришли в голову такие мысли? Ее ждет теплая постель, а не могильный холод.
Она все еще пыталась понять, откуда это ощущение безнадежности, когда из мрака вынырнула большая черная тень и чья-то рука открыла дверцу машины.

3

— Вам нужна комната?
Как только Мэри увидела перед собой эту толстую физиономию, очки, услышала мягкий, неуверенный голос, она сразу же приняла решение. Здесь с ней ничего не случится.
Она кивнула, выбралась из машины и, чувствуя тупую боль в икрах, последовала за хозяином мотеля к конторе. Он отпер дверь, шагнул внутрь и зажег свет.
— Извините, что заставил вас ждать. Я был дома: мать не очень хорошо себя чувствует.
Обычное помещение, но здесь было тепло, светло и сухо. Мэри блаженно поежилась и улыбнулась толстяку. Он согнулся над книгой регистрации на стойке.
— Номер у нас стоит семь долларов. Хотите сначала взглянуть?
— Нет, нет, все в порядке. — Она быстро открыла кошелек, извлекла одну пятидолларовую и две долларовые купюры, положила их на стойку, а он подвинул к ней книгу и протянул ручку.
Какое-то мгновение она колебалась, потом написала “свое” имя — Джейн Вилсон и адрес — Сан-Антонио, Техас. Ничего не поделаешь — на машине техасский номерной знак.
— Я позабочусь о ваших вещах, — произнес он и отошел от стойки. Она снова последовала за ним наружу. Деньги были в машине, все в том же большом конверте, стянутом широкой резинкой. Наверное, лучше всего оставить их здесь: она запрет машину, и никто их не тронет.
Он отнес чемодан к дверям комнаты, расположенной возле конторы. Он выбрал самую ближнюю, но Мэри было все равно, главное, укрыться от дождя.
— Ужасная погода, — сказал он, пропуская ее вперед. — Долго были в пути?
— Весь день.
Он щелкнул выключателем, и настольная лампа, словно цветок, распустилась желтыми лепестками света. Комната была обставлена просто, но вполне сносно; в туалетной она заметила Душ. Правда, она предпочла бы настоящую ванну, но сойдет и так
— Устраивает?
Она быстро кивнула, затем вспомнила о еде.
— Не подскажете, где здесь можно перекусить?
— Так, надо подумать. За три мили отсюда когда-то была забегаловка, где торговали гамбургерами и пивом, но сейчас ее, наверное, закрыли, ну, когда проложили новое шоссе. Нет, лучше всего вам добраться до Фервилла.
— А далеко это?
— Примерно семнадцать–восемнадцать миль. Езжайте прямо, когда доберетесь до местной дороги, сверните направо и снова окажетесь на шоссе. А дальше — десять миль до города. Странно, почему вы сразу не поехали той дорогой, раз направляетесь на север.
— Я заблудилась.
Толстяк кивнул головой и вздохнул.
— Я так и подумал. С тех пор как построили новую дорогу, у нас здесь редко кто-нибудь останавливается.
Она рассеянно улыбнулась. Он продолжал стоять возле двери, надув губы. Мэри подняла голову и встретила его взгляд, он быстро опустил глаза и смущенно откашлялся.
— Э-э, мисс… я вот тут подумал… Вам, может, не очень-то хочется ехать в Фервилл в такой дождь. То есть я хочу сказать, я как раз собирался поужинать. Буду очень рад, если вы составите мне компанию.
— Ну что вы, неудобно.
— Почему? Вы нас нисколько не обеспокоите. Мама опять легла, и ей не придется ничего готовить: я собирался просто соорудить холодную закуску и сварить кофе. Если, конечно, вам такое подходит.
— Ну…
— Слушайте, я сейчас сбегаю к себе и все приготовлю.
— Я вам так благодарна, мистер…
— Бейтс. Норман Бейтс. — Он попятился, стукнувшись о дверь плечом. — Слушайте, я оставлю фонарик, чтобы вы могли подняться ко мне. Сейчас вам, наверное, хочется снять с себя эту мокрую одежду.
Он отвернулся, но Мэри успела заметить, что толстяк покраснел. Боже мой, он смутился, как подросток!
Впервые за весь день Мэри смогла улыбнуться. Она подождала, пока он закрыл за собой дверь, и сбросила жакет. Потом положила сумку на кровать, достала оттуда набивное платье и расправила его. Может быть, оно отвисится, пока она будет в ванной. Сейчас времени осталось только на то, чтобы немного освежиться, но когда она вернется, ее ждет настоящий горячий душ, обещала себе Мэри. Вот что ей нужно: смыть с себя усталость и, конечно, выспаться. Но сначала — ужин. Так, посмотрим: вся косметика — в сумочке, надеть можно голубой плащ — он в чемодане…
Пятнадцать минут спустя она стучалась в дверь большого дома на склоне холма.
Из окна гостиной, не задернутого шторами, виднелся свет единственной лампы, но второй этаж был ярко освещен. Если его мать больна, то она, должно быть, находится там.
Мэри терпеливо дожидалась ответа, но к двери никто не подходил. Может быть, хозяин тоже наверху. Она постучала снова, потом украдкой заглянула в окно. И с трудом поверила глазам: неужели такие места все еще существуют?
Обычно, даже когда здание старое, внутри его стараются хоть немного приспособить к новым временам, что-то переделать, изменить. Но гостиная, в окно которой она заглянула, никогда не подвергалась обновлению: старомодные обои с рисунком в цветочек, тяжеловесная резная мебель красного дерева, стулья и диваны с высокими спинками, стоящие вплотную друг к другу, ярко-красный ковер и панели, окаймляющие камин, — все словно возвращало в беззаботную атмосферу начала века. Ничто не нарушало цельности картины, не было даже телевизора, но она заметила старинный граммофон с ручным заводом на заднем столе. Теперь Мэри могла различить тихий шелест голосов; ей даже показалось, что они доносятся из раструба граммофона. Потом Мэри поняла, откуда эти звуки: они шли сверху, из ярко освещенной комнаты.
Мэри снова постучала, теперь уже рукоятью фонарика. На этот раз ее услышали, потому что голоса внезапно умолкли, раздались мягкие шаги. Через несколько секунд она увидела, как к ней спускается мистер Бейтс. Он подошел к двери и открыл ее, жестом пригласив Мэри войти.
— Извините, — произнес он. — Я укладывал Маму на ночь. С ней иногда приходится трудно.
— Вы сказали, что она больна. Мне бы не хотелось тревожить…
— Да нет, вы никого не потревожите. Она наверняка заснет сном младенца. — Мистер Бейтс повернул голову, бросил быстрый взгляд на лестницу и продолжал приглушенным голосом — Она ведь здорова, физически здорова, понимаете? Но иногда на нее находит…
Он порывисто кивнул, затем улыбнулся.
— Давайте-ка ваш плащ, сейчас мы его повесим. Вот так. А теперь сюда, пожалуйста…
Она последовала за ним по проходу под лестницей.
— Надеюсь, вы не будете против того, чтобы поужинать на кухне, — прошептал он. — Я там для нас двоих все приготовил как Чадо. Ну вот, садитесь, я сейчас налью вам кофе.
Кухня была украшением этого дома — застекленные шкафчики от пола до потолка, окаймляющие старомодную раковину с рукомойником. В углу раскорячилась большая печь. Но от нее шло благодатное тепло, а длинный деревянный стол радовал взгляд обилием закусок — колбасы, сыра, огурцов домашнего засола в стеклянных тарелках, расставленных на скатерти в красную и белую клетку. Мэри уже не казалась смешной причудливая обстановка, и даже неизменное, вышитое гладью изречение на стене не вызывало у нее раздражения.
ГОСПОДИ, БЛАГОСЛОВИ СЕЙ ДОМ.
Что ж, ладно. Это намного лучше, чем сидеть в одиночестве в какой-нибудь убогой забегаловке провинциального городка.
Мистер Бейтс поставил перед ней полную тарелку.
— Ну вот, кушайте, не стесняйтесь! Вы, должно быть, проголодались.
Проголодалась — ну еще бы! Она не заставила просить себя дважды и набросилась на еду, не обратив внимания, как мало ест он сам. Заметив, Мэри ощутила легкое смущение.
— Но вы сами даже ни до чего не дотронулись! Вы наверняка уже поужинали раньше.
— Нет. Мне просто сейчас не хочется есть. — Он снова наполнил ее чашку. — Видите ли, Мама иногда меня здорово выводит из себя. — Он опять понизил голос, и опять прозвучали эти извиняющиеся нотки. — Наверное, я сам виноват — не очень-то хорошо ухаживаю за ней.
— Вы живете здесь совсем одни? Только вы и мать?
— Да. Больше никого. Так было всегда.
— Должно быть, вам тяжело приходится.
— Я не жалуюсь. Не поймите меня превратно. — Он поправил очки. — Отец ушел от нас, когда я был еще маленьким. Мама одна обо мне заботилась. Как я понимаю, у нее оставалось достаточно средств, чтобы как-то содержать нас, пока я не вырасту. Потом она заложила дом, продала участок и построила этот мотель. Мы здесь работали вместе, и дела шли неплохо, пока новое шоссе не отрезало нас от мира. Но на самом деле она начала сдавать задолго до этого. Пришла пора мне о ней заботиться, как она когда-то заботилась обо мне. Но иногда приходится непросто.
— А других родственников нет?
— Никого.
— И вы ни разу не женились?
Он сразу покраснел и опустил глаза на клетчатую скатерть.
Мэри прикусила губу.
— Извините. Я не хотела лезть в чужие дела.
— Ничего, все в порядке. — Его голос был едва слышен. — У меня никогда не было жены. Мама… у нее смешные представления… об этом. Я, я даже никогда раньше не сидел за одним столом с такой девушкой, как вы.
— Но…
— Звучит как-то странно, правда, сейчас, в наше время? Я это знаю. Но ничего не поделаешь. Я каждый раз повторяю себе, что без меня она будет беспомощной, но, может быть, на самом деле я сам буду еще более беспомощным без нее.
Мэри допила кофе, достала из сумочки сигареты и протянула пачку Бейтсу.
— Спасибо, нет. Я не курю.
— Вы не против, если закурю я?
— Нет, нет, пожалуйста. — Он замялся. — Я бы предложил вам что-нибудь выпить, но, видите ли, Мама не терпит спиртного в доме.
Мэри откинулась на стуле, глубоко затянулась. Она вдруг почувствовала прилив сил, уверенность. Удивительно, что могут сделать с человеком немного тепла, покоя и вкусной еды. Час назад она была одинокой, жалкой, заброшенной, испуганной и неуверенной. Сейчас все изменилось. Может быть, ее настроение изменилось, когда она слушала Бейтса. На самом деле это он был одиноким, заброшенным и испуганным. По контрасту она чувствовала себя выше его на две головы. Именно это заставило ее заговорить.
— Вам запрещено курить. Вам запрещено пить. Вам запрещено встречаться с девушками. Что же вы делаете, кроме того, что управляете мотелем и ухаживаете за своей матерью?
Очевидно, он не заметил ее тона.
— О, мне есть чем заняться, правда. Я очень много читаю. И у меня есть другие хобби. — Он поглядел вверх на полку, и Мэри перехватила его взгляд. Оттуда посверкивала глазами-бусинами белка. Чучело белки.
— Охота?
— Да нет. Просто набиваю чучела. Джордж Блунт дал мне эту белку. Он застрелил ее. Мама не хочет, чтобы я вертел в руках всякое оружие.
— Мистер Бейтс, простите, что говорю об этом, но сколько еще вы собираетесь продолжать такую жизнь? Вы взрослый мужчина. И конечно, понимаете, что нельзя вести себя как маленький Мальчик до конца дней. Простите за грубость, но…
— Я все понимаю. Я сознаю, какая у нас создалась ситуация. Я ведь уже говорил вам, я много читаю. И знаю, что говорит о подобных вещах психиатрия. Но я должен исполнить свой долг в отношении Мамы.
— Но, может быть, мистер Бейтс, вы исполните этот долг перед ней и перед самим собой, если устроите так, чтобы ее поместили в… лечебное заведение?
— Она НЕ ПОЛОУМНАЯ!
Извиняющийся, тихий и мягкий голос исчез, эти слова он выкрикнул визгливым тенором. Теперь толстяк стоял перед ней, его руки смахнули чашку со стола. Она со звоном разбилась, но Мэри даже не повернула голову: она не могла оторвать взгляда от исказившегося до неузнаваемости лица.
— Она не полоумная, — повторил он. — Что бы вы ни думали, что бы все они ни думали. Неважно, что говорится в книгах или что там доктора скажут в психбольнице. Я знаю, как это делается. Они быстренько запишут ее в сумасшедшие и запрут у себя, только дай им возможность, мне стоит лишь вызвать их, и все. Но я не сделаю этого, потому что я ее знаю. Неужели так трудно понять? Я знаю, а они нет. Они не знают, как она заботилась обо мне долгие годы, когда всем вокруг было все равно, как она работала ради меня, чем она пожертвовала. Сейчас у нее, конечно, есть странности, но это моя вина, я виноват. В тот раз, когда она пришла ко мне и сказала, что хочет снова выйти замуж, я заставил ее отказаться от этого. Да, я заставил ее, я виноват! И не надо объяснять мне насчет ревности, самодурства: я тогда вел себя хуже, чем она сейчас. Если уж говорить о том, кто полоумный, я тогда был в десять раз хуже ее. Если бы они, эти доктора, знали, что я говорил и что делал в тот день, как вел себя, они моментально посадили бы в психушку меня. Ну что ж, в конце концов я смог преодолеть себя. А она не смогла. Но кто дал вам право определять, кого нужно изолировать, а кого нет? Мне кажется, временами каждый из нас бывает чуточку полоумным.
Он остановился, но не потому, что не хватило слов, просто чтобы перевести дыхание. Его лицо было очень красным, а толстые губы начали дрожать.
Мэри поднялась.
— Я… пожалуйста, простите меня, — тихо произнесла она. — Честное слово, я не хотела. Прошу вас извинить меня. Я не имела никакого права говорить такое.
— Да, я знаю. Неважно. Просто я как-то не привык говорить с кем-нибудь об этих вещах. Когда живешь вот так, в полном одиночестве, в тебе все копится, пока не вырвется, как пробка из бутылки. Как будто тебя превратили в бутылку или в чучело, вроде этой белки вон там.
Его лицо прояснилось, он попытался выдавить из себя улыбку.
— Забавный малыш, правда? Мне часто хотелось иметь такого- я бы приручил его, мы бы жили вместе.
Мэри взяла сумочку.
— Ну, я пойду. Уже поздно.
— Пожалуйста, не уходите. Простите меня за эту дурацкую сцену.
— Вы тут ни при чем. Я действительно очень устала.
— Но, может быть, мы еще побеседуем? Я хотел рассказать вам о своих увлечениях. Я устроил что-то вроде мастерской у себя в подвале…
— Нет, с удовольствием бы вас послушала, но мне действительно необходим отдых.
— Ну что ж, хорошо. Я провожу вас. Мне надо закрыть контору. Не думаю, что сегодня ночью сюда еще кто-нибудь заедет.
Они прошли через холл, он помог ей надеть плащ. Бейтс был очень неловок, и Мэри почувствовала растущее раздражение, но потом она осознала, в чем дело, и подавила это чувство. Он старался не дотрагиваться до нее. Бедняжка и в самом деле боялся женщин!
Он держал фонарик, и Мэри вслед за ним покинула дом, пошла по тропинке, ведущей к посыпанной гравием подъездной дорожке, опоясывающей мотель. Дождь прекратился, но вокруг царил непроглядный мрак, ночь была беззвездной. Обогнув дом, она оглянулась. Второй этаж все еще был ярко освещен. “Интересно, легла ли уже его мать”, — подумала Мэри. Может быть, она не спала, слышала их разговор, визгливый монолог сына, завершивший его?
Мистер Бейтс остановился перед дверью ее комнаты, подождал, пока она вставила в замок ключ и открыла ее.
— Спокойной ночи, — произнес он, — приятных сновидений.
— Спасибо вам. Благодарю за гостеприимство.
Он открыл рот, затем отвернулся. И снова, в третий раз за вечер, она увидела, как его лицо залила краска.
Мэри захлопнула дверь и повернула ключ в замке. В коридоре послышались шаги, затем раздался щелчок, означавший, что он зашел в контору рядом с ее комнатой.
Она не услышала, как он вышел оттуда; надо было разложить вещи, и она целиком погрузилась в эту работу. Вытащила пижаму, шлепанцы, баночку с ночным кремом, зубную щетку и пасту. Потом перебрала одежду в чемодане в поисках платья, которое она наденет завтра, когда ее увидит Сэм. Надо повесить его на вешалку сейчас, чтобы за ночь оно отвиселось. Завтра все должно быть идеально.
Завтра все должно быть…
И как-то сразу уверенность в себе, ощущение превосходства охватившее ее при разговоре с толстяком, куда-то исчезло. Но разве эта перемена настроения произошла так уж неожиданней. Разве она не началась еще там, в доме, когда мистер Бейтс вдруг ударился в истерику? Что он там сказал, что-то такое, сразу резанувшее ее слух?
“ВРЕМЕНАМИ КАЖДЫЙ ИЗ НАС БЫВАЕТ ЧУТОЧКУ ПОЛОУМНЫМ”.
Мэри Крейн расчистила себе место среди разбросанных платьев и опустилась на постель.
Да. Это правда. Временами каждый из нас бывает чуточку полоумным. Вот, например, вчера вечером она пережила небольшой приступ безумия, увидев деньги на столе у шефа.
С тех пор она действовала как полоумная, должно быть, она и была полоумной, потому что только тронувшаяся может вообразить, что ей удастся сделать все, как она задумала. Происшедшее казалось сном, мечтой, ставшей явью. Это и был сон. Бредовый сон. И теперь она отчетливо осознала это. Возможно, ей удастся сбить со следа полицию. Но Сэм начнет задавать разные вопросы. Как звали покойного родственника, который оставил ей наследство? Где он жил? Почему она раньше не упоминала о нем? Как это она привезла с собой наличные? Неужели мистер Ловери спокойно воспринял то, что она так неожиданно оставила работу?
И потом еще Лила. Представим себе, что она повела бы себя так, как ожидала от нее Мэри, — приехала к ней, ничего не сказав полиции, и даже поклялась бы хранить молчание в будущем просто из чувства благодарности к сестре. Факт оставался фактом — все равно она бы ЗНАЛА обо всем, все равно были бы осложнения.
Рано или поздно Сэм захочет навестить Лилу или пригласить к ним. Так что ничего не получится. Она никогда не сможет поддерживать с ней отношения, не сможет объяснить внятно Сэму, почему нельзя этого делать, почему ей нельзя возвращаться в Техас, даже для того чтобы встретиться с родной сестрой.
Нет, все ее планы были чистым бредом.
Но сейчас уже слишком поздно, ничего изменить нельзя.
А может быть, нет?
Может быть, так: она сейчас выспится — долгие десять часов отдыха. Завтра воскресенье; если она покинет мотель примерно в девять утра и поедет прямо домой, то возвратится в город в понедельник, ранним утром. Еще до того как вернется из Далласа Лила, до того как откроется банк Она положит деньги в банк и сразу отправится на работу.
Конечно, она страшно устанет. Но это не смертельно, и никто никогда ни о чем не узнает.
Оставалась еще проблема с машиной. Тут придется придумать какое-то объяснение для Лилы. Она может сказать ей, что поехала в Фервилл, потому что решила нанести неожиданный визит Сэму и провести с ним уикенд. Машина сломалась, и она была вынуждена отбуксовать ее: ей сказали, что потребуется новый двигатель, поэтому Мэри решила обменять ее на эту старую развалину и вернуться домой.
Да, звучит правдоподобно.
Конечно, потом она подсчитает убытки — вся поездка обошлась ей где-то в семьсот долларов. Столько стоил ее седан.
Но эту цену стоит заплатить. Семьсот долларов — не так уж много за то, чтобы снова обрести рассудок. Рассудок, нормальную жизнь и надежду на счастливое будущее.
Мэри поднялась на ноги.
Так она и сделает.
Она тут же почувствовала себя высокой и сильной, снова вернулась уверенность. Все оказалось очень просто.
Если бы Мэри была набожной, она бы произнесла про себя молитву. Но в тот момент ее охватило странное ощущение, будто все, что произошло, было предопределено — так, кажется, это называется? Будто все события сегодняшнего дня просто должны были случиться. То, что она выбрала неправильную дорогу, приехала сюда, встретила этого несчастного толстяка, стала свидетелем его странной речи, последняя фраза которой словно отрезвила ее.
Ей даже захотелось подойти к нему и расцеловать, но потом она, засмеявшись, представила себе, как он воспримет такое проявление благодарности. Несчастный чудак, скорее всего, хлопнется в обморок!
Она опять хихикнула. Приятно снова чувствовать себя высокой и сильной; ну-ка, посмотрим, сможет она теперь уместиться под душем? Именно это она сейчас и сделает — примет настоящий горячий душ. Станет под струящуюся воду и будет стоять, пока не смоет всю грязь с тела, а потом с души. Очистится Мэри. Станет белой, как снег…
Она вошла в ванную, сбросила туфли, пригнувшись, стянула чулки, потом подняла руки, сняла через голову платье, швырнула его в комнату. Платье упало на пол — наплевать. Медленно расстегнула бюстгальтер, взмахнула рукой, так что он описал красивую дугу в воздухе, и разжала пальцы. А теперь трусики…
Она постояла немного перед зеркалом, внимательно изучая себя. Что ж, по лицу можно дать двадцать семь, но тело у нее двадцатилетней девушки. Хорошая фигура. Чертовски хорошая фигура. Сэму понравится. Хорошо бы он сейчас стоял рядом и любовался этим телом. Пережить еще два года ожидания будет трудно, страшно трудно. Но она потом сумеет наверстать потерянное время. Считается, что женщина полностью достигает половой зрелости лишь к тридцати годам. Надо будет проверить
При этой мысли Мэри снова захихикала, как девчонка; нанесла воображаемый удар противнику и отскочила, послала отражению воздушный поцелуй и получила такой же в ответ. Потом встала под душ. Вода была очень горячей, пришлось подкрутить кран с холодной водой. В конце концов она полностью открыла оба крана, так что теплая волна словно затопила все вокруг.
Вода лилась с оглушительным шумом, комнату начали заволакивать клубы пара.
Из-за этого она не услышала, как открылась дверь, как по полу прошелестели чьи-то шаги. И когда занавеска, закрывавшая душевую, раздвинулась, клубы пара сначала скрыли лицо.
Потом она заметила его — просто лицо, глядевшее на нее сквозь пар, словно маска, парящая в воздухе. Шарфик закрывал волосы, и глаза, бессмысленно пялящиеся на нее, казалось, сделаны из стекла, но это была не маска. Кожа, покрытая толстым слоем пудры, была мертвенно-белой, два пятна лихорадочно-бурого цвета горели на щеках. Это была не маска. Это было лицо полоумной, обезумевшей старухи.
Мэри начала кричать, но тут занавеска раздвинулась шире, из клубов пара возникла рука, держащая огромный мясницкий топор. Этот топор мгновение спустя оборвал ее крик.
И отрубил голову.

4

Как только Норман вошел в контору, его начало трясти. Это была реакция, конечно. Слишком много всего произошло и слишком быстро. Он больше не мог держать это в себе, как в бутылке.
БУТЫЛКА. Вот что ему сейчас нужно — выпить. Он, конечно, наврал той девушке. Действительно, Мама не разрешала держать спиртное в доме, но он все равно выпивал. Он прятал бутылку здесь, в конторе. Иногда нельзя не выпить, чтобы отключиться, даже если знаешь, что плохо переносишь спиртное, даже если ничтожного количества достаточно, чтобы все вокруг стало как в тумане. Бывали времена, когда очень хотелось отключиться.
Норман вовремя вспомнил, что надо сделать, — опустил шторы, выключил придорожную вывеску. Вот и все. Закрыто на ночь. Теперь, когда шторы опущены, снаружи никто не сможет различить слабый свет настольной лампы. Никто сюда не заглянет, никто не увидит, как он открыл ящик в столе и вытащил бутылку дрожащими, как у нашкодившего мальчика, руками. Маленький мальчик хочет свою бутылочку.
Он поднял кружку и сделал глоток, закрыв глаза. Виски обожгло все внутри; это хорошо. Пусть выжжет всю горечь и боль. Огненная влага прошла по горлу, воспламенила желудок. Еще один глоток — может быть, он выжжет привкус страха.
Он сделал ошибку, пригласив девушку в дом. Норман понял это уже в тот момент, когда произнес роковые слова, но девушка была такой хорошенькой, казалась такой усталой и одинокой, словно ей не к кому было обратиться, не у кого искать понимания. Он ведь хотел только поговорить с ней немного, так оно и вышло, больше ничего не было. Кроме того, это ведь его дом, разве не так? Он такой же хозяин, как и Мама. Она не имеет права устанавливать здесь свои порядки.
Но все равно это была ошибка. На самом деле он бы никогда не осмелился, просто сегодня он был очень сердит на Маму. Он решил поступить наперекор ей. Это было плохо.
Но после того как он пригласил ее, он сделал кое-что похуже. Он вернулся в дом и сказал Маме, что сегодня у него будет гостья. Он ворвался к ней, прямо к постели, и объявил об этом — все равно что сказал: “Ну-ка, попробуй теперь сделать что-нибудь!”.
Он совершил дурной поступок. Она и так была на взводе, а когда он сказал ей, что сюда придет девушка, у нее началась самая настоящая истерика. Да, истерический припадок, вот как называется ее поведение, с этими криками: “Если ты приведешь ее сюда, я убью ее! Убью эту шлюху!”.
ШЛЮХА. Мама не употребляла таких слов. Но тогда она именно так и сказала. Она больна, очень больна. Может быть, девушка была права. Может быть, Маму и вправду надо поместить куда-нибудь. Кажется, он сам уже не может ничего с ней сделать. И с самим собой тоже. Что там Мама говорила про тех, что делают что-то там сами с собой? Это грех. Они будут гореть в аду за это.
Внутри все горело от виски. Уже третий глоток, но он нуждался в нем. Он во многом еще нуждался. И насчет этого тоже Девушка была права. Так жить нельзя. Он больше не может так жить.
Даже этот ужин превратился в пытку. Он все время боялся, что Мама что-нибудь устроит. С тех пор как он оставил ее комнату и закрыл дверь на ключ, он все время боялся, что она начнет стучать в стену и кричать. Но все было тихо, пожалуй, даже слишком тихо, словно Мама внимательно слушала их беседу. Наверное, так оно и было. Можно запереть Маму, но заткнуть ей уши нельзя.
Норман надеялся, что сейчас она уже заснула. А завтра, Бог даст, все забудет. Такое иногда случалось. Но бывало и по-другому. он был уверен, что она забыла о том или ином инциденте, а много месяцев спустя вдруг, как гром среди ясного неба, Мама вспоминала о нем.
СРЕДИ ЯСНОГО НЕБА… Он хмыкнул. Придет же в голову такое. Он теперь и не видит этого ясного неба. Только облака и густая тьма, вот как сегодня.
Он услышал какой-то звук и быстро повернулся на стуле. Неужели Мама? Нет, такого не может быть, ты же запер ее, помнишь? Это, наверное, девушка в соседней комнате. Ну конечно, теперь он ясно слышал; судя по всему, она открыла чемодан и раскладывает вещи, готовится ко сну.
Норман отпил еще глоток, чтобы успокоить нервы. На этот раз виски помогло. Рука больше не дрожала. Он не испытывал страха. Если он думал о девушке, страшно не было.
Смешно: когда он по-настоящему разглядел ее, Нормана потрясло жуткое ощущение, как же это называется? Что-то на “им”. Импозантный? Нет, не то. Он не чувствовал себя импозантным, когда был рядом с женщиной. Имбецил? Опять не то. Слово вертелось на языке, он сотни раз встречал его в книгах, в ОПРЕДЕЛЕННЫХ книгах, о существовании которых Мама и не подозревала.
Ну неважно. Когда он стоял рядом с девушкой, он чувствовал себя плохо, но не сейчас. Сейчас он был сильным и мог сделать все что угодно.
А с девушкой, вроде этой, он бы многое хотел сделать. Молоденькая, хорошенькая, к тому же неглупая. Он показал себя дураком, отвечая на ее слова насчет Мамы; теперь он должен признать, что она была права. Она знает, она способна понять. Если бы только она тогда осталась, если бы только они продолжили разговор…
А теперь он, наверное, больше ее не увидит. Завтра она уйдет. Уйдет навсегда. Джейн Вилсон, Сан-Антонио, Техас. Интересно, кто она, куда направляется, какая она на самом деле; в такую девушку можно влюбиться. Да, влюбиться, увидев ее один-единственный раз. И не над чем здесь смеяться. Но она-то, наверное, будет смеяться. Таковы уж они, девушки, — они всегда смеются над тобой. Потому что все они ШЛЮХИ.
Мама была права. Все они шлюхи. Но попробуй держи себя в руках, когда шлюха такая красивая и ты знаешь, что больше никогда ее не увидишь. Ты просто ДОЛЖЕН снова ее увидеть. Будь ты мужчиной хотя бы наполовину, ты так и сказал бы ей, когда был в ее комнате. И принес бы бутылку, предложил бы выпить и сам выпил бы вместе с ней, а потом взял бы ее на руки, отнес в постель и тогда…
Тогда ничего бы не произошло. Потому что ты не смог бы ничего сделать. Потому что ты бессильный. Ты импотент.
Ты ведь это слово не мог вспомнить, правда? ИМПОТЕНТ. Это слово использовалось в книгах, это слово употребляла Мама, это слово значит, что ты больше никогда не увидишь ее, потому что не сможешь ничего сделать. Это слово знали шлюхи, наверняка знали — вот почему они всегда смеялись над ним.
Норман снова отпил из кружки, совсем маленький глоточек Он почувствовал, как что-то потекло по подбородку… Кажется, он опьянел. Да, он пьяный, ну и что? Лишь бы не знала Мама. Лишь бы не знала эта девушка. Это секрет, бо-ольшой секрет. Так он импотент? Но это не значит, что он больше никогда ее не увидит.
Он увидит ее — прямо сейчас.
Норман перегнулся через стол, голова почти уперлась в стену. Опять звуки. По долгому опыту он знал, что они означают. Девушка скинула туфли. Значит, теперь она идет в ванную.
Он протянул руку. Пальцы снова дрожали, но теперь уже не от страха. От нетерпеливого ожидания, от предвкушения предстоящего зрелища. Сейчас он сделает то, что делал много раз до этого. Отодвинет застекленную лицензию, висящую над столом; тогда можно будет подглядывать в маленькую дырочку, которую он давным-давно просверлил в стене. Никто на свете не знал про эту маленькую дырочку, даже Мама. Главное, Мама ничего не знала. Это был его секрет.
С той стороны дырочка казалась просто трещиной в пластике, но ему все было видно. Видна ванная, если там горел свет. Иногда ему удавалось поймать момент, когда они стояли прямо перед дырочкой. Иногда он мог видеть их отражение в зеркале на двери позади них. Но главное — он мог их видеть. Все их секреты. Пускай себе шлюхи смеются. Он знает о них больше, чем они думают.
Трудно было сосредоточиться: все расплывалось перед глазами. Он чувствовал головокружение и жар. Головокружение и жар. Отчасти из-за виски, отчасти от возбуждения. Но главное — из-за нее.
Да, она была в ванной, стояла лицом к стене. Но она не заметит его дырочку. Никто из них никогда ничего не замечал. Она улыбалась, распуская волосы. Изогнулась, спустила чулки. А когда выпрямилась, да, да, она сейчас сделает это, она снимает платье через голову, ткань скользит все выше и выше, он видит ее лифчик, он видит ее трусики. “Только не останавливайся, только не отворачивайся!”
Но она все-таки отвернулась, и Норман чуть было не крикнул тогда: “Стой, шлюха, не уходи!” — но вовремя опомнился; и тут он заметил, что она расстегивает лифчик, стоя перед зеркалом на двери, и ему все было видно! Только вот в зеркале были волнистые, искривленные линии и слепящие огоньки, из-за которых кружилась голова, так что трудно было что-нибудь разглядеть, пока она не отошла немного в сторону. Теперь он видел все…
Она хочет их снять, да, сейчас она снимет их, она снимает трусики, и ему все видно; она стояла прямо перед зеркалом и ПОДАВАЛА ЗНАКИ!
НЕУЖЕЛИ ОНА ЗНАЕТ? Неужели она все знала с самого начала, знала про его дырочку в стене, знала, что он подсматривает? Неужели она хотела, чтобы он на нее смотрел, нарочно смущала его, шлюха? Она изгибалась из стороны в сторону, взад и вперед, а теперь поверхность зеркала снова стала волнистой, стала расплываться, и она тоже стала расплываться; он не может вынести этого, он сейчас начнет стучать кулаком по стене, он закричит, чтобы она прекратила, потому что она предается сейчас скверне, пороку и должна прекратить это, пока он тоже не стал порочным и скверным, как она. Вот чем страшны шлюхи, они сделали тебя порочным, она была шлюха, все женщины шлюхи, и Мама тоже…
Неожиданно девушка куда-то исчезла, уши заполнил странный рокот. Он звучал все громче и громче, сотрясая стену, растворяя в себе слова и мысли. Рокот шел изнутри, из головы, и он оторвался от стены, снова опустился на стул. “Я пьян, — сказал он себе. — Я сейчас отключусь”.
Но дело было не только в этом. Рокот не утихал, и в нем он смог услышать еще какой-то звук. Дверь конторы открывается. Но это невозможно. Он ведь закрыл ее, верно? И ключ все еще был у него. Как только он откроет глаза, Норман найдет его. Но он не может открыть глаза. Он боится. Потому что теперь он все понял. У Мамы тоже был ключ.
У нее был ключ от своей комнаты. У нее был ключ от дома. У нее был ключ от конторы.
Вот она стоит рядом, смотрит на него сверху вниз. Может быть, она подумает, что он просто заснул. Зачем она вообще пришла сюда? Услышала, как он пошел провожать девушку, спустилась, чтобы шпионить за ним?
Норман откинулся на стуле, боясь пошевелиться, не желая шевелиться. С каждой секундой притворяться становилось все труднее и труднее, даже если бы он и захотел. Рокот немного улегся, мерный шум убаюкивал, словно качая его на волнах. Присно. Мальчика качают, пока он не уснет, над ним стоит Мама…
Но она ушла. Не сказав ни слова, она повернулась и вышла. Больше бояться нечего. Она пришла, чтобы защитить своего мальчика от злых шлюх. Да, так и есть. Она пришла к нему на помощь. Каждый раз, когда он нуждался в помощи, появлялась Мама. Теперь можешь спокойно уснуть. Это очень просто. Нужно только погрузиться в рокот и плыть. Здесь царили тишина и покой. Сон, спокойный сон.
Норман внезапно пришел в себя, резко откинувшись назад. Господи, как раскалывается голова! Он отключился, прямо сидя на стуле, по-настоящему потерял сознание. Неудивительно, что в ушах теперь раздавался мерный гул, какой-то рокот. РОКОТ. Он ведь уже слышал этот звук Только когда — час, два назад?
Теперь он понял, откуда шум. За стеной текла вода, кто-то включил душ. Вот в чем дело. Девушка принимает душ. Но это началось очень давно. Не может же она до сих пор быть в ванной, верно?
Он нагнулся, отодвинул висящую на стене лицензию. Прищурясь, стал глядеть на ярко освещенную ванную комнату. Никого нет. Сбоку находился душ, но он не мог разглядеть, есть ли там кто-нибудь. Занавески задернуты, ничего не видно.
Может быть, она забыла про душ и заснула, не выключив воду? Странно, как она может спать при таком грохоте, но ведь ему этот грохот не помешал заснуть только что. Возможно, усталость валит с ног не хуже виски.
Так или иначе, здесь как будто все в порядке. В ванной ничего необычного не было. Норман снова внимательно оглядел комнату, и тут увидел, что случилось с полом.
Из душевой на кафель пола натекла вода. Немного, крошечный ручеек, струящийся по белому кафелю. Ручеек воды.
Воды? Но ручеек был розового цвета. И в воде не бывает крошечных прожилок красного, прожилок, похожих на вены.
“ОНА, НАВЕРНОЕ, ПОСКОЛЬЗНУЛАСЬ, УПАЛА И РАСШИБЛАСЬ”, — решил Норман. Его начала охватывать паника, но Норман знал, что надо сделать. Он схватил со стола ключи и выбежал из конторы. Быстро выбрав нужный ключ, открыл дверь. В спальне никого не было, но на кровати лежал раскрытый чемодан. Значит, она все еще здесь; он правильно догадался, девушка расшиблась, когда была под душем. Придется зайти в ванную.
Только когда он ступил на кафельный пол, Норман вспомнил. Слишком поздно. Панический страх прорвался наружу, но что теперь сделаешь? Все равно он теперь вспомнил это: У МАМЫ ЕСТЬ КЛЮЧИ И ОТ КОМНАТ МОТЕЛЯ.
И когда он отдернул занавеску и увидел изрубленное, скорчившееся на полу тело, превратившееся в кусок кровавого мяса он понял, что Мама использовала эти ключи.

5

Норман запер за собой дверь и пошел к дому. Одежда висела на нем, словно тряпка, — мокрая и, конечно, запачканная кровью. Его вырвало так, что он забрызгал весь кафель.
Но одежда не самое главное. Есть вещи поважнее. Сначала надо их привести в порядок.
На этот раз он разберется с проблемой раз и навсегда. Он отдаст Маму туда, где она давно уже должна находиться. Другого выхода нет.
Панический страх, ужас, отвращение, тошнота — все прошло, уступив место опьяняющей решимости. Случившееся было трагедией, невыразимо страшным событием, но больше такого не произойдет. Он чувствовал себя новым человеком, словно только теперь обрел право быть самим собой.
Норман торопливо взобрался на крыльцо дома и нажал на ручку двери. Она была не заперта. В гостиной все еще горел свет, но там никого не было. Он быстро огляделся по сторонам, затем поспешил по лестнице на второй этаж.
Дверь в Мамину комнату была распахнута, свет настольной лампы освещал холл. Он вошел, даже не подумав постучать. Все — больше нет смысла играть в эту игру. Теперь ей не уйти от ответа.
Не уйти…
Но ведь она ушла!
Спальня была пуста.
Он заметил примятые простыни на том месте, где она недавно лежала, откинутое одеяло, раздвинутые занавески на старинной кровати с пологом, ощутил едва различимый терпкий запах, еще витавший в воздухе. В углу примостилось кресло-качалка, а на туалетном столике все в том же неизменном порядке стояли безделушки. Все было как всегда; в Маминой комнате никогда ничего не менялось. Но Мама исчезла.
Он подошел к шкафу, перебрал одежду на вешалках. Здесь острый запах пронизывал все, так что Норман чуть не задохнулся, но к нему примешивался и какой-то другой. Только когда нога его ступила на что-то скользкое и липкое, Норман поглядел вниз и понял, откуда этот незнакомый запах. На полу, скомканное, лежало одно из платьев Мамы и ее шарф. Он нагнулся, чтобы поднять их, и содрогнулся от омерзения, заметив темно-красные пятна засохшей крови.
Значит, она все-таки потом вернулась сюда; вернулась, переоделась в чистое и снова ушла.
Он не может вызвать полицию.
Это важно помнить всегда. Нельзя вызывать полицию. Даже сейчас, когда он знает, что она ушла, нельзя вызывать полицию. Потому что она не отвечает за свои действия. Она больна.
Одно дело — осознанное, хладнокровно задуманное убийство, но болезнь — совсем другое. Если у человека поврежден рассудок, то его не считают настоящим убийцей. Это все знают. Только вот иногда суд не верит этому. Норман читал о таких делах. Но даже если они поверят, что она больна, то ее все равно заберут отсюда. Не в лечебницу, нет, в одно из этих страшных заведений — госпиталь штата для душевнобольных преступников.
Норман обвел взглядом чистенькую, старомодно обставленную комнату, на обоях которой переплетались вьющиеся розы. Он не может отнять у Мамы все это, он не может допустить, чтобы ее заперли в убогой камере. Сейчас ему ничто не угрожает — ведь полиция не знает о существовании Мамы. Она не выходила за пределы дома, так что НИКТО не знает… Той девушке можно было сказать про Маму, потому что она уедет и никогда не увидит больше их дом. Но полиция не должна ничего знать о Маме и ее наклонностях. Они запрут ее, и Мама сгниет там заживо. Что бы она ни сделала, ТАКОГО Мама не заслужила.
И ее никогда не схватят, потому что никто не узнает, что она натворила.
Теперь он четко сознавал, что сможет скрыть это от всех. Сейчас нужно просто обдумать, что случилось, обдумать все события, начиная с сегодняшнего вечера, обдумать хорошенько.
Девушка приехала сюда одна, сказала, что была за рулем весь день. Значит, она никуда не заезжала. К тому же она, кажется, не знала, где находится Фервилл, а в разговоре ни разу не упомянула другие города поблизости, так что, скорее всего, не собиралась никого там навещать. Тот, кто ждал ее приезда, — если ее вообще ждали — живет, очевидно, где-то дальше на севере.
Конечно, все это просто рассуждения, но получается вполне логично. Что ж, придется рискнуть и предположить, что он сейчас прав.
Да, она расписалась в книге регистрации, но это ничего не значит. Если кто-нибудь начнет расспрашивать, он скажет, что девушка провела в мотеле ночь и уехала.
Надо избавиться от тела и машины, а после постараться убрать следы — вот и все, что от него требуется.
Ну, вторая часть работы будет нетрудной; он уже знал, как это сделать. Приятного мало, конечно, но и особых трудностей не предвидится.
И он избавится от необходимости сообщать в полицию. А Мама будет избавлена от страшной расплаты.
О нет, он не собирается отступать от своего решения; теперь от этого не уйти, и он обязательно разберется с Мамой, но только после.
Серьезная проблема — как уничтожить улики. “Корпус деликти”.
Мамино платье и шарф придется сжечь, одежду, которая сейчас на нем, тоже. Нет, лучше сделать это после того, как он избавится от тела.
Норман скатал и отнес вниз окровавленную ткань. Сдернул с вешалки в коридоре старую куртку и комбинезон, скинул свою одежду на кухне и натянул их. Сейчас нет смысла умываться — все это подождет, пока Норман не закончит грязную работу.
Но Мама-то не забыла умыться, когда вернулась. Здесь, в кухонном умывальнике, были ясно видны розовые пятна, и еще следы румян и пудры.
Когда он вернется, надо не забыть все тщательно вычистить, отметил он про себя. Потом Норман сел и переложил в карманы комбинезона все, что было внутри превратившейся в тряпки одежды. Жаль выбрасывать хорошие вещи, вроде этих, но ничего не поделаешь. Если хочешь что-то сделать для спасения Мамы…
Норман спустился в подвал и открыл дверь старой кладовой, где хранились фрукты. Он нашел, что искал, — негодная корзина для белья с закрывающейся на пружину крышкой. Она достаточно большая и прекрасно подойдет.
“ПРЕКРАСНО ПОДОЙДЕТ”. Господи, как можно думать такое о вещах, которые ты собираешься делать?
Он вздрогнул, представив себе, что ему предстоит, потом с шумом втянул в себя воздух. Сейчас нет времени на самоанализ или самобичевание. Надо думать только о деле, собраться. Надо быть очень собранным, очень внимательным и хладнокровным.
Совершенно хладнокровно Норман запихал перепачканную одежду в корзину. Хладнокровно взял со стола рядом со ступеньками, ведущими в подвал, кусок клеенки. Хладнокровно и спокойно вернулся наверх, включил в кухне свет, выключил свет в коридоре и шагнул в темноту, неся с собой корзину, прикрытую клеенкой.
Здесь, в темноте, труднее оставаться хладнокровным. Труднее заставлять себя не думать о сотне вещей, из-за которых может все рухнуть.
Мама ушла из дома — куда? Может быть, она бредет по шоссе, чтобы ее увез с собой любой, кто проедет мимо? Может быть, она все еще в шоке от происшедшего и истерика заставит ее выболтать правду первому встречному? Она вправду убежала или просто пошла куда глаза глядят, словно во сне, не соображая, что делает? Может быть, она пошла к лесу позади их дома, по узкой десятиакровой полоске принадлежащей им земли, протянувшейся до болот? Может быть, ему лучше сначала поискать ее?
Норман вздохнул и покачал головой. Он не может рисковать. Особенно сейчас, когда в мотеле, в ванной, скорчившись, лежит истерзанный кусок мяса. Оставлять все так гораздо опаснее.
У него хватило сообразительности, чтобы выключить свет и в конторе, и в ее номере, прежде чем уйти. Но все равно, кто может знать, не придет ли в голову какому-нибудь полуночнику заявиться сюда и совать всюду нос в поисках хозяина? Сейчас такое случалось редко, но все-таки время от времени сигнал отмечал появление очередного постояльца; иногда это случалось в час, в два часа ночи. И по крайней мере один раз каждую ночь мимо проезжала полицейская патрульная машина. Они почти никогда здесь не останавливались, но все может случиться.
Он, спотыкаясь, брел сквозь непроглядную мглу безлунной ночи. Дорожка была посыпана гравием, и ее не размыло, но земля за домом наверняка стала мягкой от дождя. Останутся следы. Вот еще одна проблема. Он оставит следы, которых даже не сможет заметить! Если бы только сейчас было светло! И как-то сразу эта мысль заслонила все другие — скорее уйти от темноты…
Норман почувствовал огромное облегчение, когда в конце концов добрался до цели, открыл дверь в комнату девушки и занес туда корзину, потом опустил ее на пол и включил свет. Мягкое сияние на мгновение заставило его расслабиться, но потом Норман вспомнил, что позволит ему увидеть этот свет, когда он войдет в ванную.
Он стоял в центре спальни, он начал дрожать.
“НЕТ, Я НЕ СМОГУ СДЕЛАТЬ ЭТОГО. Я НЕ СМОГУ СМОТРЕТЬ НА НЕЕ. Я НЕ ЗАЙДУ ТУДА! НЕТ!
НО ТЫ ДОЛЖЕН. ДРУГОГО ВЫХОДА НЕТ. И ПЕРЕСТАНЬ РАЗГОВАРИВАТЬ САМ С СОБОЙ!”
Это было важнее всего. Он должен перестать. Он должен снова стать хладнокровным и спокойным, как раньше. Он должен взглянуть в лицо реальной жизни.
Но что такое реальная жизнь?
Труп девушки. Девушки, которую убила его мать. Страшное зрелище, страшная реальность.
Если он убежит, это не вернет девушке жизнь. И если выдать Маму полиции, она тоже не воскреснет. Лучшее, что можно сделать, единственное, что можно сделать, — избавиться от улик. И не из-за чего чувствовать себя виноватым.
Но он не смог сдержать тошноты, головокружения, спазмов, сжимавших желудок, когда пришлось войти в ванную и сделать то, что надо было сделать. Топор он увидел почти сразу, он лежал под телом. Норман немедленно опустил его в корзину. В карманах комбинезона он нашел пару перчаток; пришлось надеть их, прежде чем Норман смог заставить себя прикоснуться к остальному. Страшнее всего было с головой. Больше ничего отрублено не было — только глубокие порезы, и ему пришлось сначала подогнуть ноги и сложить руки обезглавленного трупа, а потом завернуть в клеенку и запихнуть в корзину поверх скомканной одежды. Когда все было сделано, он плотно захлопнул крышку.
Оставалось еще вычистить ванную и саму душевую, но это он сделает, когда вернется.
Теперь надо втащить корзину в спальню, оставить ее там, найти сумочку девушки и вытащить оттуда ключи от машины. Норман осторожно приоткрыл дверь, всматриваясь в дорогу, ища глазами огни машин. Ничего; никто не проезжал здесь в течение нескольких часов. Можно только надеяться, что никто и дальше не появится.
Он весь покрылся потом еще до того, как с трудом открыл багажник и запихнул туда корзину, вспотел не от усилий — от страха. Но он все сделал как надо, а потом в комнате принялся запихивать разбросанные платья в сумку и большой чемодан, лежащий на кровати. Он собрал туфли, чулки, лифчик, трусики. Хуже всего было, когда пришлось взять в руки лифчик и трусики. Если бы желудок не был пустым, его бы стошнило. Но в желудке было пусто, он словно высох от страха, и страх покрыл каплями пота кожу.
Что теперь? Платки, шпильки — мелочи, которые женщины оставляют в разных уголках комнаты. Да, и еще кошелек. Там было немного денег, Норман даже не заглянул внутрь. Зачем ему деньги? Он просто хотел избавиться от всего этого — и быстро, пока ему еще сопутствовала удача.
Он положил ее вещи в машину, на переднее сиденье. Потом закрыл и запер дверь комнаты на ключ. Снова посмотрел на шоссе. Никого.
Норман включил зажигание, затем — передние фары. Здесь таилась опасность. Но без зажженных фар он не сможет добраться до цели, особенно когда поедет через лес. Он ехал медленно, вверх по дорожке позади мотеля, по гравию, устилавшему путь к дому. Гравием была посыпана и дорога, ведущая к задней стороне здания, заканчивающаяся у старого сарая, приспособленного под гараж для машины Нормана.
Он переключил скорость, и колеса зашуршали по траве. Теперь он вел машину по полю, то и дело подскакивая на сиденье. Через поле тянулась полоса изрытой колесами земли — он нашел ее. Время от времени Норман ездил этим путем на своей машине с прицепом в лес, обступивший болота, чтобы собрать дрова для кухонной печи.
Это он и сделает завтра, решил Норман. Сразу, как встанет, отправится, как всегда, на машине с прицепом к тому месту. Тогда следы от колес его машины покроют сегодняшние следы от ее машины, а если возле болот останутся следы ног, завтрашняя поездка объяснит и их.
Может, и не придется ничего объяснять. Остается только надеяться, что удача не покинет его.
Удача сопутствовала ему, когда он достиг края трясины. Она помогла Норману сделать все, что нужно было сделать. Он отключил фары и продолжал работу в темноте. Это было нелегко и заняло много времени, но он все-таки смог все сделать как надо. Включив зажигание, дал задний ход, выскочил из машины и смотрел, как она медленно катится вниз по склону в мутную трясину. На склоне тоже останутся следы шин. “Надо не забыть потом разровнять там землю”. Но сейчас это было неважно. Главное, чтобы утонула машина. Теперь он мог видеть, как жидкая грязь пузырится и булькает, медленно всасывая колеса. О Господи, она должна утонуть! Если сейчас ничего не получится, он не сможет вытянуть ее оттуда и повторить все снова. Она должна утонуть! Мутная жижа медленно, очень медленно наползала на крылья. Сколько он уже стоит здесь? Кажется, прошло несколько часов, а машина все еще не скрылась в болоте. Но вот жижа достигла ручки на дверце, скрылось лобовое стекло, окна. Стояла мертвая тишина. Болото медленно и беспощадно заглатывало машину, сантиметр за сантиметром. Теперь был виден только ее верх. Неожиданно раздался странный звук, словно великан громко втянул в себя воду, отвратительный чавкающий звук: плоп! И машина исчезла, скрылась в болотной жиже.
Норман не знал, какая здесь глубина. Он мог только надеяться, что машина будет погружаться все глубже и глубже, пока не достигнет дна, откуда никто ее не достанет.
Он отвернулся, поморщившись. Ну что ж, эта часть работы сделана. Машина затонула в болоте. Корзина заперта в багажнике. Тело лежит внутри корзины. Скорченное туловище и окровавленная голова…
Но он не может думать об ЭТОМ. Он не должен думать. Еще не вся работа выполнена.
И он выполнил эту работу, двигаясь словно автомат. В конторе нашел мыло и стиральный порошок, щетку и ведро. Пядь за пядью он выскреб ванную, потом настал черед душевой. Когда он сосредотачивал все внимание на том, чтобы ничего не пропустить, было не так тяжело, хотя запах заставлял желудок судорожно сжиматься.
После Норман снова внимательно осмотрел спальню. Удача все еще не покинула его: под кроватью он нашел сережку. Тогда, вечером, он не заметил в ее ушах сережек, но, наверное, она все же носила их. Может быть, серьга выпала, когда девушка распускала волосы. Если же нет, то где-то здесь должна быть вторая. У Нормана глаза слипались от усталости, но он продолжал поиски. В комнате ничего не было: значит, серьга лежит где-то среди ее вещей или осталась в ухе. Так или иначе, сейчас это не имеет никакого значения. Просто надо избавиться от находки. Завтра он бросит серьгу в болото.
Теперь остался только дом. Надо вычистить умывальник на кухне.
Когда он вошел в холл, дедушкины часы показывали почти два часа. Глаза все время слипались, но он заставил себя смыть пятна с верхнего края раковины. Потом стянул покрытые высохшей грязью башмаки, комбинезон, сорвал с себя куртку, снял носки и помылся. Вода была ледяной, но это не взбодрило его. Тело словно потеряло чувствительность.
Завтра утром он вернется на своей машине к тому месту; на нем будет та же одежда; неважно, что она заляпана грязью и тиной. Главное, нигде не останется пятен крови. На его одежде, на его теле, на его руках.
Ну вот. Он опять стал чистым. Его руки чисты. Он способен двигать онемевшими ногами, заставлять их нести одеревеневшее тело вверх по лестнице, в спальню; теперь юркнуть в постель и заснуть. Заснуть с чистыми руками…
Уже в спальне, натягивая пижаму, он вспомнил, что осталась еще одна проблема.
Мама не вернулась домой.
Она все еще бродила где-то. Бог знает где, посреди ночи. Он должен снова одеться и выйти из дома, он должен найти ее.
Должен? А почему?
Мысль прокралась в голову, когда оцепенение уже мягко, незаметно обволакивало сознание, волю, кутало в шелковое покрывало тишины.
Почему он должен думать о Маме после всего, что она натворила? Возможно, ее уже забрали или скоро заберут. Возможно, она даже выболтает все, что произошло. Но кто ей поверит? Нет доказательств, теперь уже нет. Ему просто надо все отрицать. Может быть, не придется делать даже этого: каждый, кто увидит Маму, услышит ее дикие признания, поймет, что она полоумная. И тогда они запрут ее, запрут в комнате, от которой у нее не будет ключа, из которой она не сможет выбраться, как выбралась сегодня, и все кончится.
Раньше, вечером, такое не приходило ему в голову, он чувствовал себя по-другому, вспомнил Норман. Но все это было до того, как ему пришлось вновь зайти в ванную, до того, как пришлось откинуть занавески душевой и увидеть… страшное.
Это Мама во всем виновата, из-за нее он страдает. Из-за нее пострадала несчастная, беззащитная девушка. Она взяла мясницкий топор; этим топором Мама рубила и терзала живую плоть — только маньяк способен на такое дикое зверство. Надо смотреть правде в глаза. Она и есть маньяк Она заслуживает того, чтобы ее изолировали, ее необходимо изолировать, не только ради безопасности других, но и для ее собственного блага.
Если кто-нибудь подберет ее на дороге, он позаботится, чтобы все так и произошло.
Но на самом деле она вряд ли пойдет к шоссе. Скорее всего, Мама прячется где-то рядом с домом или во дворе. Может быть, она даже прокралась вслед за ним к болоту, следила за ним все это время. Да, если она действительно сошла с ума, все может случиться. Если Мама и вправду пошла за ним туда, возможно, она поскользнулась. Вполне возможно — там было совсем темно. Перед глазами встала картина: машина погружается в темную пучину, как в зыбучие пески.
Его мысли путались; он с трудом сознавал, что уже давно лежит в постели, под одеялом. Но теперь он не размышлял, что делать дальше, и не думал о Маме, о том, где она сейчас. Теперь он видел ее. Да, он ясно ВИДЕЛ ее и в то же время чувствовал, что веки сомкнуты, и понимал, что лежит с закрытыми глазами.
Он смотрел на Маму, она была в трясине. Вот где она была, в трясине, свалилась в темноте со склона, и теперь ей не выбраться. Жидкая грязь пузырилась вокруг колен, она пыталась дотянуться до ветки, до чего-нибудь, чтобы вытянуть себя из болота, — бесполезно. В трясину ушли бедра, платье задралось и облепило тело, собравшись складками между ног. Мамины бедра грязные. Бесстыжий мальчишка, нельзя смотреть.
Но ему хотелось смотреть на нее, ему хотелось смотреть, как она погружается в мягкую, обволакивающе-скользкую, влажную темноту. Она заслужила это, она заслужила смерть в трясине, она уйдет в трясину вместе с несчастной, ни в чем не повинной девушкой. Так ей и надо! Еще немного, и он навеки избавится и от той, и от другой — и от жертвы, и от убийцы, от Мамы, от ведьмы, от шлюхи-Мамы; она будет там, в грязной липкой жиже, пусть так будет, пусть она утонет в отвратительной грязи…
Теперь жижа поднялась выше ее груди; нельзя думать о таких вещах; он никогда не позволял себе думать о Маминой груди; он не должен, и хорошо, что они исчезают, навсегда погружаются в темноту, так что больше никогда не надо будет думать о таких вещах. Но теперь она задыхалась, словно рыба, ловила ртом воздух; из-за этого он тоже стал задыхаться; он чувствовал, что задыхается вместе с Мамой, и тогда (но это сон, это должен быть просто сон!) вдруг все стало наоборот: Мама стояла на твердой земле, на краю болота, а тонул он, Норман. Он погрузился в жижу по самую шею, и некому прийти на помощь, неоткуда ждать спасения, не за что уцепиться, разве что Мама протянет руку. Она может спасти его, только она! Норман не хочет утонуть, он не хочет задохнуться в болоте, он не хочет уйти на дно, как ушла на дно девушка-шлюха. Теперь он вспомнил, почему шлюха здесь; она здесь, потому что ее убили. Ее убили, потому что она была грешницей. Она обнажила себя перед ним, нарочно дразнила его, соблазняла скверной своего нагого тела. Ведь он и сам хотел убить ее, когда она начала искушать его, потому что Мама все рассказала ему о грехе и пороке, о том, как дьявол принимает личины и сеет порок, и о том, что “не должно оставлять ведьму-шлюху в живых”…
Мама сделала это, чтобы защитить его; нельзя просто смотреть, как она умирает; она была права. Он нуждался в ней сейчас, а она — в нем, даже если она полоумная, она не даст ему уйти на дно. Она НЕ МОЖЕТ.
Мерзкая жижа обхватывала горло, ласкала губы; когда он откроет рот, она проникнет внутрь, но пришлось сделать это, чтобы закричать. Он кричал: “Мама, Мама, спаси меня!”.
А потом болото вокруг него исчезло, он снова был в своей кровати, среди родных стен, и тело было мокрым от пота, а не от липкой влажной мерзости. Теперь он понял, что это был сон, даже еще не слыша ее голоса, голоса Мамы, сидящей возле кровати.
— Все хорошо, сынок. Я с тобой. Все хорошо, все в порядке. — Он чувствовал тяжесть ее руки на лбу, рука была прохладной, как высохший пот. Он хотел открыть глаза, но Мама сказала: — Спокойно, сынок Тебе надо снова заснуть.
— Но я должен объяснить тебе…
— Я знаю. Я все видела. Ты ведь не думал, что я уйду и оставлю тебя одного, правда? Ты все сделал правильно, Норман. И сейчас все хорошо, все в порядке.
Да. Все правильно, как и должно быть. Она здесь, чтобы защитить его, он — чтобы защитить ее. Уже погружаясь в сон, Норман окончательно принял решение. Они не будут упоминать о том, что произошло сегодня ночью, — ни сейчас, ни завтра. Никогда. И он больше не будет думать о том, чтобы отдать ее куда-нибудь. Что бы она ни сделала, ее место здесь, рядом с ним. Может быть, она полоумная; может быть, она убийца, но больше у него никого не было. И больше никого не нужно. Ему нужно одно — знать, что она рядом с ним, когда он засыпает в своей постели.
Норман вздрогнул, повернулся; наконец темная пучина, глубже и страшнее любого болота, неудержимо утянула его на самое дно.

6

Ровно в шесть вечера, в пятницу, произошло небольшое чудо.
В маленькой задней комнате единственного в Фервилле магазина, торгующего всем, что может пригодиться в фермерском хозяйстве, появился сам Отторино Респиги со своими знаменитыми “Бразильскими мотивами”.
Отторино Респиги уже давно скончался, а оркестр исполнял его бессмертное творение за много сотен миль отсюда.
Но стоило только Сэму Лумису протянуть руку и включить крошечный радиоприемник, как музыка наполнила комнатку, бросив вызов пространству, времени и даже смерти.
Сэм считал это самым настоящим чудом.
На мгновение он пожалел, что рядом никого нет. Чудо нужно встречать вместе с друзьями. Музыку нужно слушать в компании. Но в этом городе никто не сможет оценить ни музыку, ни простое чудо ее появления здесь. Жители Фервилла старались трезво смотреть на вещи. Брось пятнадцатицентовую монетку в музыкальный автомат в баре или включи телевизор — будет тебе музыка. В основном рок-н-ролл, но время от времени что-нибудь “культурное”, вроде мелодии из “Вильгельма Телля”, которую постоянно используют в вестернах. Ну что такого особенного в этом вот Отторино, как его там?
Сэм Лумис передернул плечами и улыбнулся. Нет, ему жаловаться не на что. Может, жители этого городишки ни черта не понимают в настоящей музыке, но, по крайней мере, они никак не мешают ему наслаждаться ею. А он не пытается никому навязать свои вкусы. Все честно.
Сэм извлек на свет массивную книгу учета и положил на кухонный стол. Здесь будет его письменный стол. А он сам будет своим же бухгалтером.
Один из минусов жизни в задней комнатке магазина. Тут не было свободного места, и каждый предмет выполнял множество функций. Но Сэм не роптал. Судя по тому, как сейчас шли дела, ему недолго осталось терпеть.
Быстрый взгляд на цифры, казалось, подтверждал его оптимизм. Надо будет еще проверить список товаров, которые необходимо заказать, но кажется, в этом месяце он сможет вернуть тысячу долларов. Значит, за полгода он отдал три тысячи. А ведь сейчас не сезон. С приходом осени дела еще больше оживятся.
Сэм быстро сделал расчеты на клочке бумаги. Да, вроде бы удастся. Чертовски приятная новость. Мэри тоже будет приятно узнать это.
В последнее время она была настроена довольно-таки мрачно. По крайней мере, судя по письмам, приходящим время от времени. Если вообще что-нибудь приходило. Кстати, от Мэри давненько не было никаких известий. Он снова написал ей в прошлую пятницу, а ответа так и не получил. Может, заболела? Нет, если дело в этом, он получил бы весточку от ее сестренки Лилы, или как там ее. Вполне может быть, что Мэри просто во всем разочаровалась, что у нее приступ черной меланхолии. Да и неудивительно. Сколько ей пришлось пережить.
Ему, конечно, тоже несладко приходится. Не очень-то просто жить вот так. Но другого выхода нет. Мэри все понимала и согласилась немного подождать.
Может, бросить все на несколько дней, оставить Саммерфилда за старшего и поехать к Мэри? Свалиться как снег на голову и хоть немного поднять ей настроение? А что, это идея. Сейчас никакой особой работы нет, и Боб вполне может справиться один.
Сэм вздохнул. Музыка, наполнявшая комнату, теперь переходила в минорные тона. Здесь начинается тема сада змей. Да, точно, он узнает эти скользящие звуки скрипок, мерный ритм барабана, на который, словно извиваясь, наползает дразнящая мелодия флейты. Змеи. Мэри не любит змей. И музыку вроде этой, должно быть, тоже не любит.
Иногда ему в голову закрадывалась мысль: может, они все-таки поторопились со своими планами? Действительно, ведь они совсем не знают друг друга. Не считая времени, проведенного вместе на пароходе, и еще двух дней, когда Мэри приезжала к нему прошлым летом, они никогда не были вместе. Письма… они только усугубляли положение. Потому что, читая их, Сэм начал понемножку узнавать совсем другую, незнакомую ему Мэри — капризную, раздражительную, способную сразу определить человека как “плохого” или “хорошего”, что граничило с предубеждением.
Он пожал плечами. Что это на него нашло? Может, во всем виновата мрачная музыка? Сэм почувствовал, как напряглись мускулы шеи. Он прислушался, пытаясь определить, в чем дело. Что-то не так, он чувствовал это, что-то резануло его слух.
Он встал, отодвинув стул.
Сейчас он ясно слышал этот звук Едва слышное щелканье у двери в магазин. Теперь все понятно: кто-то дергал за ручку двери.
Магазин закрыт на ночь, на окнах шторы; может, какой-нибудь турист? Да, скорее всего; здешние жители знали, когда он закрывает свою лавочку, знали, что он живет в задней комнате. Если соседям понадобилось что-нибудь от него в такое время, то они бы сначала позвонили.
Что ж, бизнес есть бизнес, с кем бы ни приходилось иметь дело.
Сэм направился в магазин, быстро шагая по плохо освещенному проходу. Стекло двери было задернуто шторой, но теперь до него ясно доносился шум: дверь дергали так, что на прилавке, где была расставлена всякая мелочь, позвякивали горшки и кастрюли.
Должно быть, тут и в самом деле что-то неотложное: скажем, нужно срочно сменить лампочку в игрушечном фонарике сынишки.
Сэм пошарил в кармане, вытащил ключ.
— Хорошо, хорошо, — громко сказал он. — Сейчас открою. — И тут же распахнул дверь, даже не вытащив ключ из замка.
Она стояла на пороге, ее силуэт ясно вырисовывался на фоне яркого света уличного фонаря на обочине. На мгновение Сэм застыл от неожиданности, потом шагнул к ней и крепко обнял.
— Мэри! — пробормотал он. Потом жадно прильнул к губам любимой, испытывая одновременно благодарность и облегчение. Но ее тело застыло и напряглось, она пыталась вырваться, потом заколотила по его груди кулаками.
— В чем дело?
— Я не Мэри! — выдохнула девушка. — Я Лила.
— Лила? — Сэм отпрянул от нее. — Сестрен… то есть я хотел сказать, младшая сестра Мэри?
Девушка кивнула, и он смог разглядеть ее лицо, повернутое в профиль; свет фонаря заставил сверкать и переливаться волосы. Она была светлой шатенкой, намного светлее, чем Мэри. Теперь он заметил другие различия: иная форма чуть вздернутого носика, скулы немного шире. К тому же девушка была не такой высокой, как Мэри, плечи и бедра — уже.
— Извините, — пробормотал он. — Все из-за этой проклятой темени.
— Ничего страшного. — Голос тоже был совсем другой, более низкий и мягкий.
— Заходите, пожалуйста.
— Вообще-то… — Она замялась, бросила быстрый взгляд себе под ноги; Сэм заметил небольшой чемодан.
— Давайте-ка я вам помогу. — Он поднял чемодан, проходя мимо Лилы, включил свет.
— Идите за мной, — сказал он ей. — Я живу в комнате за магазином.
Она неслышно следовала за ним. Но полной тишины не было, потому что музыкальная фантазия Респиги все еще доносилась из комнаты. Когда они вошли в его неуютное жилище, Сэм потянулся, чтобы выключить радио, но Лила протестующе подняла руку.
— Не надо, — попросила она. — Я пытаюсь определить, кто автор. — Она кивнула. — Вилла-Лобос?
— Респиги. “Бразильские мотивы”. По-моему, записи выпускает “Урания”.
— А, понятно. Такие мы не заказывали. — Теперь он вспомнил: Лила работает в магазине грампластинок
— Хотите, чтобы я оставил музыку, или выключить радио? — спросил Сэм.
— Выключите. Нам надо поговорить.
Он кивнул, протянул руку к транзистору, потом повернулся к ней.
— Садитесь. И снимайте пальто.
— Спасибо. Я ненадолго. Надо будет найти где остановиться.
— Решили навестить меня? Надолго сюда?
— Только на ночь. Утром, скорее всего, уже уеду. На самом деле, я не навестить вас приехала. Я разыскиваю Мэри.
— Разыскиваете… — Сэм в изумлении уставился на нее. — Но для чего бы ей приезжать сюда?
— Я надеялась, что вы мне об этом расскажете.
— Да откуда я знаю? Ее здесь нет.
— А раньше? Я хочу сказать, она не появлялась в начале недели?
— Ну конечно, нет. Я не видел ее с прошлого лета. — Сэм опустился на диван-кровать. — Что случилось, Лила? В чем дело?
— Хотела бы я знать.
Она отвела глаза, сидела, уставясь на свои руки. Руки лежали на коленях, пальцы беспокойно двигались, комкали ткань юбки, словно змеи. Теперь, при ярком свете, Сэм заметил, что ее волосы были очень светлыми, почти золотистыми. Она нисколько не походила на Мэри. Совсем другая девушка. Измотанная, несчастная.
Сэм тихо произнес:
— Пожалуйста, Лила, расскажи мне все.
Неожиданно Лила подняла голову, ее широко расставленные карие глаза внимательно всматривались в лицо Сэма.
— Вы не обманывали меня, когда сказали, что Мэри здесь не появлялась?
— Нет, это правда. Последние пару недель от нее и писем не было. Я уже начал беспокоиться. И тут вдруг врываешься ты, и… — Его голос сорвался: — Скажи, что случилось?
— Ну хорошо. Я вам верю. Но рассказывать особенно не о чем. — Она сделала глубокий вдох и снова заговорила; руки непрерывно двигались, теребя юбку. — В последний раз я видела Мэри неделю назад, ночью. Той же ночью я уехала в Даллас, чтобы там встретиться с поставщиками: теперь я заказываю товар для магазина. Ну неважно; я провела там весь уикенд и в воскресенье, поздно ночью, отправилась домой на поезде. Приехала в понедельник рано утром. Мэри дома не было. Сначала я ни о чем не беспокоилась: может, она ушла в свое агентство немного пораньше. Но обычно Мэри звонит мне с работы, и в полдень, так и не дождавшись ее звонка, я решила сама связаться с агентством. Трубку взял мистер Ловери. Он сказал, что уже собирался звонить нам и выяснить, что случилось. Этим утром Мэри не явилась на работу. Он ничего о ней не слышал и не видел сестры с пятницы.
— Подожди-ка минутку, — медленно произнес Сэм. — Я вот что хочу выяснить. Если я тебя правильно понял, Мэри исчезла целую неделю назад?
— Да, боюсь, что так.
— Тогда почему со мной не связались раньше? — Он встал, чувствуя, как вновь напряглись мускулы шеи, как напряжение сдавливает горло, мешает говорить. — Почему ты ничего не сообщила мне, не позвонила? А в полицию обращалась?
— Сэм, я…
— Вместо этого ты прождала целую неделю и теперь приехала ко мне и спрашиваешь, не видел ли я твою сестру! Непонятно!
— В этом деле все непонятно, Сэм. Понимаешь, полиция ничего не знает. И мистер Ловери не знает о твоем существовании. После того что он мне рассказал, я согласилась не звонить в полицию. Но я так беспокоилась, мне было так страшно, и я подумала, что просто должна узнать точно. Вот почему сегодня я решилась приехать к тебе и выяснить все сама. Мне казалось, что вы могли спланировать это вместе.
— Что спланировать? — выкрикнул Сэм.
— Вот на этот вопрос я тоже очень хотел бы услышать ответ. — Голос был мягким, но черты лица человека, стоявшего на пороге комнаты, никак нельзя было назвать мягкими. Он был высоким, худым, с почти коричневой от загара кожей; серая широкополая шляпа-стетсон затеняла лоб, но глаза были ясно видны. Голубые и холодные, как лед, глаза.
— Вы кто? — пробормотал Сэм. — Как попали сюда?
— Дверь в магазин была не заперта, и я просто вошел. Мне хотелось кое-что узнать от вас, Лумис, но я вижу, мисс Крейн уже успела задать этот вопрос. Может, потрудитесь ответить нам?
— Ответить?
— Точно. — Высокий мужчина придвинулся ближе к Сэму, его пальцы скользнули в карман серого пиджака. Сэм инстинктивно поднял руку, но расслабился, увидев, что неизвестный извлек из кармана кожаный бумажник и раскрыл его.
— Я Арбогаст, Милтон Арбогаст. Мне официально предоставлено право проводить расследование; представляю интересы компании “Пэрити Мьючиал”. Мы застраховали агентство Ловери, в котором работала твоя подружка. Вот почему я здесь. Я хочу знать, куда вы двое девали сорок тысяч долларов.

7

Серый стетсон Арбогаста лежал на столе, а пиджак висел на спинке одного из стульев Сэма. Арбогаст смял в пепельнице третий окурок и немедленно закурил новую сигарету.
— Ну хорошо, — произнес он. — Значит, ты в течение прошлой недели ни разу не выезжал из Фервилла. Тут я могу тебе поверить, Лумис. Ты не дурак, чтобы так глупо врать, уж больно просто мне будет проверить твои слова: только поговорить с местными. — Сыщик медленно втянул в себя дым. — Конечно, это еще не доказывает, что Мэри Крейн не встречалась с тобой здесь. Может быть, она пробралась в один прекрасный вечер к своему парню, когда магазин уже закрылся, вот как сегодня ночью ее сестра.
Сэм тяжело вздохнул.
— Но она-то ничего такого не сделала. Вы ведь слышали, что я сказал Лиле. Я несколько недель не получал от Мэри весточки. В тот самый день, когда она вроде бы исчезла, в прошлую пятницу, я послал ей письмо. Зачем мне было делать это, если я знал, что она сюда приедет?
— Чтобы обеспечить себе алиби, конечно. Неплохой ход. — Арбогаст яростно затянулся.
Сэм почесал в затылке.
— У меня бы мозгов не хватило до такого додуматься. Не такой уж я умный. Я ничего не знал насчет денег. Судя по тому, что вы нам рассказали, даже сам мистер Ловери не знал заранее, что в пятницу вечером кто-то принесет ему сорок тысяч наличными. И уж конечно, Мэри не могла знать. Как мы с ней смогли бы заранее договориться о чем-нибудь?
— Она могла позвонить тебе ПОСЛЕ того, как взяла деньги, ночью, и посоветовать написать это письмо.
— Проверьте на телефонной станции, звонил мне кто-нибудь или нет, — устало отозвался Сэм. — Они вам скажут, что за этот месяц у меня не было ни одного междугородного разговора.
Арбогаст кивнул.
— Хорошо, значит, она тебе не звонила. Она просто приехала, рассказала обо всем, что случилось, и вы условились, что встретитесь позже, когда суматоха уляжется.
Лила прикусила губу.
— Моя сестра не уголовница. Вы не имеете никакого права так говорить о ней. Как вы докажете, что именно она взяла деньги? Может, мистер Ловери сам их украл. И выдумал всю эту историю, чтобы прикрыть…
— Простите, — пробормотал Арбогаст. — Понимаю ваши чувства, но Ловери тут ни при чем. Пока вора не поймают, пока не состоится суд и его не признают виновным, наша компания не выплатит страховку, и Ловери потеряет сорок тысяч. Так что он ничего не приобретет от такого дела. Вдобавок, вы забываете об очевидных фактах. Мэри Крейн пропала. С того самого вечера, как получила деньги, она бесследно исчезла. Ваша сестра не отнесла их в банк Она не спрятала их в вашей квартире. И все же деньги исчезли. Машина Мэри тоже исчезла. Вместе с ней самой. — Очередная сигарета потухла, и окурок отправился в пепельницу. — Все сходится, один к одному.
Лила тихо заплакала.
— Нет, не сходится! Почему вы не послушали меня, когда я хотела позвонить в полицию? Зачем только я позволила вам с мистером Ловери уговорить меня не поднимать шума. “Если мы немного подождем, возможно, Мэри решит возвратить деньги”. Вы мне не поверили, но теперь я знаю, что была права. Мэри не брала тех денег. Кто-то ее похитил. Кто-нибудь, кто знал о том, что деньги у нее…
Арбогаст пожал плечами, затем устало поднялся и подошел к девушке. Он похлопал Лилу по плечу.
— Слушайте, мисс Крейн, у нас ведь уже был разговор об этом, помните? Никто больше не знал о деньгах. Никто не похищал вашу сестру. Она отправилась домой, сама упаковала свои вещи и уехала на собственной машине, она была одна. Ведь владелица дома видела, как она уезжала? Так что давайте рассуждать логично.
— Я рассуждаю логично! Это вы ведете себя нелогично! Шпионить за мной, проследить до дома мистера Лумиса…
Сыщик покачал головой.
— Откуда вы взяли, что я приехал по вашим следам? — спокойно спросил он.
— Почему же вы появились здесь сегодня? Вы не знали, что Мэри и Сэм Лумис решили пожениться. Никто не знал, кроме меня. Да вы даже не подозревали о его существовании!
Арбогаст снова качнул головой.
— Я знал. Помните, в вашей квартире, когда я обследовал ее стол? Я нашел вот этот конверт. — Он вынул его.
— Да, он адресован мне, — пробормотал Сэм и встал, чтобы взять бумагу.
Арбогаст отвел его руку.
— Тебе он ни к чему, — сказал он. — Внутри письма нет, просто конверт. Но мне он пригодится, потому что адрес написан ее рукой. — Он помолчал. — Честно говоря, мне он уже пригодился: я работал с ним со среды, в среду утром я отправился сюда.
— Вы отправились сюда в среду? — Лила промокнула глаза платочком.
— Точно. Я не следил за вами. Наоборот, я вас опередил. Адрес на конверте навел меня на след. Плюс фотография Лумиса в рамке над кроватью вашей сестры. “С любовью — Сэм”. Конверт с адресом и портрет на стене — выводы напрашивались сами собой. И я решил представить себе, что бы я делал на ее месте. Я только что позаимствовал сорок тысяч наличными. Мне нужно убраться из города как можно быстрее. Куда? Канада, Мексика, Карибские острова? Слишком рискованно. К тому же я не успел как следует спланировать свои действия. Моей первой мыслью, естественно, было бы укрыться под крылышком своего милого — приехать прямо сюда.
Сэм с такой силой ударил по столу, что окурки, подпрыгнув, рассыпались по его поверхности.
— Ну все, хватит! — произнес он. — Вам никто не давал права вот так официально кого-нибудь обвинять. Пока что вы нам не предъявили ни одного доказательства, подтверждающего ваши слова.
Арбогаст потянулся за новой сигаретой.
— Значит, нужны доказательства? А чем же, по-вашему, я занимался по дороге сюда с самой среды? Тогда, в среду утром, я нашел ее машину.
— Нашли машину Мэри! — Лила вскочила на ноги.
— Точно. Я как чувствовал: первое, что ваша сестра сделает, — попытается избавиться от нее. Так что я опросил всех имеющих отношение к торговле и обмену машинами, дал ее описание и назвал номерной знак. И не зря — я нашел то место, где она совершила обмен. Показал парню свое удостоверение, он сразу все рассказал. И без всяких увиливаний: подумал, наверное, что машина угнана. Что ж, я его не стал разубеждать, как вы понимаете. Выяснилось, что вечером в пятницу, накануне закрытия, Мэри Крейн обменяла у него свою машину, здорово потеряв при этом в деньгах. Но я получил четкое описание развалюхи, в которой она уехала. Она двинулась на север. Я тоже отправился туда, но быстро двигаться не мог. Я исходил из одного предположения: раз она направляется сюда, то поедет по шоссе. В ту ночь она, наверное, гнала машину не останавливаясь. Так что я тоже нигде не останавливался первые восемь часов пути. Потом довольно долго болтался вокруг Оклахомы, проверяя все мотели рядом с шоссе и места, торгующие подержанными машинами. Мне казалось, что она могла снова поменять машину, просто для перестраховки. Нулевой результат. В четверг я уже добрался до Тулса. Проделал там то же самое, с тем же результатом. Только сегодня утром я нашел свою иголочку в стоге сена. К югу отсюда. Она снова поменяла машину в ночь с пятницы на субботу на прошлой неделе, опять потеряла уйму денег и отправилась дальше на голубом “плимуте”, модель 1953 года, с поврежденным левым передним крылом.
Он вытащил из кармана записную книжку.
— Тут все записано, черным по белому — марка, серийный номер мотора, в общем, все. Оба торговца сейчас готовят копии документов и пришлют их в мою контору. Но теперь это уже неважно. Важно то, что Мэри Крейн на прошлой неделе, в ночь с пятницы на субботу, выехала из Тулса и направилась на север по главному шоссе, после того как в течение шестнадцати часов дважды обменяла машину. И, насколько я могу судить, этот город был ее конечной целью. Так что, если только не произошло что-нибудь непредвиденное — сломалась машина или, скажем, несчастный случай, она должна была появиться здесь в прошлую субботу, поздним вечером.
— Но она не появилась, — сказал Сэм. — Я ее не видел. Слушайте, если вам надо, я могу доказать это. На прошлой неделе в субботу вечером я был в клубе, играл в карты. Сколько угодно свидетелей. Утром, в воскресенье, пошел в церковь. Днем обедал в…
Арбогаст с усталой гримасой поднял руку.
— О’кей, я все понял. Ты ее не видел. Стало быть, что-то случилось по дороге сюда. Я начну все проверять по второму разу.
— А как насчет полиции? — спросила Лила. — Я все-таки думаю, что надо обратиться в полицию. — Она нервно облизала губы. — Вдруг действительно произошел несчастный случай, вы ведь не сможете осмотреть все госпитали между Тулсом и этим городом. Кто знает, может, сейчас Мэри лежит где-нибудь без сознания. Или даже…
На этот раз Сэм успокаивающе похлопал ее по плечу.
— Ерунда, — вполголоса произнес он. — Если бы только случилось что-нибудь вроде этого, тебя бы давно уведомили. С Мэри все в порядке. — Он обжег взглядом сыщика. — Ты один не сможешь проделать всю работу как надо, — сказал он. — Лила дело говорит. Почему бы не подключить полицию? Скажем, что она пропала; пусть попробуют выяснить, где она.
Арбогаст поднял со стола свой серый стетсон.
— Что ж, до сих пор мы пытались все сделать сами. Это правда. Потому что, если нам удастся найти ее, не втягивая в дело полицию, мы спасем репутацию компании и нашего клиента. Кстати говоря, Мэри Крейн мы тоже можем спасти от крупных неприятностей, если сами разыщем ее и вернем деньги. Если все так и будет, возможно, ей даже не предъявят обвинения в воровстве. Согласитесь, ради этого стоило поработать.
— Но если ты прав и Мэри действительно почти что добралась до Фервилла, почему мы не встретились? Вот что я хотел бы узнать не меньше тебя, — сказал ему Сэм. — И больше ждать не желаю.
— Сутки ты сможешь подождать? — произнес Арбогаст.
— Что ты задумал?
— Как я уже сказал, проверить еще раз. — Он поднял руку, предупреждая возражения. — Не на всей дороге отсюда до Тулса, конечно; должен признать, это невозможно. Но я хочу попытаться разнюхать что-нибудь в здешних местах: посетить придорожные ресторанчики, заправочные станции, поговорить с теми, кто торгует машинами, с хозяевами мотелей. Возможно, кто-то видел ее. Дело в том, что я до сих пор убежден: интуиция меня не обманывает. Она собиралась приехать сюда. Кто знает, может быть, добравшись до Фервилла, Мэри передумала и продолжила путь. Но я хочу знать точно.
— Если ты ничего не выяснишь в течение двадцати четырех часов…
— Тогда я говорю: “Все, хватит”, и мы звоним в полицию, втягиваемся во всю эту рутину с объявлением о пропаже без вести и так далее. Ну что, договорились?
Сэм бросил взгляд на Лилу.
— Как ты думаешь? — спросил он.
— Я не знаю. Так волнуюсь сейчас, что ничего не соображаю.
— Она вздохнула. — Решай ты, Сэм.
Он кивнул Арбогасту.
— Хорошо. Договорились. Но я хочу предупредить тебя сразу. Если завтра у тебя ничего не выйдет и ты не сообщишь в полицию, это сделаю я.
Арбогаст надел пиджак.
— Пойду-ка, сниму себе номер в гостинице. А вы как, мисс Крейн?
Лила посмотрела на Сэма.
— Я провожу ее туда попозже, — сказал Сэм. — Я хочу пообедать с Лилой, и сам позабочусь о номере для нее. Утром мы оба будем ждать здесь твоего звонка.
В первый раз за весь вечер губы Арбогаста растянулись в улыбке. Он явно не годился в соперники Моны Лизы, но все же это была улыбка.
— Я вам верю, — произнес он. — Извините, что вначале так навалился на вас, но я должен был убедиться. — Он кивнул Лиле.
— Не волнуйся, девочка. Мы разыщем твою сестру.
С этими словами он вышел из комнаты. Дверь еще не закрылась, а Лила уже всхлипывала на плече у Сэма. Ее голос звучал словно приглушенный стон:
— Сэм, я страшно боюсь; что-то случилось с Мэри. Я знаю, я чувствую!
— Ну, ну, все в порядке, — сказал он, удивляясь про себя, куда пропадают в нужный момент подходящие слова, почему никогда не удается найти выражений, способных прогнать страх, горе, одиночество. — Все в полном порядке, поверь мне.
Неожиданно она оторвалась от него, отступила, заплаканные глаза расширились. Когда она заговорила, голос звучал тихо и спокойно.
— Почему я должна тебе верить, Сэм? — еле слышно спросила она. — Ты можешь назвать причину? Причину, о которой ты умолчал, говоря с этим сыщиком? Сэм, скажи правду. Мэри была у тебя? Ты знал все о случившемся, об этих деньгах?
Он покачал головой.
— Нет, ничего не знал. Тебе придется поверить мне на слово. Как я верю тебе.
Она отвернулась к стене.
— Должно быть, ты прав, — произнесла она. — Мэри могла за прошлую неделю встретиться со мной или с тобой, так ведь? Но ничего такого не было. Я доверяю тебе, Сэм. Просто уж очень трудно теперь во что-нибудь поверить, после toi о как твоя родная сестра оказалась…
— Успокойся, — оборвал ее Сэм. — Сейчас тебе нужно немного перекусить и хорошенько отдохнуть. Завтра все перестанет казаться таким безнадежным.
— Ты правда так думаешь, Сэм?
— Да, правда.
До этого он ни разу не лгал женщине.

8

Когда он проснулся, уже наступило это самое “завтра”. Обычный субботний день превратился в бесконечную пытку ожидания.
Примерно в десять он позвонил Лиле из магазина. Она уже встала и позавтракала. Арбогаста в номере не оказалось: он явно уже приступил к работе. Но сыщик оставил записку для Лилы, в которой обещал связаться с ней в течение дня.
— Ты не хочешь прийти ко мне? — предложил ей по телефону Сэм. — Какой смысл сидеть весь день одной. Мы могли бы перекусить вместе, а потом связаться с гостиницей и узнать, звонил ли Арбогаст. Нет, лучше так я попрошу, чтобы разговор перевели прямо ко мне.
Лила согласилась, и Сэм почувствовал облегчение. Ему не хотелось сегодня оставлять ее одну. Лила опять начнет волноваться и переживать. Сам-то он всю ночь не мог глаз сомкнуть.
Он изо всех сил пытался изгнать из головы эту мысль, но все-таки надо честно признать: теория Арбогаста вполне логична. Мэри, скорее всего, планировала приехать к нему, после того как взяла деньги. Если, конечно, она их взяла.
Вот что самое страшное: смириться с тем, что Мэри — воровка. Нет, Мэри не такая, все, что он знал о ней, говорило против этого.
И все же, все ли он знал о Мэри? Еще прошлой ночью он отметил про себя, с каким трудом понимает свою невесту. Он настолько мало ее знал, что в полумраке умудрился спутать Мэри с другой девушкой!
Странно, сказал себе Сэм, как мы убеждены, что знаем человека, только потому, что часто встречаемся или близки с ним. Да тут, в Фервилле, таких примеров можно найти сколько хочешь. Вот, скажем, старина Томкинс, долгие годы работавший инспектором школ, уважаемый в Ротари-клубе человек, бросил жену, семью и сбежал с шестнадцатилетней девчонкой. Кто бы мог подумать, что он способен на такое? Кто мог подумать, что Майк Фишер, страстный игрок и первый гуляка в этом крае, перед смертью завещает все свое состояние пресвитерианскому дому для сирот? Или Боб Саммерфилд, служащий у Сэма приказчиком: целый год он работал с ним бок о бок, не подозревая, что Боб попал под восьмой пункт, когда служил в армии, после того как пытался выбить мозги из головы своего полкового священника рукояткой пистолета. Теперь, конечно, он был в полном порядке: скромный, тихий, симпатичный парень, второго такого и за сто лет не найти. Но ведь таким он был и в армии, пока что-то не заставило его взорваться. Почтенные пожилые дамы ни с того ни с сего покидают мужей после двадцати лет счастливой совместной жизни, трясущиеся за свое место ничтожные банковские клерки оказываются способными на крупную растрату — все можно украсть.
Так что Мэри могла украсть эти деньги. Может быть, она устала ждать, когда он наконец расплатится с долгами, и не смогла устоять перед внезапным искушением. Может, она думала привезти деньги сюда, придумать какую-нибудь небылицу, заставить поверить ей и принять их. Может, она надеялась, что они убегут вдвоем. Надо быть честным, возможно, даже вероятно, все так и было.
Раз он признает это, встает другой вопрос. Почему она не приехала? Куда еще могла направиться Мэри, покинув окрестности Тулса?
Как только начинаешь гадать насчет этого, как только признаешь, что нельзя узнать, что происходит в голове у другого человека, ты должен признать и главное — все возможно. Дикое решение испытать судьбу в Лас-Вегасе, внезапное желание полностью отрешиться от всего и начать новую жизнь, взяв себе другую фамилию, разрушающее психику чувство вины, приводящее к помутнению рассудка…
Ну вот, теперь он делает из того, что случилось, целую философскую проблему, мрачно подумал Сэм. Или проблему для психиатра. Если заходить так далеко в своих предположениях, то возникает сразу тысяча и один вариант развития событий. Например, она попала в аварию, чего так боялась Лила, или согласилась подвезти человека, а он оказался…
Сэм снова с трудом отогнал эту мысль. Дальше так нельзя. Мало того, что ему приходилось держать под контролем себя, теперь он должен еще отвлекать от подобных размышлений Лилу. Сегодня ему предстоит тяжелая работа: попытаться поднять настроение Лилы. Все-таки есть шанс, что Арбогаст нападет на след. Если ничего не выйдет, он обратится к властям. Тогда только он разрешит себе думать о худшем, что могло произойти.
Что ж тут рассуждать о том, можно ли разобраться в мыслях другого человека, — да ведь если честно, он и в себе не может разобраться как следует! Он и не думал, что способен так думать о своей невесте. Как быстро он принял на веру все обвинения в ее адрес! Непорядочно так поступать. И чтобы хоть как-то искупить свой грех, он должен скрывать свои подозрения от ее сестры.
Если, конечно, она сама не думает то же самое…
Но Лила сегодня, кажется, не в таком мрачном настроении. Она переоделась в легкий костюм, а когда вошла в магазин, ее походка была уверенной.
Сэм представил ей Боба Саммерфилда, потом они вместе отправились перекусить. Естественно, Лила сразу же начала строить предположения насчет Мэри, о том, что может сделать Арбогаст. Сэм отвечал ей коротко, стараясь, чтобы его голос, реплики звучали так, словно они ведут обычную беседу. После легкого завтрака он зашел в гостиницу и договорился насчет возможных звонков.
Потом они вернулись в магазин. Для субботы покупателей было немного, и большую часть времени Сэм мог оставаться в задней комнатке и говорить с девушкой. Посетителей взял на себя Боб, и Сэму довольно редко приходилось отрываться от беседы и помогать своему приказчику.
Лила выглядела спокойной. Она включила радио, поймала передачу симфонической музыки и, казалось, отключилась от всего остального. Так она сидела, когда Сэм вернулся после очередного визита в магазин.
— “Концерт для оркестра” Бартока, правильно? — спросил он.
Она, улыбаясь, подняла голову.
— Верно. Странно, ты так хорошо разбираешься в музыке.
— А что тут странного? Сейчас эпоха электроники, радио, проигрывателей, верно? Если человек живет в маленьком провинциальном городке, то это не значит, что он не может увлекаться литературой, музыкой, искусством. И у меня пропасть свободного времени.
Лила поправила воротничок блузки.
— Тогда, наверное, все наоборот. Странно не то, что ты всем этим увлекаешься, а то, что ты еще и владелец магазина, обслуживающего фермеров. Такие вещи как-то плохо сочетаются.
— По-моему, нет ничего плохого в том, чтобы обслуживать фермеров.
— Я не хотела сказать ничего такого. Просто это… ну, как бы слишком обыденно, что ли.
Сэм сел за стол. Неожиданно он нагнулся и поднял что-то с пола. Что-то маленькое, острое, блестящее.
— Обыденно, — повторил он. — Что ж, может, и так. А может, все зависит от точки зрения. Например, что это у меня в руке?
— По-моему, гвоздь.
— Точно. Простой гвоздь. Я продаю их фунтами. Сотни фунтов в год. Отец тоже торговал ими. Да, с тех пор как открылся наш магазин, мы, наверное, продали не меньше десяти тонн гвоздей. Любой длины, размера, простые, обычные гвозди. Но ничего обыденного ни в одном из них нет. Если хорошенько подумать. Потому что каждый гвоздь служит определенной цели. Постоянной, важной цели. Ты знаешь, что не меньше половины деревянных домов в Фервилле держится на гвоздях, которые мы продали в свое время? Наверное, это глупо, но часто, когда я прохожу мимо них, мне кажется, будто я помог построить эти дома. Купленные в моем магазине инструменты обтесали доски, придали им нужную форму. Краска, которой покрыты стены, кисти, укрепленные от ветра двери и ставни тоже мои, и стекло для окон… — Он виновато улыбнулся и помолчал.
— “Слушайте великого и несравненного знатока”, так у меня сейчас получается? Нет, я верю в то, что говорю. В моем деле каждая мелочь имеет свое назначение. Потому что она служит жизненным потребностям людей. Один-единственный гвоздь, вроде этого, выполняет определенную функцию. Вобьешь его в нужном месте и можешь быть уверен, что все будет в порядке, он будет служить и через сотню лет. После того как нас уже не станет, тебя и меня.
Он сразу же пожалел, что произнес эти слова. Но было уже поздно. Улыбка словно стерлась с ее лица.
— Сэм, я очень волнуюсь. Сейчас почти четыре, а Арбогаст все еще не позвонил…
— Позвонит. Еще уйма времени, потерпи немного.
— Я не могу успокоиться! Ты сказал, если он ничего не найдет за двадцать четыре часа, ты идешь в полицию.
— Так и будет. Но у него еще есть время до девяти. К тому же, может, нам все-таки не придется никуда обращаться. Может, Арбогаст прав.
— Может быть, может быть! Сэм, я хочу знать ТОЧНО! — Все еще хмурясь, она поправила ворот блузки. — Не пытайся отвлечь меня своими душеспасительными речами насчет гвоздей. Все равно видно, что ты так же дергаешься, как и я. Ну скажи, разве я не права?
— Да. Конечно, права. — Он вскочил, взмахнув руками. — Никак не пойму, почему он до сих пор не позвонил? Не так уж много в здешних краях мест, которые нужно проверить. Даже если бы он решил заглянуть в каждый мотель или закусочную, стоящие возле шоссе, во всем округе! Если к обеду он так и не даст о себе знать, я сам пойду к Джуду Чамберсу!
— К кому?
— Джуд Чамберс. Он у нас шериф. Фервилл — центр округа.
— Сэм, я…
В магазине раздался звонок Сэм сорвался с места, не дожидаясь, пока она закончит говорить. Боб Саммерфилд уже поднял трубку.
— Это тебя, — сказал он Сэму.
Сэм взял у него трубку и бросил взгляд через плечо. Лила вышла из комнаты вслед за ним.
— Алло, Лумис слушает.
— Это Арбогаст. Наверное, уже начали беспокоиться?
— Еще бы! Лила и я сидим и ждем твоего звонка. Как успехи?
Короткая, почти незаметная пауза. Потом:
— Пока никак.
— Пока? Где же ты был весь день?
— Легче сказать, где я не был. Я прочесал здешние места. В настоящий момент нахожусь в Парнассе.
— Но это на самой границе округа, верно? А как насчет шоссе?
— Я проехал его из конца в конец. Но, по-моему, возвратиться можно и по другой дороге, так ведь?
— Да, точно. Старое шоссе — теперь это местная дорога. Но там абсолютно ничего нет. Даже заправочной станции.
— А вот парень в ресторанчике, откуда я звоню, говорит, что там до сих пор стоит мотель.
— Ох, а ведь точно, есть такой. Старый мотель Бейтса. Я и не знал, что он до сих пор открыт. Навряд ли ты найдешь там что-нибудь.
— Что ж, остаются еще другие места. Так или иначе, я возвращаюсь этим путем, загляну туда на всякий случай. Как там у вас?
— Нормально.
— А девушка?
Сэм понизил голос:
— Она хочет, чтобы я немедленно сообщил в полицию. И по-моему, она права. После того, что ты сказал мне, я уверен в этом.
— Подождешь до моего приезда?
— Как долго это займет?
— Возможно, час. Если только не найду что-нибудь в мотеле. — Арбогаст замялся. — Слушай, мы ведь договорились. И я своего слова не нарушу. От вас требуется только одно: подождите, пока я не приеду в город. И мы вместе отправимся в полицию. Со мной вам намного легче будет добиться, чтобы они взялись за дело как следует. Знаешь, как это бывает с провинциальными служителями закона. Как только ты скажешь, что нужно объявить розыск, начнется паника.
— Мы даем тебе час, — произнес Сэм. — Найдешь нас здесь, в магазине.
Он повесил трубку и повернулся к девушке.
— Что он сказал? — спросила Лила. — Никаких следов, да?
— В общем, да, но он не закончил. Есть еще одно место…
— Всего одно место?
— Только не говори это таким тоном, Лила. Может быть, там он услышит что-нибудь важное. А если нет, он приедет сюда через час. И мы все вместе пойдем к шерифу. Ты ведь слышала, что я сказал ему.
— Хорошо, подождем. Еще час, как ты сказал.
Казалось, этот час никогда не кончится. Сэм был почти рад, когда магазин, как это обычно бывает по субботним вечерам, заполнила толпа и у него появился предлог, чтобы уйти из комнаты и помочь справиться с потоком покупателей. Он больше не мог заставлять себя вести светскую беседу, не мог притворяться спокойным и веселым. Перед ней и перед самим собой.
Потому что теперь он сам начал испытывать это чувство.
Что-то случилось.
Что-то случилось с Мэри.
Что-то…
— Сэм!
Выбив чек, он оторвался от кассового аппарата; это был голос Лилы. Она вышла из комнаты и стояла перед ним, указывая на свои ручные часики.
— Сэм, час прошел!
— Я знаю. Дадим ему еще пару минут, хорошо? Все равно я должен буду сначала закрыть магазин.
— Ладно. Еще несколько минут, но не больше. Ну пожалуйста, Сэм! Если бы ты знал, что я сейчас чувствую…
— Знаю. Уж поверь. — Он сжал ее руку, выдавил из себя улыбку. — Не волнуйся, он появится с минуты на минуту.
Но Арбогаст не появился.
Сэм вместе с Саммерфилдом проводил последнего покупателя в пять тридцать. Потом проверил книгу учета. Боб накрыл товары от пыли.
Арбогаста все еще не было.
Саммерфилд выключил свет, собираясь уходить. Сэм вытащил ключ.
Арбогаста нет.
— Ну все, — сказала Лила. — Идем. Если ты не пойдешь прямо сейчас, я са…
— Слышишь? — произнес Сэм. — Это телефон. — А через несколько секунд: — Алло.
— Это Арбогаст.
— Ну где же ты? Обещал…
— Неважно, что я обещал. — Голос сыщика звучал приглушенно, он явно спешил. — Я в том мотеле, у меня всего минута. Хотел объяснить, почему не приехал. Слушай, я напал на след. Твоя подружка была здесь, это точно. Ночью, в прошлую субботу.
— Мэри? Ты уверен?
— Да, абсолютно. Я просмотрел книгу регистрации, сравнил почерк. Конечно, она подписалась чужим именем, Джейн Вилсон, и придумала адрес. Мне потребуется судебное решение, чтобы снять копию, если нужны будут доказательства.
— Что еще ты там нашел?
— Совпадает описание машины, да и самой девушки. Владелец мотеля все мне выложил.
— Как ты ухитрился столько узнать?
— Предъявил свое удостоверение, наплел что-то насчет угнанной машины. Он так и задергался. Этот парень здорово похож на чокнутого. Норман Бейтс, так его зовут. Знаешь его?
— Нет, боюсь, что нет.
— Говорит, что девушка подъехала к мотелю в субботу, около шести. Заплатила вперед. Ночь была пасмурная, дождь, кроме нее, никто не заехал. Уверяет, что она уехала ранним утром, прежде чем он вышел из дому, чтобы начать работу. Живет вдвоем с матерью за мотелем.
— Как думаешь, он правду говорит?
— Пока не знаю.
— Что это значит?
— Ну, я его немного прижал, когда допытывался насчет машины и так далее. А он проговорился, что пригласил девушку к себе домой на ужин. Уверяет, что больше ничего не было и мать может подтвердить его слова.
— Ты разговаривал с ней?
— Еще нет, но обязательно сделаю это. Она в доме, в своей комнате. Парень начал заливать мне, будто она так больна, что никого не может видеть, но я, когда въезжал к ним, заметил старушку в окне спальни, и она одарила меня взглядом. Так что я сказал ему, что собираюсь немного поболтать с пожилой леди, нравится это ему или нет.
— Но у тебя нет права…
— Слушай, ты хочешь, чтобы я все выяснил насчет твоей подружки, или нет? А этот парень, кажется, и не слыхал ничего про ордер на обыск и прочие формальности. Так вот, он, пыхтя, помчался к дому сказать мамаше, чтобы она оделась. А я решил быстренько позвонить вам, пока его нет. Так что подождите немного, пока я здесь не закончу. Ага, вот он возвращается. Ладно, увидимся позже
Щелчок, потом раздались гудки. Сэм повесил трубку. Повернулся к Лиле и изложил содержание разговора.
— Теперь стало полегче?
— Да. Вот если бы только знать…
— Узнаем, и очень скоро. Сейчас нам остается одно: терпеливо ждать.

9

В субботу вечером Норман брился. Он брился раз в неделю, всегда по субботам.
Норман не любил бриться — из-за зеркала. В зеркале все время извивались волнистые линии. Почему-то в каждом зеркале были эти странные линии, от которых болели глаза.
А может быть, все дело в том, что у него плохие глаза. Да, точно; он ведь помнил, как любил смотреть в зеркало, когда был маленьким. Любил стоять перед зеркалом без одежды. Однажды его поймала за этим Мама и ударила по виску щеткой для волос с серебряной ручкой. Ударила больно, очень больно. Мама сказала, что так делать нельзя, нельзя смотреть на себя, когда ты голый.
Он до сих пор не забыл, как было больно, как потом болела голова. С этого дня голова начинала болеть каждый раз, как он смотрел в зеркало. В конце концов Мама повела его к доктору, и доктор сказал, что Норман нуждается в очках. Они действительно помогли, но все равно, когда он смотрел в зеркало, он начинал плохо видеть. Поэтому он обычно просто старался не делать этого без особой надобности. Но ведь Мама была права. Нельзя, противно смотреть на себя обнаженного, беззащитного, словно черепаха без панциря; рассматривать складки рыхлого жира, короткие безволосые руки, нависший живот и под ним…
Когда так рассматриваешь себя, хочется стать кем-нибудь другим. Стройным, высоким и красивым, вроде дяди Джо Консидайна. “Посмотри-ка на нашего дядю Джо: вот это видный мужчина!” — постоянно твердила Мама.
Что ж, это была правда, и никуда тут не денешься. Пускай он был видным мужчиной; Норман все равно ненавидел дядю Джо Консидайна. Как ему хотелось, чтобы Мама не заставляла называть его “дядя Джо”. Потому что никаким он дядей не был, просто друг, то и дело навещавший Маму. Он надоумил ее построить мотель, когда Мама продала ферму с землей.
Странно. Мама всегда ругала мужчин и, конечно, “твоего-папу-который-сбежал-от-меня”, а вот дядя Джо Консидайн просто сводил ее с ума. Дядя Джо мог заставить ее сделать все, что угодно. Хорошо бы уметь вот так, хорошо бы стать таким же видным мужчиной.
НЕТ, НИЧЕГО ХОРОШЕГО! Потому что дядя Джо был мертвецом.
Осторожно водя бритвой по коже, Норман растерянно моргнул, и отражение в зеркале тоже моргнуло. Странно, как же он мог забыть? Да с тех пор уже, наверное, двадцать лет прошло. Конечно, время — понятие относительное. Так сказал Эйнштейн, но до него это знали еще древние мыслители, а в нынешнее время многие мистики, вроде Алистера Кроули и Успенского. Норман читал их книжки, а некоторые даже были в его библиотеке. Мама не одобряла этого, утверждала, что они выступают против религии, но дело было в другом. Просто когда он читал книжки, он уже не был ее маленьким мальчиком. Он становился взрослым мужчиной, человеком, который познавал тайны пространства и времени и овладевал таинствами бытия и разных измерений.
Он словно одновременно был двумя разными людьми: ребенком и взрослым. Стоило подумать о Маме, и Норман становился маленьким мальчиком, говорил и думал как ребенок, по-детски реагировал на все. Но когда он оставался сам с собой — ну, не совсем так, когда он держал в руках книгу, — он превращался во взрослого мужчину с развитым интеллектом. Достаточно развитым, чтобы осознать, что он может страдать легкой формой шизофрении, а скорее всего, каким-то видом невроза.
Разумеется, не очень-то нормальное положение. Быть Маминым маленьким мальчиком не очень-то просто. С другой стороны, до тех пор пока он сознает существующую опасность, он может справляться с ней. А также с Мамой. Ей просто повезло, что он знает, когда нужно снова стать взрослым, и что бы она ни говорила, он разбирается не только в психологии, но и в парапсихологии.
Да, ей просто повезло, повезло, когда умер дядя Джо Консидайн, и снова, на прошлой неделе, когда появилась эта девушка. Если бы он не вел себя как взрослый мужчина, сейчас бы Маму ожидали серьезные неприятности.
Норман потрогал бритву. Острое лезвие, очень острое. Надо быть осторожным, чтобы не порезаться. Правильно, и еще надо не забыть спрятать ее, когда он побреется, запереть в таком месте, куда не сможет проникнуть Мама. Опасно оставлять на виду у Мамы такие острые предметы. Вот почему готовил в основном он, Норман, и тарелки тоже мыл он. Мама до сих пор любила убираться в доме — ее собственная комната всегда была идеально чистой, но на кухне всегда управлялся Норман. Нет, открыто Норман ничего ей не сказал, просто взял на себя новую работу.
Мама тоже ни разу не заговаривала об этом, и слава Богу. С тех пор как приехала девушка, с прошлой субботы, минула целая неделя, и они ни разу даже не заикнулись о том, что произошло тогда. Такой разговор только расстроил и растревожил бы их обоих. Мама наверняка чувствовала это-, кажется, она намеренно избегала его, большую часть времени просто отдыхала у себя в комнате и почти не общалась с ним. Может быть, Маму мучила совесть.
Так оно и должно быть. Мама — чудовище. Пусть даже она не вполне нормальна, она знает это. Мама должна страдать по-настоящему.
Возможно, ей помогла бы исповедь, но Норман все же был рад, что она не заговаривала с ним. Потому что он тоже страдал. Но не от угрызений совести — от страха.
Всю неделю он боялся, что все раскроется. Каждый раз, когда к ним въезжала машина, у него едва не разрывалось сердце. Даже когда мимо дома по старому шоссе просто кто-то проезжал, по телу пробегала нервная дрожь.
Конечно, в прошлую субботу он хорошенько все убрал там, на краю трясины. Он приехал на своей машине, нагрузил прицеп дровами; когда он закончил работу, в этом месте не оставалось ничего, что могло бы вызвать подозрения. Ее сережку он тоже отправил в трясину. Вторая так и не нашлась. Можно было чувствовать себя в безопасности.
Но в среду ночью, когда на шоссе показалась патрульная машина и остановилась возле дома, он едва не потерял сознание. Полицейский просто хотел позвонить от них. Потом Норман сам признал, что выглядел потешно, но в тот момент ему было не до смеха.
Мама сидела возле окна в своей спальне; полицейский не заметил ее, и слава Богу. За прошлую неделю она что-то часто подходила к окну. Может быть, тоже боялась. Норман пробовал говорить, что лучше ей не показываться людям, но не мог заставить себя объяснить почему. По той же причине он не мог растолковать Маме, почему ей нельзя заходить в мотель и помогать ему. Норман просто следил, чтобы она этого не делала. Ее место в доме, нельзя пускать Маму к незнакомым людям — теперь уж никак нельзя. К тому же чем меньше они знают о ней, тем лучше. Как это он мог рассказать той девушке…
Норман закончил бриться и снова тщательно вымыл руки. Он обратил внимание на то, что испытывал возросшее чувство брезгливости, особенно в течение прошлой недели. Ощущение вины. Прямо леди Макбет! Шекспир хорошо разбирался в психологии. “Интересно, разбирался ли он еще кое в чем, — подумал Норман. — Например, призрак отца Гамлета; может быть, и он был посвящен…”
Теперь не время думать об этом. Надо спуститься к мотелю и открыть его.
В течение прошлой недели было некоторое оживление. За ночь бывало занято три-четыре номера, не больше; это хорошо. Потому что Норману не пришлось пускать посетителей в комнату шесть. Комната шесть, где тогда остановилась девушка. “Надеюсь, никто никогда больше не войдет в ту комнату”. Норман навсегда покончил с постыдными занятиями: подглядыванием и тому подобными извращениями. Они привели к трагедии. Если бы он тогда не начал подглядывать, если бы он не напился…
“Ладно, что ж тут горевать над пролитым молоком; прошлого не переделаешь. Даже если пролилось не молоко, а…”
Норман вытер руки, быстро отвернулся от зеркала. Забыть о том, что было; не надо тревожить мертвецов. Сейчас все хорошо. Мама ведет себя как надо, он ведет себя как надо, они вместе, как и раньше. Целая неделя прошла без каких-либо неприятностей, так будет и дальше. Особенно если он не отступит от своей твердой решимости вести себя как взрослый, а не как ребенок, не как МАМЕНЬКИН СЫНОК А в этом он не отступит ни на шаг; так он обещал себе раз навсегда.
Норман затянул узел галстука и вышел из спальни. Мама была в своей комнате, снова сидела возле окна. Сказать ей или не стоит? Нет, лучше не надо. Может начаться спор, а он пока еще не готов к этому. Пусть сидит и смотрит, если ей так нравится. Бедная больная пожилая леди, прикованная к своей комнате. Пусть видит мир хотя бы из окна.
Сейчас, конечно, он думал как ребенок Но Норман был готов на такой компромисс; лишь бы он продолжал вести себя как здравомыслящий мужчина и не забывал запирать все двери, когда покидал дом.
Всю прошлую неделю он запирал их, и это дало ему новое чувство — чувство защищенности от любых неприятностей. Он отобрал у Мамы ключи от дома и мотеля. Покидая дом, он знал, что она никак не сможет выбраться из своей комнаты. Она могла ничего не бояться, сидя в доме, а он — работая в мотеле. Пока он соблюдает все предосторожности, повторения того, что случилось на прошлой неделе, не будет. Он ведь делает это для ее же блага. Лучше сидеть взаперти дома, чем в психбольнице.
Норман пошел вниз по дорожке, зашел за угол и добрался до конторы как раз в тот момент, когда подъехал грузовик, раз в неделю развозящий чистое белье. Он уже все приготовил. Принял свежую смену и отдал в стирку грязное белье. Теперь они брали не только полотенца, но и простыни с наволочками. Очень удобно. В нынешние времена содержать мотель стало проще простого.
Когда грузовик уехал, Норман принялся за уборку четвертого номера — какой-то коммивояжер из Иллинойса заехал рано утром. Оставил после себя беспорядок, как обычно. Окурки на краю раковины, журнал на полу возле унитаза. Одно из этих научно-фантастических изданий. Норман, хихикая, подобрал его. Научная фантастика! Если бы они только знали…
Но, конечно, никто не знал. И никогда не узнает, нельзя, чтобы это узнали. Надо соблюдать все предосторожности насчет Мамы, и никакого риска не будет. Он должен охранять ее от людей, а людей — от нее. То, что случилось на прошлой неделе, подтвердило это. Теперь он всегда будет очень внимательным и осторожным. Так будет лучше для всех.
Норман направился в контору, оставил там лишнее белье. В каждом номере он уже все сменил. Все готово к приему гостей, если таковые появятся.
Но до четырех часов никто не появился. Он сидел за столом и смотрел на дорогу, так что под конец весь извертелся от скуки. Чуть было не решился немножко выпить, но потом вспомнил, что твердо обещал себе после того дня — ни капли спиртного. Когда что-то случалось, не обходилось без спиртного. Он не мог себе позволить выпить, даже совсем капельку. Спиртное убило дядю Джо Консидайна. Спиртное привело — косвенно — к гибели девушки. Поэтому с того самого дня он стал трезвенником. Но выпить бы сейчас совсем не помешало. Всего одну…
Норман все еще колебался, когда по дорожке прошуршали шины. Номерной знак Алабамы. Супружеская пара средних лет. Они вышли из машины, подошли к конторе. Мужчина был лысым, носил толстые очки в темной оправе. Женщина — очень полная, вся покрыта потом. Норман показал им номер первый, в противоположном конце здания; десять долларов за двоих. Женщина визгливым жеманным голосом пожаловалась на духоту, но, кажется, успокоилась, когда Норман включил вентилятор. Мужчина притащил чемоданы и расписался в книге регистрации. Мистер и миссис Герман Притцлер, Бирмингем, Алабама. Это были обычные туристы, с ними не будет никаких проблем.
Норман снова сел, машинально листая страницы подобранного в номере научно-фантастического журнала. Был полумрак; теперь уже, наверное, около пяти. Он включил лампу.
На дорожке показалась еще одна машина; кроме сидящего за рулем, в ней никого не было. Наверное, еще один коммивояжер. Зеленый “бьюик”, техасский номерной знак
“ТЕХАССКИЙ НОМЕРНОЙ ЗНАК! Та девушка, Джейн Вилсон, тоже приехала из Техаса!”
Норман резко встал и подошел к стойке. Он увидел, как человек вышел из машины, услышал, как шуршит гравий под его ногами; ритм приближающихся шагов эхом отдавался в сердце.
“ПРОСТО СОВПАДЕНИЕ, — сказал он себе. — КАЖДЫЙ ДЕНЬ К НАМ ПРИЕЗЖАЮТ ИЗ ТЕХАСА. АЛАБАМА ВЕДЬ ЕЩЕ ДАЛЬШЕ ОТСЮДА”.
Мужчина вошел в мотель. Высокий, тощий; на голове серая шляпа-стетсон с широкими полями, закрывающими верхнюю часть лица. Несмотря на густую щетину, видно, что лицо покрыто загаром.
— Добрый вечер, — произнес он, почти не растягивая слова на техасский манер.
— Добрый вечер. — Норман, наполовину скрытый стойкой, в замешательстве переступил с ноги на ногу.
— Вы хозяин?
— Да, я. Хотите снять комнату?
— В общем, нет. Мне надо выяснить кое-что.
— Буду рад помочь, если смогу. Что вы хотите знать?
— Я пытаюсь разыскать девушку.
Норман конвульсивно сжал пальцы. Он не чувствовал их, они онемели. Он весь онемел, с ног до головы. Биение сердца больше не отдавалось в ушах — кажется, оно вообще перестало биться. Стало очень тихо. Если он закричит, все пропало.
— Ее зовут Крейн, — продолжал мужчина, — Мэри Крейн. Из Техаса, Форт-Ворс. Я хотел бы знать, не зарегистрировалась ли она у вас.
Норману больше не хотелось кричать. Ему хотелось громко смеяться. Он почувствовал, как снова забилось сердце. Отвечать было легко.
— Нет, — сказал он. — У нас никто с таким именем не останавливался.
— Уверены в этом?
— Конечно. В нынешние времена дела идут не очень-то бойко, мало народа. У меня хорошая память на постояльцев.
— Эта девушка могла появиться здесь примерно неделю назад. Скажем, в прошлую субботу, ночью, или в воскресенье.
— За прошлый уикенд никто не останавливался. У нас тут погода была пасмурной.
— Вы уверены? Это девушка, или, точнее, женщина примерно двадцати семи лет. Рост — метр семьдесят, вес — около шестидесяти, темные волосы, голубые глаза. У нее был “плимут”, модель 1953 года, голубой, с помятым левым передним крылом. Номер машины…
Норман уже не слушал. Зачем он сказал, что в субботу никого не было? Этот человек описывал ту самую девушку, он все о ней знал. Ну и что? Как он докажет, что девушка была здесь, если Норман отрицает это? Теперь уж не остается ничего другого, как все отрицать.
— Нет, боюсь, что ничем не смогу вам помочь.
— Неужели это описание не подходит ни к одной из женщин, останавливавшихся в мотеле в течение прошлой недели? Вполне возможно, что она зарегистрировалась под чужим именем. Может быть, если вы разрешите мне на минуту заглянуть в книгу регистрации…
Норман опустил руку на тяжелый том и покачал головой.
— Мне очень жаль, мистер, — произнес он. — Я не могу разрешить вам такого.
— Может быть, это заставит вас передумать.
Мужчина засунул руку во внутренний карман пальто, и Норман успел подумать: “Интересно, предложит ли он мне сейчас деньги?”. Мужчина извлек бумажник, но не стал вытаскивать оттуда банкноты. Вместо этого он раскрыл его и положил на стойку так, чтобы Норман мог прочитать, что написано на карточке.
— Милтон Арбогаст, — произнес мужчина. — Занимаюсь проведением расследований для компании “Пэрити Мьючиал”.
— Вы детектив?
Мужчина коротко кивнул.
— И сюда пришел по важному делу, мистер…
— Норман Бейтс.
— Мистер Бейтс. Компании нужно, чтобы я узнал местопребывание этой девушки, и мне очень хотелось бы надеяться на вашу помощь. Конечно, если вы не разрешите мне просмотреть вашу книгу, я должен буду обратиться к местным представителям власти. Да вы, наверное, сами знаете, как это делается.
Норман не знал, как это делается, но одно он знал твердо. Нельзя допускать, чтобы местные представители власти совали сюда нос. Он помешкал, рука все еще покоилась на книге.
— А в чем дело? — спросил он. — Что сделала девушка?
— Угнала машину, — объяснил ему мистер Арбогаст.
— А, понятно. — Норман немного расслабился. Он уже решил, что там было что-то серьезное, что она разыскивалась как пропавшая без вести или за совершение серьезного преступления. В таком случае расследование проводилось бы по всей форме. Но угнанная машина, тем более такая старая развалина…
— Ну хорошо, — произнес он. — Пожалуйста, смотрите на здоровье. Я только хотел убедиться, что у вас все законно.
— Еще бы, конечно, законно. — Но мистер Арбогаст не спешил раскрывать книгу. Он вытащил из кармана какой-то конверт и положил его на стойку. Потом схватил книгу, повернул ее к себе и начал листать страницы, водя пальцем по столбцу фамилий.
Норман следил за движением этого пальца; неожиданно палец остановился, уверенно ткнув в одну из записей.
— По-моему, вы говорили, что в прошлую субботу или воскресенье не было ни одного постояльца?
— Ну, я не помню, чтобы кто-нибудь появлялся. То есть если и были посетители, то один-два человека, не больше. Настоящей работы не было.
— Как насчет вот этой? Джейн Вилсон из Сан-Антонио? Она зарегистрировалась в субботу вечером.
— Ох, теперь припоминаю; да, верно. — Сердце снова, словно барабан, стучало в груди; Норман осознал, что сделал ошибку, когда притворился, что не узнал ее по описанию, но было поздно. “Как теперь объяснить все, чтобы не вызвать подозрений? Что скажет детектив?”
Пока что он ничего не говорил. Он поднял конверт со стойки и положил его на раскрытую книгу, чтобы сравнить почерк “Вот зачем он вытащил конверт, там был образец ее почерка! Теперь он все узнает. Он уже знает!”
Норман понял это, когда детектив поднял голову и пристально поглядел на него. Теперь, когда его лицо было так близко, он мог разглядеть глаза. Холодные, безжалостные, ЗНАЮЩИЕ глаза.
— Да, это та самая девушка. Один и тот же почерк.
— В самом деле? Вы уверены?
— Уверен настолько, что собираюсь снять копию, даже если для этого потребуется судебное решение. Но я еще и не такое могу сделать, если вы не начнете говорить, и говорить правду. Почему вы солгали, будто никогда не видели девушки?
— Я не солгал. Просто забыл, и все.
— Вы говорили, что хорошо запоминаете постояльцев.
— Да, верно, почти всегда так и есть. Только…
— Докажите. — Мистер Арбогаст закурил сигарету. — К вашему сведению, кража машины — федеральное преступление. Вы ведь не хотите, чтобы вас привлекли за соучастие, а?
— Соучастие? Как я могу быть соучастником? Девушка приезжает сюда, снимает номер, проводит в нем ночь и снова уезжает. За что же тут можно обвинить в соучастии?
— За сокрытие информации. — Мистер Арбогаст глубоко затянулся. — Ну давайте, выкладывайте все начистоту. Вы видели девушку. Как она выглядела?
— Точно так, как вы ее описали, по-моему. Когда она появилась, шел сильный дождь. Я был занят и не очень-то ее разглядел. Дал ей расписаться в книге, вручил ключи; вот и все.
— Она сказала что-нибудь? О чем вы говорили?
— Наверное, о погоде. Не помню.
— Она в чем-то проявляла нервозность, чувствовала себя не в своей тарелке? Что-нибудь в ее поведении вызывало подозрение?
— Нет. Ничего. Просто еще одна туристка, так мне показалось.
— Что ж, хорошо. — Мистер Арбогаст сунул окурок в пепельницу. — Не произвела на вас абсолютно никакого впечатления, да? С одной стороны, с чего вам было подозревать ее в чем-нибудь? А с другой — девушка особой симпатии тоже не возбудила. То есть никаких чувств вы к ней не испытывали.
— Ну конечно, нет.
Мистер Арбогаст, словно он был старым другом, наклонился к Норману.
— Тогда почему вы пытались прикрыть ее, притворившись, что напрочь забыли, как она приехала?
— Я не пытался! Я просто забыл, честное слово. — Норман понимал, что попался в ловушку, но больше детектив из него ничего не вытянет. — Чего вы пытаетесь достичь своими инсинуациями? Хотите обвинить в том, что я помог ей украсть машину?
— Вас никто ни в чем не обвиняет, мистер Бейтс. Мне просто-напросто нужна вся информация об этом деле, больше ничего. Так вы говорите, она приехала одна?
— Приехала одна, сняла комнату, уехала на следующее утро. Сейчас уже, наверное, за тысячу миль отсюда…
— Наверное. — Мистер Арбогаст улыбнулся. — Но давайте-ка чуточку помедленнее, вы не против? Может быть, все-таки вспомните что-нибудь. Она уехала одна, говорите? Когда примерно это было?
— Я не знаю. В воскресенье утром я спал у себя дома.
— Тогда, значит, вы не можете точно знать, что она была одна, когда уезжала?
— Я не смогу доказать, если вы это имеете в виду.
— А той ночью? Были у нее какие-нибудь посетители?
— Нет.
— Точно?
— Абсолютно точно!
— С кем-нибудь могла она встречаться этой ночью?
— Она была единственным постояльцем.
— Вы работали здесь один?
— Точно.
— Она не выходила из комнаты?
— Нет.
— Всю ночь? Даже не звонила по телефону?
— Конечно, нет.
— Значит, кроме вас, никто не знал, что она здесь?
— Я уже сказал вам.
— А пожилая леди, она ее видела?
— Какая леди?
— Там, в доме позади мотеля.
Норман чувствовал, как сильно бьется сердце; сейчас оно вырвется из груди. Он начал: “Никакой пожилой леди…” — но мистер Арбогаст еще не закончил.
— Когда я подъезжал сюда, заметил, как она смотрит из окна. Кто это?
— Моя мать. — Никуда не денешься, он должен признаться. Он сейчас все объяснит. — Она уже дряхлая и не может спускаться из своей комнаты.
— То есть она не видела девушку?
— Нет. Она больна. Она оставалась у себя, когда мы ужи… — Непонятно, как это случилось; просто вырвалось, и все. Потому что мистер Арбогаст слишком быстро задавал свои вопросы, он нарочно делал это, нарочно, чтобы запутать его, а когда упомянул Маму, застал Нормана врасплох. Он мог думать только об одном, защитить ее, а теперь…
Мистер Арбогаст больше не казался дружелюбным.
— Вы ужинали вместе с Мэри Крейн в своем доме?
— Просто кофе и бутерброды. Я… мне казалось, я уже сказал вам. Ничего такого не было. Понимаете, она спросила, где можно перекусить, и я сказал, в Фервилле, но это почти двадцать миль пути, и был такой ливень, что я пригласил ее зайти в дом. Больше ничего не было.
— О чем вы говорили?
— Да ни о чем особенном. Я же сказал вам, моя Мама больна, и я не хотел ее беспокоить. Она всю неделю была больна. Наверное, из-за этого и я был сам не свой и начал все забывать. Например, забыл про эту девушку и про ужин. Просто вылетело из головы.
— Может быть, что-нибудь еще вылетело? Ну, скажем, вы с той девушкой потом вернулись сюда и немного отпраздновали…
— Нет! Ни в коем случае! Как вы можете говорить такое, по какому праву? Да я… я больше не буду с вами разговаривать. Я уже рассказал все, что вам надо. А теперь уходите отсюда!
— Хорошо. — Мистер Арбогаст надвинул на лоб стетсон. — Я уйду. Но сначала хотелось бы переговорить с вашей матерью. Может, она заметила что-нибудь, что вы забыли.
— Говорю вам, она даже не видела этой девушки! — Норман вышел из-за стойки. — И потом, вам нельзя с ней говорить. Она очень больна. — В уши словно бил барабан, приходилось кричать, чтобы пересилить шум. — Я вам запрещаю заходить к ней.
— Тогда я вернусь с ордером на обыск.
Теперь Норман видел, что он блефовал.
— Что за бред! Никто вам его не выдаст. Кто поверит, что я решил украсть старую машину?
Мистер Арбогаст зажег новую сигарету и бросил спичку в пепельницу.
— Боюсь, вы не все понимаете, — произнес он почти с нежностью. — На самом деле машина здесь ни при чем. Хотите знать, что произошло на самом деле? Эта девушка, Мэри Крейн, украла сорок тысяч долларов наличными у фирмы по продаже недвижимости в Форт-Ворсе.
— Сорок тысяч?
— Именно. Исчезла из города с деньгами. Сами видите, дело серьезное. Поэтому каждая деталь может быть важной, и я должен поговорить с вашей матерью, разрешите вы мне это или нет.
— Но я же сказал вам, Мама ничего не знает. Чувствует себя плохо, очень плохо.
— Даю слово, что не сделаю ничего, что могло бы ее расстроить. — Мистер Арбогаст сделал паузу. — Конечно, если вы хотите, чтобы я вернулся сюда в сопровождении шерифа, с ордером…
— Нет. — Норман торопливо помотал головой. — Вы не должны так поступать. — Он лихорадочно пытался придумать какой-нибудь выход, но разве не ясно, что теперь уже выхода нет.
“СОРОК ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ. НЕУДИВИТЕЛЬНО, ЧТО ОН ТАК ПОДРОБНО ВСЕ ВЫСПРАШИВАЛ. КОНЕЧНО, ЕМУ ДАДУТ ОРДЕР НА ОБЫСК, БЕССМЫСЛЕННО УСТРАИВАТЬ ИСТЕРИКУ. ДА ЕЩЕ ЭТА ПАРОЧКА ИЗ АЛАБАМЫ. ДА, ДЕВАТЬСЯ НЕКУДА”.
— Хорошо, — произнес Норман. — Можете поговорить с ней. Но разрешите мне сначала сказать Маме, что вы придете. Нельзя врываться к больной без предупреждения, волновать ее. — Он направился к двери. — Вы подождете здесь, на случай если кто-нибудь приедет, хорошо?
— О’кей, — кивнул Арбогаст, и Норман заспешил к дому. Дорожка, ведущая к их жилищу, не была особенно крутой, но ему показалось, что он никогда не доберется до двери. Сердце стучало, в ушах стоял звон, словно вернулась ТА ночь, и теперь он понимал, что сейчас все стало в точности как в ТУ ночь, как будто она тянулась вечно. Ничто не изменилось. Что бы ты ни делал, от этого никуда не уйти. Можешь быть хорошим мальчиком, можешь быть взрослым: и то и другое одинаково бесполезно. Ничего не поможет, потому что ты — это ты, от себя никуда не уйдешь, и он, Норман, не может справиться с этим. Не может спасти себя и не может спасти Маму. Если кто-нибудь может что-то сделать, то только Мама.
Он открывает входную дверь, спешит вверх по лестнице, заходит к ней; он хотел все рассказать спокойно, но когда Норман увидел ее, мирно сидящую у окна, он не смог сдержаться. Он начал дрожать, из горла вырвался всхлип, еще один, ужасные всхлипывающие звуки, и он прижался головой к Маминой юбке и все рассказал.
— Ну хорошо, — произнесла Мама. Она почему-то ничуть не удивилась. — Я позабочусь обо всем. Оставь это мне.
— Мама… если ты быстро поговоришь с ним, не больше минуты, скажешь, что не знаешь ничего, он уйдет.
— Но ведь он вернется. Сорок тысяч долларов — уйма денег. Почему ты ничего мне не сказал об этом?
— Я не знал. Честное слово, ничего не знал!
— Я тебе верю. Только ведь ОН не поверит, ни тебе, ни мне. Он, должно быть, думает, что мы сговорились с ней. Или как-нибудь избавились от девушки, чтобы заполучить деньги. Разве ты сам не понимаешь?
— Мама… — Он закрыл глаза, не мог смотреть на нее. — Что ты хочешь сделать?
— Я хочу одеться. Нам надо подготовиться к приходу гостя, так ведь? Я соберу свои вещи и буду в ванной. Возвращайся и скажи этому мистеру Арбогасту, чтобы приходил.
— Нет, я не могу. Я не приведу его сюда, если ты собираешься…
И он действительно не мог, не мог теперь даже шевельнуться. Он хотел бы отключиться, но ведь и это не поможет, не остановит того, что должно произойти.
Еще несколько минут, и мистер Арбогаст устанет ждать. Он сам поднимется к дому, потом постучит в дверь, потом распахнет ее и войдет. И как только он ступит внутрь…
— Мама, ну пожалуйста, послушай, что я скажу!
Но она не слышала, она была в ванной, одевалась, наводила красоту, готовилась к приходу гостя. ГОТОВИЛАСЬ.
И вот неожиданно дверь распахнулась, она плавной походкой словно выплыла наружу. На ней было нарядное платье с оборками. Лицо покрыто свежим слоем пудры и румян, она была красивой, как картинка. Улыбаясь, Мама зашагала вниз по лестнице. Она успела пройти половину пути, когда раздался стук.
Все это взаправду происходит, мистер Арбогаст уже здесь. Норман хотел крикнуть ему, предупредить, но что-то словно застряло в горле. Он мог только слушать бодрый голос Мамы: “Сейчас иду! Сейчас иду! Секундочку!”.
Все действительно произошло за несколько секунд.
Мама открыла дверь, и мистер Арбогаст зашел внутрь. Взглянул на нее и открыл рот, готовясь что-то произнести. В эту секунду он поднял голову — вот чего ждала Мама. Она взмахнула рукой, и что-то яркое, блестящее, сверкая, мелькнуло в воздухе: раз-два, раз-два…
Глазам было больно смотреть, Норман не хотел смотреть. Зачем, он и так уже знал, что случилось.
Мама нашла его бритву…

10

Норман улыбнулся пожилому мужчине и произнес:
— Вот ваш ключ. Десять долларов за номер на двоих, пожалуйста.
Его супруга щелкнула замком сумочки.
— Деньги у меня, Гомер. — Она положила банкноту на стойку, кивнув Норману. Потом ее голова резко поднялась, глаза, сощурясь, стали разглядывать его. — Что с вами, вам нехорошо?
— Я… просто немного устал, наверное. Ничего, пройдет. Я уже закрываюсь.
— Так рано? Я думала, мотели работают круглосуточно. Особенно по субботам.
— У нас сейчас не очень-то много посетителей. Кроме того, сейчас почти десять.
“ПОЧТИ ДЕСЯТЬ. БЕЗ МАЛОГО ЧЕТЫРЕ ЧАСА. О ГОСПОДИ!”
— Понятно. Что ж, спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Они уходили, теперь можно отойти от стойки, можно выключить вывеску и запереть контору. Но сначала он выпьет, хорошенько выпьет, потому что нуждается в этом. И неважно, будет он пьяным или нет, сейчас все неважно, все позади. Позади, а может быть, только начинается.
Норман уже порядочно выпил. В первый раз он выпил, когда вернулся в мотель, около шести, а потом уже добавлял через каждый час. Если бы не спиртное, он бы просто не выдержал, не смог бы стоять здесь, зная, что спрятано под ковром в холле дома. Да, он оставил там все как было, не пытаясь ничего трогать, просто поднял ковер и накрыл это. Довольно много крови натекло, но она не просочится сквозь ткань. Тогда он больше ничего и не мог сделать. Потому что был день.
Теперь, конечно, придется идти туда. Он строго-настрого запретил Маме что-нибудь трогать и знал, что она подчинится. Странно, что она вернулась в свое прежнее состояние апатии сразу после того, что случилось. Тогда казалось, что Маму ничто не остановит, — маниакальная стадия, так это, кажется, называется — но как только все было кончено, она просто завяла, и дальше пришлось ему взяться за дело. Он велел ей вернуться в свою комнату и больше не показываться возле окна, лечь и лежать, пока он не вернется. И еще он запер дверь.
Теперь придется ее отпереть.
Норман закрыл контору и вышел из мотеля. Неподалеку стоял “бьюик”.
Вот замечательно, если бы можно было просто сесть за руль и уехать! Умчаться подальше отсюда, оставить все позади и больше никогда не возвращаться, никогда! Подальше от мотеля и от Мамы, подальше от того, что лежит под ковром в холле!
На мгновение это желание, словно волна, захлестнуло его, но лишь на мгновение. Потом все улеглось, и Норман пожал плечами. Ничего не выйдет, уж это он знал точно. Никогда ему не умчаться так далеко, чтобы быть в безопасности. И потом, его ждет ЭТО, завернутое в ковер. Ждет его…
Поэтому он сначала внимательно оглядел шоссе, потом посмотрел, задернуты ли шторы на окнах номера первого и номера третьего, наконец, залез в машину мистера Арбогаста и вынул ключи, которые нашел в кармане детектива. Очень медленно он подъехал к дому.
Весь свет был потушен. Мама спала в своей комнате, а может, только притворялась, что спит, сейчас это его не волновало. Главное — пусть не путается под ногами, пока Норман делает свое дело. Не хочется, чтобы Мама была поблизости: он почувствует себя маленьким мальчиком. Ему предстояла мужская работа. Работа для взрослого мужчины.
Кто, кроме мужчины, смог бы связать края ковра и поднять то, что было внутри? Он пронес тяжелую ношу по ступенькам, а потом положил на заднее сиденье машины. Он был прав — сквозь плотную ткань не просочилось ни капли. Эти старые ковры с грубым ворсом не пропускают влагу.
Миновав лес и добравшись до болота, Норман проехал по самому краю, пока не нашел открытое место. Нельзя даже пробовать утопить эту машину там же, где первую. Но тут место новое, кажется, подойдет. Он использовал тот же метод. На самом-то деле все было очень просто. УМЕНИЕ ПРИХОДИТ С ОПЫТОМ.
Только смеяться тут было нечего; тем более когда он сидел на пеньке у трясины и ждал, пока болото не поглотит машину. На этот раз было еще хуже. Казалось бы, “бьюик” тяжелее и затонуть должен быстрей. Но пока он ждал, прошел миллион лет, не меньше. Наконец — плоп! И все.
Ну вот. Он исчез навсегда. Как и эта девушка со своими сорока тысячами. Где они были спрятаны? Конечно же, не в сумочке и не в чемодане. Может быть, в сумке, где она держала смену белья, или в самой машине? Надо было все осмотреть, вот что он должен был сделать. Но ведь тогда он был не в состоянии это сделать, даже если бы знал про деньги. А если бы он их нашел, кто знает, что бы случилось? Скорее всего, он бы выдал себя, когда появился детектив. Всегда чем-то выдаешь себя, если гнетет чувство вины. Слава Богу, по крайней мере за это он должен быть благодарен, не он совершил убийство. Да, он знал, что считается соучастником; с другой стороны, он должен был спасти Маму. Конечно, этим он спасал и себя тоже, но все, что он делал, он делал в первую очередь ради нее.
Норман медленно брел по полю. Завтра он должен будет приехать туда на своей машине с прицепом, снова проделать то же самое. Но это чепуха по сравнению с тем, что предстоит в доме.
Как и всегда, его цель — охранять Маму.
Он все тщательно продумал, но надо смотреть правде в глаза.
Кто-нибудь обязательно придет и начнет выяснять насчет детектива.
Обычная логика. Компания — что-то там Мьючиал, — на которую он работал, не примирится с его исчезновением до тех пор, пока не будет проведено расследование. Очевидно, он держал с ними связь, может быть, на протяжении всей недели регулярно звонил или как-нибудь еще. И конечно, в результатах заинтересована фирма по продаже недвижимости. Как тут не заинтересоваться, если речь идет о сорока тысячах долларов.
Поэтому рано или поздно придется ответить на разные вопросы. И кто бы там ни появился, его рассказ будет четким и ясным. Он выучит свою историю наизусть, будет репетировать, чтобы потом ничего не сорвалось с языка, как сегодня. Никому не удастся разволновать или запутать его, ведь он будет заранее знать, что его ожидает. Уже сейчас он прикидывает, что надо сказать, когда настанет урочный час.
Да, девушка останавливалась в мотеле. В этом надо признаться сразу, но он, конечно, ничего не подозревал, пока не появился мистер Арбогаст; это было через неделю после прихода девушки. Девушка провела в своем номере ночь и уехала. Ни слова о каких-нибудь разговорах, тем более о том, что они вместе ужинали.
Вот что он скажет: “Все это я сообщил мистеру Арбогасту, но, кажется, его внимание привлекло лишь то, что девушка спрашивала, далеко ли отсюда до Чикаго и сможет ли она добраться туда за день?”
Это-то и заинтересовало мистера Арбогаста. Он сердечно поблагодарил Нормана, забрался в свою машину и уехал. Все. Нет, Норман не имеет представления, куда он направился. Мистер Арбогаст ничего ему не сказал. Просто уехал, и все. Когда это было? В субботу, примерно после обеда.
Вот так лучше всего, просто краткое изложение фактов. Никаких деталей, ничего такого, что могло бы вызвать подозрения. Преступница, скрывающаяся от правосудия, ненадолго остановилась здесь и отправилась своей дорогой. Неделю спустя детектив пришел по ее следам, получил ответы на все вопросы и тоже уехал. Извините, мистер, больше ничем помочь не могу.
Норман осознал, что сможет изложить все вот так, спокойно и четко, потому что на этот раз не надо будет беспокоиться за Маму.
Она больше не будет выглядывать из окна. Ее вообще не будет в доме. Пусть приходят со своими ордерами на обыск — Маму им не найти.
Так он выполнит свой долг лучше всего. Это нужно не только для его собственной безопасности, в первую очередь он хочет защитить ее. Он все продумал и твердо решил поступить таким образом, он добьется, чтобы его решение было выполнено. Нет смысла даже откладывать на завтра.
Странно, теперь, когда в принципе все позади, Норман продолжал чувствовать уверенность в собственных силах. Совсем не так, как было в прошлый раз, когда он полностью сломался, когда главным было знать, что Мама здесь, рядом. Теперь главное — знать, что ее здесь нет. И сейчас, в первый раз в жизни, у него ХВАТИТ ДУХУ объявить ей свое решение.
Он твердым шагом поднялся наверх и в темноте дошел до ее комнаты. Зажег свет. Она была, конечно, в постели, но не спала: не сомкнула глаз все это время, просто играла в свои игры.
— Норман, Господи, где ты пропадал до сих пор? Я так волновалась…
— Ты знаешь, где я был, Мама. Не притворяйся.
— Все в порядке?
— Конечно. — Он набрал побольше воздуха в легкие. — Мама, я хочу попросить тебя неделю-две спать в другом месте.
— Что такое?
— Я сказал, что вынужден просить тебя не спать в этой комнате несколько недель.
— Ты в своем уме? Это моя комната.
— Я знаю. И не прошу тебя уйти отсюда навсегда. Только ненадолго.
— Но я не понимаю, для чего…
— Пожалуйста, Мама, выслушай внимательно и попробуй понять. Сегодня к нам сюда приходил человек.
— Может быть, не стоит говорить об этом?
— Я должен. Потому что рано или поздно кто-нибудь появится и начнет выяснять насчет него. А я скажу, что он приехал, сразу же убрался отсюда, и все.
— Ну конечно, ты это скажешь, сыночек. И мы сможем наконец забыть обо всем.
— Возможно. Надеюсь, так оно и будет. Но я не могу рисковать. Может быть, они захотят обыскать дом.
— Пусть. Его ведь здесь не будет.
— И тебя тоже не будет. — Он нервно втянул в себя воздух и быстро заговорил: — Я серьезно, Мама. Это нужно для твоей же безопасности. Я не могу позволить кому-нибудь увидеть тебя, как сегодня увидел этот детектив. Не хочу, чтобы кто-нибудь начал задавать тебе разные вопросы, — и ты знаешь не хуже меня почему. Этого нельзя допустить. Значит, для нашей общей безопасности надо сделать так, чтобы тебя просто не было здесь.
— Что же ты собираешься сделать, спрятать меня в трясине?
— Мама…
Она начала смеяться. Это больше походило на омерзительное кудахтанье, и он знал, что теперь раз она начала, уже не остановится. Единственный способ заставить ее прекратить это — попробовать перекричать. Еще неделю назад Норман ни за что бы не осмелился. Но то время прошло, сегодня он был другим, и все вокруг изменилось. Все изменилось, и он мог смотреть правде в глаза. Мама была не просто нездорова. Она была психопаткой, опасной психопаткой. Он должен держать ее в узде, и он сделает это.
— Заткнись, — громко произнес он, и кудахтанье смолкло. — Прости меня, — мягко продолжил Норман. — Но ты должна меня выслушать. Я все продумал. Я отведу тебя в подвал, в кладовую для фруктов.
— Кладовую? Но не могу же я…
— Можешь. И сделаешь это. У тебя нет выбора. Я позабочусь о тебе, там есть свет, я принесу раскладушку, и…
— Не будет этого!
— Я не прошу тебя, Мама. Я объясняю, как ты должна поступить. Ты останешься там до тех пор, пока я не сочту, что опасность прошла и ты можешь снова жить здесь. И я повешу наше старое индийское покрывало на стену, так что оно закроет дверь. Никто ничего не заметит, даже если они не поленятся спуститься в подвал. Только так мы оба можем быть уверены, что с тобой ничего не случится.
— Норман, я отказываюсь даже говорить об этом! Я с места не сдвинусь!
— Тогда придется тебя отнести на руках.
— Норман ты НЕ ПОСМЕЕШЬ…
Но он посмел. В конце концов именно это он и сделал. Подпял Маму с кровати и понес ее; она была легкой, как перышко, по сравнению с мистером Арбогастом, и пахло от нее духами, а не застарелой сигаретной вонью, как от него. Она была слишком ошеломлена его поведением, чтобы сопротивляться, только немного повсхлипывала, и все. Норман сам был ошарашен тем, насколько легко это оказалось, стоило ему только решиться. Господи, Мама просто больная пожилая леди, хрупкое, невесомое создание! И нечего ее бояться, сейчас МАМА боялась его. Да, в самом деле. Потому что ни разу за все это время не назвала его “мальчиком”.
— Сейчас поставлю раскладушку, — сказал он ей. — И ночной горшок тоже надо…
— Норман, неужели нельзя не говорить с матерью на такие темы? — На мгновение ее глаза вспыхнули прежним блеском, потом она увяла.
Он суетился вокруг нее, бегал за бельем, поправлял шторы на маленьком окошке, чтобы обеспечить приток воздуха. Она снова принялась всхлипывать, нет, скорее бормотать вполголоса:
— Точь-в-точь тюремная камера, вот что это такое, ты хочешь посадить меня в тюрьму. Ты больше не любишь меня, Норман, иначе бы ты так со мной не обращался.
— Если бы я не любил тебя, то знаешь, где бы ты была сегодня? — Он не хотел говорить это ей, но иначе не мог. — В госпитале штата для душевнобольных преступников. Вот где бы ты была.
Он выключил свет, не зная, услышала ли она эти слова, дошел ли до нее смысл сказанного.
Теперь ясно, что она все поняла. Потому что, когда он уже закрывал за собой дверь, раздался ее голос. Он был обманчиво мягким в наступившей темноте, но почему-то слова резанули Нормана, резанули по самому сердцу, словно острое лезвие, что тогда резануло по горлу мистера Арбогаста.
— Да, Норман, очевидно, ты прав. Наверное, там я и буду. Но я буду там не одна.
Норман захлопнул дверь, запер ее и отвернулся. Он не мог сказать точно, но, кажется, торопясь вверх по ступенькам, все еще слышал, как Мама тихонько хихикает в темноте подвала.

11

Сэм и Лила сидели в задней комнатке магазина и ждали, когда появится Арбогаст. Но с улицы долетал лишь обычный шум субботнего вечера.
— В городке вроде этого сразу можно определить, что сегодня субботний вечер, — заметил Сэм, — по звукам, доносящимся с улицы. Взять, к примеру, шум машин. Сегодня их больше, и двигаются они быстрее, чем обычно. Потому что в субботний вечер за руль садятся подростки. А все это дребезжание, скрип тормозов? Останавливаются десятки машин. Фермеры всей округи с семьями в своих древних развалюхах приезжают в город повеселиться. Работники наперегонки спешат занять место в ближайшем баре. Слышишь, как шагают люди? И это звучит сегодня как-то особенно, по-субботнему. А топот бегущих ног? Дети резвятся на улице. В субботу вечером можно играть допоздна. Не надо думать о домашних заданиях. — Он пожал плечами. — Конечно, в Форт-Ворсе гораздо больше шума в любой вечер недели.
— Да, наверное, — сказала Лила. — Сэм, где же он? Сейчас уже почти девять.
— Ты, должно быть, проголодалась.
— Да нет, при чем тут это. Почему его все нет и нет?
— Может быть, задержался, нашел что-нибудь важное.
— По крайней мере, мог бы позвонить. Ведь знает же, как мы здесь волнуемся.
— Ну подожди еще немного…
— Я больше не могу! — Лила встала, оттолкнув стул. Она принялась ходить взад и вперед по узкому пространству маленькой комнатки. — Мне с самого начала не надо было соглашаться. Надо было пойти прямо в полицию. Целую неделю только и слышу — подожди, подожди, подожди! Сначала этот мистер Ловери, потом Арбогаст, а теперь еще ты. Потому что вы думаете о деньгах, а не о моей сестре. Никого не волнует ее судьба, никого, кроме меня!
— Неправда, ты же знаешь мои к ней чувства.
— Тогда как ты можешь это терпеть? Сделай что-нибудь! Что же ты за мужчина, если в такое время сидишь и пристаешь со своей деревенской философией?
Она схватила сумочку и бросилась из комнаты, едва не задев его.
— Куда ты? — спросил Сэм.
— К вашему шерифу.
— Да ведь проще будет позвонить ему. Нам надо быть на месте, когда приедет Арбогаст.
— Если он вообще приедет. Если он что-то нашел, может, вообще здесь больше не появится. Ему-то зачем это надо? — В голосе Лилы проскальзывали истерические нотки.
Сэм взял ее под руку.
— Сядь, — сказал он. — Я сейчас позвоню шерифу.
Она не сдвинулась с места, когда он вышел из комнаты в магазин. Сэм подошел к задним полкам, туда, где стоял кассовый аппарат, и поднял трубку телефона.
— Девушка, пожалуйста, один–шесть–два. Алло, это офис шерифа? Говорит Сэм Лумис из магазина скобяных товаров. Я хотел бы поговорить с шерифом Чамберсом… Где-где? Нет, ничего не слышал насчет этого. Где вы говорите — Фултон? Как думаете, когда он вернется? Понятно. Да нет, ничего у нас не случилось. Слушайте, если он вдруг вернется до полуночи, скажите, чтобы позвонил мне сюда, в магазин? Буду тут всю ночь. Да. Спасибо вам большое.
Сэм повесил трубку и вернулся к себе.
— Что он сказал?
— Его не было. — Сэм пересказал свой разговор, наблюдая, как постепенно меняется ее лицо. — Кажется, кто-то ограбил банк в Фултоне сегодня вечером, где-то после ужина. Чамберс и вся команда дорожной патрульной службы штата блокируют дорогу. Вот из-за чего эта суматоха. Я говорил со стариком Петерсоном, его одного оставили в офисе. Еще есть пара полицейских, обходящих город, но от них нам никакого толка.
— Что же делать?
— Как что, ждать, конечно. Может случиться, нам не удастся поговорить с шерифом до завтрашнего утра.
— Ты хоть немного беспокоишься о том, что за это время…
— Конечно, беспокоюсь. — Он резко, нарочито резко оборвал ее. — Тебе станет легче, если я позвоню в мотель и выясню, что там задержало Арбогаста?
Она кивнула.
Он возвратился в магазин. На этот раз она вышла вслед за ним и терпеливо ждала, пока он выяснял номер у телефонистки. В конце концов она нашла фамилию, Норман Бейтс, и нужный номер. Сэм застыл в ожидании, пока она пыталась соединиться с мотелем.
— Странно, — сказал он, вешая трубку. — Никто не подходит.
— Тогда я поеду туда.
— Нет. — Сэм опустил ей руку на плечо. — Я поеду. Подожди здесь, на случай, если Арбогаст все-таки придет.
— Сэм, как ты думаешь, что случилось?
— Скажу, когда вернусь. Теперь расслабься, не паникуй. Минут через сорок, не больше, я вернусь.
Он сдержал слово — выжал из машины все, что можно. Ровно через сорок две минуты он отпер входную дверь; Лила ждала его.
—  Ну как?
— Все очень странно. Там все закрыто. В конторе свет не горит. И в доме за мотелем ни огонька. Я подошел к нему и барабанил в дверь не меньше пяти минут — ничего. Гараж рядом со зданием открыт, внутри пусто. Кажется, Бейтс решил провести где-нибудь нынешний вечер.
— А мистер Арбогаст?
— Машина его там не стояла. Только две припаркованы, я проверил по номерам — Алабама и Иллинойс.
— Но куда же он мог…
— Мне кажется, — произнес Сэм, — Арбогаст и вправду что-то выяснил. Возможно, что-то важное. Может, они с Бейтсом уехали вдвоем. Вот почему он с нами не связался.
— Сэм, я больше не выдержу! Я должна знать точно!
— Кроме того, ты должна поесть. — Он извлек огромный бумажный пакет. — На обратном пути я остановился у придорожного кафе — здесь немного гамбургеров и кофе. Давай-ка отнесем все в заднюю комнату.
Когда они кончили ужинать, было уже больше одиннадцати.
— Слушай, — сказал Сэм. — Ты не хочешь отправиться в гостиницу и поспать немного? Если кто-нибудь позвонит или появится, я дам знать. Какой смысл нам обоим сидеть вот так круглые сутки?
— Но я…
— Да брось. Что толку переживать зря? Вполне может быть, что я все угадал верно. Арбогаст нашел Мэри, так что утром жди новостей. Хороших новостей.
Но наутро хорошие новости их не ожидали.
В девять часов Лила уже стучала в дверь магазина.
— Ничего нового? — спросила она. А когда Сэм отрицательно покачал головой, нахмурилась. — Я кое-что узнала. Арбогаст вчера утром выписался из гостиницы — еще ДО того, как начал свои поиски.
Сэм не произнес ни слова. Он взял шляпу и молча вышел вместе с Лилой из магазина.
В воскресное утро на улицах Фервилла было пустынно. В конце парка на Главной улице, окаймленное газоном, стояло здание суда. У одной из стен возвышалась статуя Ветерана гражданской войны — такие тысячами изготавливались в начале века, чтобы потом красоваться рядом с официальными зданиями по всей провинции. Кроме того, вокруг дома в хронологическом порядке были расставлены: с одной стороны — мортира эпохи испано-американской войны, с другой — пушка времен Первой мировой войны, с третьей — гранитный обелиск с именами четырнадцати уроженцев Фервилла, павших во время Второй мировой войны. Вдоль дорожек парка — уютные скамейки, но в этот час все они были свободны.
Само помещение суда было закрыто, но офис шерифа располагался в пристройке — хотя ее соорудили в 1946 году, жители Фервилла до сих пор называли ее “новой”. Дверь была открыта. Они вошли, поднялись по ступенькам, прошли через холл к двери офиса.
Старик Петерсон в гордом одиночестве нес за столом службу, выполняя роль секретарши.
— Привет, Сэм!
— Доброе утро, мистер Петерсон. Шерифа поблизости нет?
— Не-а. Слыхал об этих грабителях-то? Прорвались-таки сквозь дорожные посты возле Парнасса! Теперь уж за них взялось ФБР. Разослало объявления о…
— А где он?
— Ну слушай, он ведь здорово поздно пришел домой вчера, точнее будет сказать, сегодня утром.
— Вы ему передали, что я просил? Старик немного смутился.
— Да я… вроде как забыл. Тут такое было вчера! — Он провел ладонью по губам. — Но я, уж конечно, собирался передать ему все сегодня, сразу как появится.
— А когда это будет?
— Да прямо после ленча, наверное. Воскресным утром он всегда посещает церковь.
— Какую?
— Первую баптистскую.
— Спасибо.
— Погоди, ты ведь не можешь вытащить его посреди…
Сэм повернулся, оставив его слова без ответа. За ним по паркету холла застучали каблучки Лилы.
— Да что тут за город такой, — прошептала она. — Ограбили банк, а шериф — в церкви. Что он там делает, возносит молитву, чтобы кто-нибудь за него поймал этих бандитов?
Сэм не ответил. Когда они вышли из здания, она снова повернулась к нему:
— Куда мы теперь направляемся?
— В Первую баптистскую церковь, конечно.
К счастью, им не пришлось отвлекать шерифа Чамберса от его религиозных обязанностей. Как только они завернули за угол, стало ясно, что служба подошла к концу: из увенчанного шпилем здания уже выходили люди.
— Вот он, — пробормотал Сэм. — Идем.
Он подвел ее к мужчине и женщине, стоящим у самого края тротуара. Женщина — коротконогая, седоволосая, с абсолютно невыразительным лицом, в набивном платье; мужчина — высокий, широкоплечий, с выпирающим животом. На нем был голубой костюм из саржи. Он то и дело вертел головой, словно пытаясь освободиться от плотно обхватившего багрово-красную морщинистую шею накрахмаленного белого воротничка. У шерифа были волнистые, уже тронутые сединой волосы и густые черные брови.
— Подождите минутку, шериф, — сказал Сэм. — Я хотел бы с вами поговорить.
— Сэм Лумис! Как поживаешь, сынок? — Шериф протянул ему могучую багрово-красную руку. — Мать, ты ведь знаешь Сэма?
— Познакомьтесь, Лила Крейн. Мисс Крейн приехала повидать меня из Форт-Ворса.
— Рад познакомиться. Ох, да вы, должно быть, та самая, о которой старина Сэм всем тут уши прожужжал, верно? Ни разу, правда, не сказал, какая вы хорошенькая…
— Вы, наверное, путаете меня с сестрой, — ответила Лила. — Из-за нее нам и нужно с вами поговорить.
— Не могли бы мы сейчас на минутку зайти в ваш офис? — вмешался Сэм. — Там бы все и объяснили.
— Ну конечно, почему бы и нет? — Шериф повернулся к жене. — Мать, возьми машину и поезжай домой одна, хорошо? Я скоро приду, вот только разберусь тут с ребятами.
Но скорого разбора не получилось. В кабинете шерифа Сэм не мешкая изложил свое дело. Даже если бы его не перебивали, это заняло бы добрых двадцать минут. А шериф перебивал Сэма довольно часто.
— Я хочу точно знать вот что, — сказал он наконец. — Этот парень, что приходил к тебе, Арбогаст. Почему он не зашел ко мне?
— Я уже объяснил. Он надеялся избежать уведомления властей. Планировал разыскать Мэри Крейн и вернуть деньги так, чтобы не было никаких нежелательных последствий для агентства Ловери.
— Ты говоришь, он тебе показал удостоверение?
— Да. — Лила кивнула. — Он имел право проводить расследование для страховой компании. И ухитрился проследить путь сестры до самого мотеля. Вот почему мы так беспокоились, когда он не вернулся, хотя обещал.
— Но когда ты подъехал к мотелю, его там не было? — Этот вопрос был адресован Сэму. Он ответил:
— Там тогда вообще никого не было, шериф.
— Это странно. Чертовски странно. Я знаю парня, который им управляет, Бейтс его фамилия. Он всегда там сидит. Даже на час оставить дом, чтобы приехать сюда, для него проблема. Утром не пробовали ему дозвониться? Ну, теперь уж предоставьте это мне. Должно быть, когда ты туда приехал ночью, он просто спал как убитый, вот и все дела.
Могучая рука плотно сжала трубку.
— Не говорите ему ничего насчет денег, — сказал Сэм. — Просто спросите, не видел ли Арбогаста, посмотрим, что он скажет.
Шериф кивнул.
— Предоставь это мне, — шепнул он. — Я знаю, как с ним говорить.
Он назвал телефонистке номер, подождал.
— Алло… это ты, Бейтс? Говорит шериф Чамберс. Да, точно. Мне тут нужно кое-что выяснить. У нас здесь одни ребята пытаются разыскать парня по имени Арбогаст. Милтон Арбогаст из Форт-Ворса. Он специалист по расследованиям или что-то вроде этого, работает для компании под названием “Пэрити Мьючиал”. Что-что он? А, значит, приезжал? Когда это было? Понятно. Что он там говорил? Да все в порядке, мне можно сказать, я ведь шериф. Я уже все знаю об этом деле. Так-так… Повтори-ка еще раз. Ага, ага. А потом уехал, так? Не сказал, куда направляется? Ты так думаешь? А как же. Нет, мне больше ничего не нужно. Нет, все в порядке, можешь не беспокоиться. Просто подумал, что он мог бы заглянуть сюда. Слушай-ка, пока не забыл, как думаешь, он не мог снова заехать к тебе вечером, а? Когда ты обычно ложишься спать? А, понятно. Что ж, вроде бы все, больше вопросов не имею. Спасибо за помощь, Бейтс.
Он повесил трубку и крутанулся на стуле.
— Судя по всему, ваш человек поехал в Чикаго, — произнес он.
— Чикаго?
Шериф кивнул.
— Ну да, конечно. Девушка ведь сказала, что едет туда. Ваш дружок Арбогаст, я чувствую, свое дело знает.
— Что это значит? Что вам сейчас сказал этот Бейтс? — Лила наклонилась вперед.
— Да то же, что вам сказал вчерашним вечером Арбогаст, когда позвонил оттуда. Ваша сестра остановилась в прошлую субботу в мотеле, но зарегистрировалась под чужим именем. Назвала себя Джейн Вилсон, написала, что живет в Сан-Антонио. Проговорилась, что держит путь в Чикаго.
— Тогда это была не Мэри. Да она никого не знает в Чикаго, никогда в жизни не была там!
— Бейтс говорит, что Арбогаст был уверен — она именно та, кого он искал. Даже сверил почерк. Описание внешности, машины — все совпадало. Вдобавок, по словам Бейтса, как только он услышал про Чикаго, парень вылетел оттуда, как ракета.
— Но ведь это бред! У нее была целая неделя! Если, конечно, она действительно направлялась в Чикаго. Он никогда не найдет там Мэри.
— Может, он знает, где искать. Может, вам-то он не рассказал все до конца, все, что смог выяснить насчет ее планов.
— Что еще он мог выяснить такое особенное о моей сестре, чего я не знаю?
— С такими вот ловкачами надо держать ухо востро; кто знает, что там у него в голове? Может, он как-нибудь узнал, что хочет делать дальше ваша сестра. Если он сумеет добраться до нее и наложить руки на денежки, кто знает, может, ему и расхочется вообще показываться в своей компании.
— Вы хотите сказать, что мистер Арбогаст — нечестный человек?
— Я одно хочу сказать, леди. Сорок тысяч наличными — довольно-таки большая сумма. И если этот Арбогаст так и не появился здесь, значит, он что-то задумал. — Шериф кивнул сам себе. — Я так думаю, он с самого начала продумывал разные варианты. Иначе почему он, по крайней мере, не заглянул сюда и не поинтересовался, могу ли я чем-нибудь помочь? Вы говорите, вчера он уже выписался из гостиницы. Ну вот!
— Подождите-ка, шериф, — произнес Сэм. — По-моему, сейчас рано делать выводы. Вы основываетесь только на том, что услышали по телефону от этого Бейтса. А может, он лжет?
— Да зачем ему врать-то? Он выложил все без всяких уверток. Сказал, что видел девушку; сказал, что видел Арбогаста.
— Тогда где же он был прошлой ночью, когда я приехал?
— В постели, спал сном младенца, как я и думал, — ответил шериф. — Послушай-ка, я знаю этого парня, Бейтса. Он вроде как странный немного, не очень-то хорошо соображает, по крайней мере так мне всегда казалось. Но уж что точно, то точно: он не из тех, кто может ловчить, придумывать всякие хитрости. Почему я ему должен не верить? Тем более когда я знаю, что твой дружок Арбогаст вам соврал.
— Соврал? Насчет чего он соврал?
— Ты сказал мне, о чем вы говорили вчера, когда он звонил из мотеля. Ну вот, это вранье чистой воды. Должно быть, он уже разнюхал про Чикаго и хотел задержать вас подольше, чтобы успеть туда, пока никто не узнал. Вот почему он солгал.
— Я не понимаю, шериф. О чем именно он солгал?
— Помнишь, когда он сказал, что хочет встретиться с матерью Нормана Бейтса? У него, у Бейтса, нет матери.
— Нет матери?
— Ну, по крайней мере последние двадцать лет уж точно нет. — Шериф удовлетворенно кивнул. — Эта история гремела по всей округе — странно, что ты ничего не помнишь. Хотя тогда ты еще бегал в коротких штанишках. Она построила этот мотель вместе с парнем по имени Консидайн. Джо Консидайн. Понимаешь, она была вдовой, ходили разговоры, что Консидайн и она… — Шериф бросил взгляд на Лилу и неопределенно помахал в воздухе рукой. — Ну уж, как бы там ни было, они так и не поженились. Что у них случилось, не знаю; может, с ней что-то неладное, может, Консидайн оставил жену в своих родных краях, но в одну прекрасную ночь оба приняли стрихнин. Соединились в смерти, можно сказать. Ее сын, этот вот Норман Бейтс, и нашел их лежащими рядышком. Должно быть, пережил тогда страшное потрясение. Потом месяц-два отлеживался в госпитале, так я понимаю. Даже не присутствовал на похоронах. Но я — то был там; вот почему я уверен, что его мать мертва. Посудите сами: я ведь сам нес ее гроб!

12

Сэм и Лила обедали в гостинице. Это был невеселый обед.
— Я все-таки не верю, чтобы мистер Арбогаст уехал, не переговорив предварительно с нами, — сказала Лила, опуская чашку с кофе. — И насчет того, что Мэри решила отправиться в Чикаго, тоже не верю.
— Что ж, зато шериф Чамберс верит. — Сэм вздохнул. — Но ведь Арбогаст действительно солгал насчет матери Бейтса, этого ты не можешь отрицать.
— Да, я знаю. Но тут нет никакого смысла. С другой стороны, в истории с Чикаго тоже смысла мало. Мистер Арбогаст не мог знать о Мэри больше того, что мы ему рассказали.
Сэм положил ложечку рядом с бокалом шербета,
— Я начинаю сомневаться, так ли уж мы хорошо знали Мэри, — сказал он. — Я с ней помолвлен, ты прожила рядом с ней всю жизнь. Мы оба не можем поверить, что она украла деньги. И все же именно так и было. Она взяла их.
— Да. — Голос Лилы был едва слышен. — Теперь я понимаю. Она взяла деньги. Но не для себя, это точно. Может быть, Мэри думала помочь тебе, мечтала отдать их тебе, чтобы ты смог выплатить все долги.
— Почему тогда она сюда не приехала? Я-то ничего такого от нее бы не принял, даже если бы не знал, что деньги краденые. Но если она думала, что сможет как-нибудь всучить их мне, почему не отправилась прямо сюда?
— Так она и сделала, по крайней мере добралась до того мотеля. — Лила смяла салфетку, сжав ее в кулачке. — Вот что я пытаюсь объяснить вашему шерифу. Мы знаем, что она добралась до мотеля. Если солгал Арбогаст, это еще не значит, что Норман Бейтс тоже не лжет нам. Почему шериф не хочет по крайней мере подъехать туда и сам все осмотреть, вместо того чтобы слушать его россказни по телефону?
— Я не виню Чамберса за то, что он нам ответил, — сказал ей Сэм. — Как он может продолжать расследование? Разве у него есть для этого какие-то основания, улики? Что именно он должен искать? Не будет же он вламываться к людям просто так, без ясного объяснения. Кроме всего прочего, в маленьком городке так не поступают. Здесь все друг друга знают, никто не захочет поднимать скандал или напрасно обидеть соседа. Ты слышала, что он сказал. Подозревать Бейтса нет никаких оснований. Он ведь знал его с самого детства.
— Да, я тоже знала Мэри с самого детства. Но даже я не думала, что она способна на такое. Шериф признал, что тот человек со странностями.
— Нет, такого он не утверждал. Говорил, что Бейтс — что-то вроде отшельника. Что ж, можно понять; представь себе, какой это был шок для него, когда мать умерла.
— Мать… — нахмурилась Лила. — Вот чего я никак не могу понять. Если Арбогаст хотел наврать нам, то почему именно об этой несуществующей матери?
— Ну, я не знаю. Возможно, это было первое, что пришло ему в голову…
— Послушай, если он сразу задумал такой план, зачем вообще было звонить оттуда? Разве не легче было просто уехать, так чтобы мы даже не знали, что он был в том мотеле? — Она отбросила салфетку и ошеломленно уставилась на него. — Я… я, кажется, начинаю понимать…
— Что такое?
— Сэм, что именно сказал Арбогаст, когда в последний раз говорил с тобой? Когда он упомянул, что видел мать Нормана?
— Он сказал, что заметил, как она сидела у окна спальни, когда въезжал к ним.
— Может быть, он говорил правду.
— Но это невозможно! Миссис Бейтс умерла, ты же слышала рассказ шерифа.
— Может быть, солгал не он, а Бейтс. Возможно, Арбогаст автоматически предположил, что женщина в окне — мать Бейтса, и когда он упомянул о ней, Бейтс подтвердил это. Бейтс сказал, что она больна, что ее нельзя видеть, но Арбогаст настаивал. Разве не так он тебе все описал по телефону?
— Точно. Но я не вижу тут…
— Правильно, не видишь. А Арбогаст увидел. Главное, он УВИДЕЛ женщину в окне, когда въезжал во двор. И этой женщиной могла быть… Мэри.
— Лила, ты же не думаешь, что…
— Я не знаю, что и думать. Но почему ты считаешь такое невозможным? След Мэри обрывается в мотеле. Здесь же пропадает еще один человек. Разве этого недостаточно? Недостаточно для того, чтобы я как родная сестра пропавшей пошла к шерифу и потребовала провести тщательное расследование?
— Вставай, — сказал Сэм. — Идем к шерифу.
Они застали Чамберса в его доме, когда он заканчивал обед. Жуя зубочистку, он выслушал Лилу.
— Не знаю, не знаю, — произнес он наконец. — Вам придется подписать заявление…
— Я подпишу любую бумажку, если только это убедит вас пойти туда и все осмотреть.
— Давайте-ка лучше отложим до завтрашнего утра, а? Я тут ожидаю новостей насчет грабителей банка, ну и вообще…
— Подождите-ка минутку, шериф, — вмешался Сэм. — Туг дело серьезное. Сестра этой девушки пропала уже неделю назад. Речь теперь идет не только о деньгах. Кто знает, может, ее жизни угрожает опасность? Возможно, она уже…
— Ну ладно, ладно! Не надо меня учить моей работе, Сэм. Давайте-ка в мой кабинет, там подпишете заявление. Но запомните мои слова: все это напрасная трата времени. Норман Бейтс никакой не убийца.
Слово было произнесено небрежно и бесследно исчезло, словно растворилось в воздухе, но эхо его еще долго тревожило Сэма и Лилу. Оно звенело у них в ушах, пока они в сопровождении шерифа добирались до пристройки, где был офис Чамберса. Оно оставалось с ними, когда Чамберс отправился в мотель. Шериф наотрез отказался взять с собой кого-нибудь из них, велел дожидаться его. Поэтому они сидели и ждали его приезда, только он и она, больше никого в кабинете не было. Не считая этого слова. Когда он вернулся, день был уже на исходе. Он пришел один и обдал их взглядом, в котором в одинаковой пропорции смешались негодование и облегчение.
— Точь-в-точь как я говорил вам, — объявил шериф. — Ложный вызов.
— Что вы там…
— Придержите своих лошадей, юная леди. Разрешите сперва присесть, и я все расскажу по порядку. Заявился прямо к нему, и никаких трудностей ни в чем не встретил. Бейтс-то был в лесу, за домом, добывал себе дрова. Мне даже не пришлось показывать никаких ордеров: он был кроток, как ягненочек Сказал, чтобы я сам все осмотрел, даже дал ключи от мотеля.
— И вы осмотрели?
— Ну а как же, конечно. Заглянул в каждый уголок мотеля, обшарил дом этого малого сверху донизу. Ни души там не нашел. Вообще ничего не нашел. Потому что искать было некого. Никого там не было, кроме Бейтса. Все эти годы он жил один-одинешенек.
— А спальня?
— Спальня у него действительно на втором этаже, там раньше была комната матери, когда она была живой. Тут все верно. Знаете, он даже не трогал ничего в этой спальне, ничего не менял. Сказал, что в общем не пользуется ею, дом-то большой, ему других комнат хватает. Он, конечно, со странностями, этот вот Бейтс, но попробуйте-ка сами прожить в одиночестве столько лет, и вы такими станете.
— Вы его спрашивали о том, что мне говорил Арбогаст? — вполголоса произнес Сэм. — Насчет того, что он видел его мать, когда приехал, и все такое?
— А как же, сразу и спросил. Говорит, это ложь: Арбогаст даже не заикался, что кого-то видел. Я сначала его немного нарочно прижал: посмотрел, не скрывает ли чего-нибудь, но у Бейтса все сходится. Кстати, задал вопрос о Чикаго. По-моему, я был прав: там и нужно искать.
— Не могу в это поверить, — сказала Лила. — Зачем было мистеру Арбогасту выдумывать такое странное объяснение своей задержки, как необходимость увидеться с матерью Бейтса?
— Это вы у него спросите, когда встретите снова, — ответил ей шериф Чамберс. — Может, он увидел ее привидение, сидящее у окна.
— Вы УВЕРЕНЫ, что его мать мертва?
— Я ведь уже говорил — я сам присутствовал на похоронах. И видел записку, которую она оставила Бейтсу, перед тем как убила себя вместе с этим Консидайном. Что вам еще нужно? Чтобы я выкопал ее тело и предъявил вам? — Чамберс вздохнул. — Простите меня, мисс. Не хотел вас обидеть, просто сорвалось с языка. Но я сделал все, что мог. Обыскал дом. Вашей сестры там нет, этого Арбогаста тоже. Никаких следов их машин не нашел. По-моему, ответ напрашивается сам собой. Так или иначе, больше ничем помочь не могу.
— Что вы мне посоветуете делать теперь?
— Ну как же, связаться с компанией этого парня, Арбогаста, узнать, не слышали ли они чего-нибудь. Может, у них есть сведения насчет Чикаго. Только думаю, вряд ли вы сможете связаться с кем бы то ни было до завтрашнего дня.
— Наверное, вы правы. — Лила поднялась на ноги. — Что ж, спасибо за все, что вы сделали. Извините, что не давала вам покоя все это время.
— Для того я и поставлен здесь. Верно, Сэм?
— Верно.
Шериф Чамберс встал.
— Я знаю, что вы сейчас чувствуете, мисс, — произнес он. — Хотел бы помочь вам как следует. Но у меня нет серьезных оснований продолжать расследование. Если бы только у вас было что-то, какие-то реальные факты, улики, тогда другое дело…
— Мы все понимаем, — сказал Сэм, — и ценим ваше внимание. — Он повернулся к Лиле. — Ну что, идем?
— Выясните как следует насчет Чикаго, — крикнул им вслед шериф. — Ну, всего доброго.
Они шли по дорожке рядом с домом. В лучах заходящего солнца все вокруг отбрасывало причудливые тени. Они встали возле статуи, и черный кончик штыка Ветерана гражданской войны едва не задел горло Лилы.
— Хочешь, вернемся ко мне? — предложил Сэм.
Девушка отрицательно покачала головой.
— Тогда в гостиницу?
— Нет.
— Куда же еще?
— Не знаю, как ты, — произнесла Лила, — а я еду в тот мотель. — Она с непреклонным видом подняла голову, и острая тень от штыка легла на ее шею. Казалось, в это мгновение кто-то подкрался сзади и отрубил Лиле голову.

13

Норман знал, что кто-то должен появиться еще до того, как увидел приближающуюся машину. Он не знал, кто именно приедет, как он выглядит, не знал даже, сколько их будет. Но он твердо знал, что они приедут.
Он понял это еще прошлой ночью, лежа в постели и прислушиваясь, как неизвестный барабанит в дверь дома. Он лежал очень тихо, даже не встал, чтобы украдкой посмотреть в окно на втором этаже. Он просто спрятал голову под одеяло и ждал, когда незнакомец уйдет. В конце концов все стихло, он ушел. Слава Богу, что Мама заперта в кладовой. Повезло и ему, и ей, и этому незнакомцу.
Но в тот момент он осознал, что неприятности еще не кончились. Так и случилось. Сегодня во второй половине дня, когда он был в лесу, у болот, уничтожая там следы, приехал шериф Чамберс.
Нормана это здорово потрясло — снова увидеть шерифа после стольких лет. Он помнил его очень отчетливо с тех самых пор, когда начался кошмар. Так Норман всегда думал об отравлении, дяде Джо Консидайне и всем остальном, что случилось тогда, — долгий, бесконечно долгий кошмар, что начался с того момента, когда он позвонил шерифу, и тянулся многие месяцы, пока его наконец не выпустили из больницы и не разрешили поселиться в доме.
Увидев шерифа Чамберса, он словно опять погрузился в тот кошмар, но ведь так бывает, людей часто преследует один и тот же кошмар. Важно только помнить, что Норману удалось перехитрить шерифа в тот раз, хотя тогда это было намного труднее. Сейчас все будет гораздо проще, если только он сохранит спокойствие и хладнокровие. Так должно произойти — так и произошло.
Он ответил на все вопросы, отдал шерифу все ключи, разрешил одному обшарить весь дом. В какой-то степени это было даже забавно — дать ему возможность искать следы в доме, пока он, Норман, уничтожает их рядом с трясиной. Смешно, просто смешно; только бы Мама сидела тихо. Если ей придет в голову, что это Норман спустился в подвал, она может закричать или как-нибудь еще привлечь внимание шерифа, тогда будут настоящие неприятности. Но она не сделает ничего такого, Норман ее предупредил; да и потом, шериф ведь вовсе не искал Маму. Он думал, что она давно лежит в могиле.
Ах как замечательно он перехитрил шерифа в тот раз! И сейчас так же легко обманул его, потому что Чамберс уехал, так ничего и не обнаружив. Он еще немного поспрашивал насчет девушки и Арбогаста и о том, как она обмолвилась, что поедет в Чикаго. Норман захотел добавить подробности, например, сказать, что девушка упомянула название гостиницы, где собиралась остановиться, но, подумав, решил, что это будет ошибкой. Лучше все время повторять одну и ту же историю. Шериф в нее поверил. Он чуть ли не извинялся, когда уходил.
Все, эта неприятность была позади, но Норман знал, что приближаются новые беды. Шериф Чамберс приехал сюда не по собственной воле. Он не вел расследование: такого не могло быть, он ничего не знал. Его вчерашний звонок был как бы сигналом. Значит, кто-то еще знал насчет Арбогаста и девушки. Они заставили Чамберса позвонить Норману. Прошлой ночью они послали незнакомца шарить вокруг дома. Днем они прислали сюда шерифа. Теперь они должны приехать сами. Это было неизбежно, неизбежно.
Когда Норман думал об этом, сердце в груди снова бешено колотилось, а в голову лезли всякие сумасшедшие мысли. Хотелось куда-нибудь убежать, спрятаться в кладовой, зарыться лицом в Мамину юбку, укрыться одеялом с головой. Но все это никак не поможет справиться с бедой. Он не может убежать и оставить Маму, а теперь, когда она в таком состоянии, нельзя брать ее с собой, слишком рискованно. Он даже не может прийти к ней за утешением и советом. До прошлой недели именно так он и поступил бы, но сейчас Норман больше не доверял ей, не мог доверять после всего, что произошло. А если укроешься с головой, спрячешься в постели, беда все равно не уйдет.
Когда они приедут, он должен встретиться с ними лицом к лицу. Другого выхода нет. Посмотри им в глаза, повтори ту же историю — и беда отступит.
А до этого надо придумать что-нибудь, чтобы сердце не колотилось так сильно, не мешало ему быть спокойным и хладнокровным.
Он сидел в конторе, вокруг ни души. Люди из Алабамы уехали ранним утром, а после ленча — те, из Иллинойса. Новых посетителей не было. Небо снова затягивали тучи. Если будет буря, этим вечером придется сидеть без дела. Так что один глоточек спиртного не повредит, тем более если это заставит сердце снова работать нормально.
Норман нашел бутылку в потайном месте под стойкой. Вторая бутылка из трех, которые он поставил туда месяц с лишним назад. Не так уж плохо: всего-то вторая бутылка. Из-за того что он выпил первую, произошли все неприятности, но больше такого не случится. Теперь, когда он твердо знал, что Мама сидит взаперти, ничего дурного не случится. Попозже, когда стемнеет, он отнесет ей обед. Может быть, сегодня ночью они смогут немного поговорить. Но в эту минуту ему нужен глоточек спиртного. Несколько маленьких глоточков. Первый не очень помог, но после второго все стало хорошо. Теперь он расслабился. Полностью расслабился. Если захочется, можно будет даже разрешить себе еще один глоточек.
Через мгновение ему действительно захотелось, очень захотелось сделать этот глоточек, потому что он заметил приближающуюся машину.
В ней не было ничего примечательного, ни номера другого штата, ничего. Но Норман все же понял, что это приехали ОНИ. Тот, кто обладает развитым экстрасенсорным восприятием, способен чувствовать ВИБРАЦИИ. И еще ты чувствуешь, как колотится сердце, судорожно глотаешь очередную порцию виски и смотришь, как они выходят из машины. Мужчина выглядел довольно обыкновенно, и на мгновение Норман подумал, не ошибся ли он. Потом увидел девушку.
Увидел ее и сразу запрокинул бутылку, чтобы сделать еще один торопливый глоток и в то же время заслонить ее лицо. Потому что это была ОНА.
“ОНА ВЕРНУЛАСЬ, ВЫШЛА ИЗ БОЛОТА, ПОДНЯЛАСЬ СО ДНА ТРЯСИНЫ!”
Нет. Такого не бывает. Ты ошибся, такого не может быть. Посмотри еще раз. Вот сейчас, когда на лицо падает свет.
Волосы были совсем другого цвета, эта почти блондинка. И более худощавая, чем та девушка. Но очень похожа; настолько, что могла бы сойти за ее сестру.
Да, конечно же! Это и есть ее сестра. Теперь все понятно. Джейн Вилсон, или как там ее настоящее имя, украла деньги и сбежала. По ее следу сюда пришел детектив. А теперь явилась сестра. Вот и вся разгадка.
Он знал, как поступила бы в подобном случае Мама. Но, слава Богу, больше не придется так рисковать. Сейчас требуется одно: не сбиваясь выложить свою историю — и они уйдут. И помни: никто ничего не найдет, никто ничего не докажет. И беспокоиться теперь, когда он заранее знал об их цели, не о чем.
Спиртное помогло. Помогло встать и терпеливо дожидаться у стойки, когда они войдут. Он видел, как они о чем-то переговаривались по пути к конторе, но это его не волновало. Он видел, как с запада на небо наползают темные грозовые облака; это тоже не волновало его. Он увидел, как вдруг потемнел солнечный диск, словно ненастье смыло весь блеск с его лика. СМЫЛО ВЕСЬ БЛЕСК С ЕГО ЛИКА — о, да это чистая поэзия; оказывается, он поэт. Норман улыбнулся. Ведь он не просто поэт — у него много разных удивительных способностей. Если бы только они знали…
Но они не знали, и никогда не узнают, а сейчас он просто-напросто обычный, толстый, среднего возраста хозяин мотеля, который, растерянно моргая при виде неожиданных посетителей, наконец произнес:
— Чем могу служить?
Мужчина подошел к стойке. Норман сжался, приготовившись к первому вопросу, затем снова моргнул в смущении: мужчина не задал никакого вопроса. Вместо этого он произнес:
— Можно у вас снять комнату?
Норман кивнул, потому что не мог говорить. Неужели он ошибся? Но нет, вот подходит девушка, конечно, это ее сестра, без всякого сомнения.
— Да. Не желаете…
— Нет, не беспокойтесь. Нам не терпится переодеться в чистое.
Это была ложь. Их одежда была совершенно чистой. Но Норман улыбнулся:
— Хорошо. Десять долларов за номер на двоих. Только, пожалуйста, распишитесь здесь и заплатите…
Он придвинул к ним книгу регистрации. Мужчина помедлил, затем зашуршал ручкой по бумаге. Норман уже давно научился читать имена вверх ногами. Мистер и миссис Сэм Райт, Индепенденс, Монтана.
Еще одна ложь. Это не его фамилия. Грязные, ничтожные люди! Думают, что они такие умные, приехали сюда, пытаются с ним проделывать свои штучки. Они еще увидят!
Девушка молча смотрела на раскрытую книгу регистрации. Не туда, где расписался мужчина, а на самый верх страницы, где было имя ее сестры. Джейн Вилсон, или как ее там.
Она думала, что Норман не заметил, как она сжала руку мужчины, но он все заметил, все!
— Я поселю вас в номере первом, — сказал Норман.
— Где это? — спросила девушка.
— На другом конце.
— А шестой номер?
ШЕСТОЙ НОМЕР. Теперь Норман вспомнил. Он всегда ставил номер комнаты рядом с подписью постояльцев. Номер шесть… конечно, он поселил туда ее сестру. Она заметила эту запись.
— Номер шесть рядом с конторой, — сказал он. — Но он вам не подойдет. Там сломан вентилятор.
— Ну, он нам не понадобится. Приближается буря, скоро воздух станет прохладным.
“ЛГУНЬЯ”.
— И вообще, шесть — наше счастливое число. Мы поженились шестого числа этого месяца.
“ГРЯЗНАЯ, МЕРЗКАЯ ЛГУНЬЯ”.
Норман пожал плечами:
— Что ж, хорошо.
И действительно, все было хорошо. Если подумать, то это было даже лучше, чем просто “хорошо”. Потому что раз лжецы решили поиграть с ним в такую игру, не задавать никаких вопросов, а просто обшарить мотель, значит, номер шесть был идеальным вариантом! Можно не беспокоиться: там они ничего не найдут. И он сможет присматривать за ними. Присматривать… Идеально!
Он выбрал ключи и проводил их до двери рядом с конторой, двери номера шесть. Всего несколько шагов, но за стеной уже поднимался ветер, и он почувствовал озноб, стоя в сумеречном помещении. Норман отпер дверь, а тем временем мужчина принес чемоданчик. Один-единственный паршивенький чемоданчик, это на дорогу от самого Индепенденса!
“ДРЯННЫЕ, ИСПОРЧЕННЫЕ ЛГУНЫ!”
Он распахнул дверь, и они вошли.
— Что-нибудь еще? — спросил Норман.
— Нет, все в порядке, спасибо.
Норман закрыл дверь. Возвратился в контору и сделал еще один глоток из бутылки. За свое здоровье. Справиться с ними будет легче легкого. Он даже представить себе не мог, насколько легко это будет сделать.
Затем он отодвинул застекленную лицензию и стал смотреть в свою дырочку. Смотреть в ванную номера шесть.
Сейчас их, конечно, там не было, лжецы что-то делали в спальне. Он слышал, как они переходили с места на место, время от времени до него долетали даже отдельные фразы из их разговора. Эти двое что-то искали. Только вот что именно, непонятно. Судя по тому, что он сумел подслушать, лжецы и сами не знали точно.
— …помогло, если бы мы знали, что именно искать.
ГОЛОС МУЖЧИНЫ.
А ТЕПЕРЬ ГОВОРИЛА ДЕВУШКА.
— …что бы ни случилось, что-нибудь он упустил из виду. Я уверена в этом. Если ты читал про криминалистические лаборатории… всегда остаются незамеченные преступником улики…
СНОВА МУЖСКОЙ ГОЛОС.
— Но мы-то не детективы. Я все-таки думаю… лучше поговорить с ним… неожиданно, сразу напугать его, чтобы вырвать признание…
Норман улыбнулся. Они его не напугают, ничего из него не вырвут. И ничего не найдут. Он вычистил комнату до блеска, прошелся с мылом и щеткой по самым укромным уголкам. Никаких следов не осталось, ни самого что ни на есть крошечного пятнышка крови, ни волоска.
ЕЕ ГОЛОС ВСЕ БЛИЖЕ И БЛИЖЕ.
— …понимаешь? Если удастся хоть что-нибудь найти, мы сможем ошеломить его так, что он заговорит.
ОНА ИДЕТ В ВАННУЮ, МУЖЧИНА ЗА НЕЙ.
— С уликами в руках мы могли бы заставить шерифа серьезно отнестись к этому делу. У полиции штата есть возможности провести лабораторные анализы, правда, Сэм?
ОН СТОЯЛ У ДВЕРИ В ВАННУЮ И НАБЛЮДАЛ, КАК ДЕВУШКА ОСМАТРИВАЕТ РАКОВИНУ.
— Посмотри, как здесь все вычищено! Послушай меня, лучше поговорить с хозяином. Это наш единственный шанс.
ТЕПЕРЬ ОНА ИСЧЕЗЛА ИЗ ПОЛЯ ЗРЕНИЯ НОРМАНА. ОНА РАЗГЛЯДЫВАЕТ ДУШЕВУЮ; ОН СЛЫШАЛ ШЕЛЕСТ РАЗДВИГАЕМОЙ ЗАНАВЕСКИ.
“АХ, МАЛЕНЬКАЯ ШЛЮХА, ТОЧНАЯ КОПИЯ СВОЕЙ СЕСТРЫ, НЕ МОЖЕТ НЕ ЗАЛЕЗТЬ ПОД ДУШ. ЧТО Ж, ПУСКАЙ. ПУСКАЙ ЛЕЗЕТ КУДА ХОЧЕТ, ПРОКЛЯТАЯ ШЛЮХА!”
— …Никаких следов…
Норману хотелось смеяться, громко смеяться. Конечно, там не было никаких следов! Он ждал, что снова увидит ее, что она уйдет из душевой, но этого не произошло. Он услышал какой-то стук.
— Что ты там делаешь?
Вопрос задал мужчина, но Норман тоже произнес эти слова про себя. Что она там делает?
— Просто пытаюсь дотянуться до того места, за решеткой. Вдруг там… Сэм! Посмотри-ка! Я что-то нашла!
ОНА СНОВА СТОЯЛА НАПРОТИВ ЗЕРКАЛА, ЗАЖАВ ЧТО-ТО В РУКЕ.
“ЧТО ТАМ НАШЛА ЭТА МАЛЕНЬКАЯ ШЛЮХА, ЧТО?”
— Сэм, это серьга. Одна из сережек Мэри!
— Ты точно знаешь?
“НЕТ, ТАКОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ. НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!”
— Ну конечно. Кому же знать, как не мне. Я сама подарила ей эти серьги на день рождения в прошлом году. В Далласе есть маленькая лавочка, где работает модный ювелир. Он специализируется на индивидуальных заказах — знаешь, чтобы ни у кого похожей вещицы не было. Я заказала их для Мэри. Она решила, что это было чистым безумием с моей стороны, но сережки ей страшно понравились.
МУЖЧИНА ПОДНЕС СЕРЕЖКУ К СВЕТУ, ВНИМАТЕЛЬНО РАЗГЛЯДЫВАЯ ЕЕ.
ГОЛОС ДЕВУШКИ.
— Должно быть, выпала, когда она принимала душ, и закатилась за решетку. Если, конечно, не произошло ни… Сэм, что там?
— Боюсь, Лила, с ней действительно что-то произошло. Видишь вот это? Похоже на запекшуюся кровь.
— О Господи, не может быть!
— Может, Лила, ты была права.
“ШЛЮХА, ПРОКЛЯТАЯ ШЛЮХА, ВСЕ ОНИ ШЛЮХИ. ПОСЛУШАЙ-КА, ЧТО ОНА ГОВОРИТ”.
— Сэм, мы должны осмотреть дом. Должны, понимаешь?
— Это работа шерифа.
— Он нам не поверит, даже если увидит сережку. Скажет, что она упала, стукнулась головой, когда была в душевой, что-то вроде этого.
— Может, так оно и было.
— Ты веришь в это, Сэм? Действительно думаешь, что так все было?
— Нет. — Он вздохнул. — Не верю. Но все-таки сережка не доказательство, что Бейтс имеет какое-то отношение к… к тому, что здесь случилось. Только шериф имеет право вести дальнейшие поиски.
— Но он и пальцем не пошевелит, я знаю! Мы должны найти что-нибудь, что заставило бы его поверить, какую-нибудь улику, оставленную в доме. Я знаю, мы обязательно найдем там что-нибудь.
— Нет. Слишком опасно.
— Тогда идем разыщем Бейтса, покажем ему сережку. Может, это развяжет ему язык.
— Ну да, а может быть, нет. Если он действительно замешан в чем-то, неужели ты думаешь, что он сразу сломается и решит признаться во всем? Самое разумное — отправиться к шерифу прямо сейчас.
— А если Бейтс что-то подозревает? Если увидит, что мы сразу уехали, возьмет и убежит.
— Он ни о чем не подозревает, Лила. Но если тебя это волнует, можешь просто позвонить.
— Телефон в конторе. Он все услышит. — Лила помедлила. — Слушай, Сэм. Давай я поеду к шерифу. Ты оставайся и поговори с Бейтсом.
— Сразу уличить его?
— Ну конечно, нет! Просто войди в контору и займи его разговорами, а я тем временем уеду. Скажи, что я отправилась в городскую аптеку, скажи что угодно, лишь бы он не встревожился и остался здесь. Тогда можно не бояться, что Бейтс улизнет.
— Ну что ж…
— Дай мне сережку, Сэм.
Голоса стихли, потому что они идут обратно в комнату. Голоса стихли, но слова остались в памяти. Мужчина останется здесь, пока девушка съездит за шерифом. Так они задумали. И он никак не сможет остановить ее. Если бы рядом была Мама, она бы смогла. Но Мамы нет. Она заперта в кладовой для фруктов.
Да, если шлюха покажет шерифу окровавленную серьгу, он приедет сюда и начнет искать Маму. Даже если в подвале он не найдет ее, шериф может понять, в чем дело. Целых двадцать лет он ни о чем не подозревал, но теперь до него может дойти, как все обстоит в действительности. Он может сделать то, чего все это время боялся Норман. Он может выяснить, что на самом деле произошло в ту ночь, когда умер дядя Джо Консидайн.
Из комнаты снова доносился шум. Норман торопливо опустил на место лицензию в рамке и протянул руку за бутылкой. Но времени не оставалось даже на маленький глоточек. Потому что он услышал хлопанье двери, это они, они выходили из комнаты, она шла к машине, а мужчина — в контору, к нему.
Он повернулся, чтобы встретить его лицом к лицу, интересно, что мужчина сейчас скажет?
Но гораздо больше Нормана интересовало другое — что предпримет шериф.
“ШЕРИФ ОТПРАВИТСЯ ПРЯМИКОМ НА ГОРОДСКОЕ КЛАДБИЩЕ И РАЗРОЕТ МОГИЛУ МАМЫ. КОГДА ОН СДЕЛАЕТ ЭТО, КОГДА УВИДИТ, ЧТО ГРОБ ПУСТ, ОН УЗНАЕТ ГЛАВНУЮ ТАЙНУ.
ОН БУДЕТ ЗНАТЬ, ЧТО МАМА ЖИВА”.
Барабан стучал в груди Нормана, бил в уши, но когда дверь конторы открылась и мужчина вошел внутрь, все остальные звуки заглушили первые раскаты грома.

14

На мгновение у Сэма мелькнула надежда, что неожиданно начавшаяся гроза заглушит шум отъезжающей машины. Потом он заметил, что Бейтс стоит у самого края стойки. Оттуда он мог наблюдать всю подъездную дорожку плюс добрых четверть мили шоссе. Так что смысла скрывать отъезд Лилы не было.
— Ничего, если я зайду на пару минут? — спросил Сэм. — Жена вот решила съездить в город, Сигареты кончились.
— Когда-то у нас здесь стоял автомат, — отозвался Бейтс. — Но им мало кто пользовался, так что компания убрала его.
Он прищурил глаза, вглядываясь в сумрак за окном, Сэм знал, что сейчас Бейтс следит, как машина выруливает на шоссе.
— Жаль, конечно, что ей приходится проделывать такой путь из-за сигарет. Судя по всему, через несколько минут начнется настоящий ливень.
— И часто у вас здесь дожди? — Сэм опустился на валик старенького дивана.
— Довольно-таки часто. — Бейтс рассеянно кивнул. — И дожди, и много других интересных вещей.
Что он хотел этим сказать? Сэм старательно вглядывался в расплывающееся в полумраке лицо. Глаза толстяка, спрятанные за очками, казались какими-то пустыми, остекленевшими. Неожиданно Сэм уловил запах виски и сразу же заметил бутылку на краю стойки — это все объясняло. Бейтс был просто немного навеселе. Виски превратило его лицо в невыразительную маску, но не повлияло на способность владеть собой. Бейтс поймал взгляд Сэма.
— Не хотите присоединиться? — спросил он. — Как раз собирался хлебнуть, а тут вы вошли.
Сэм застыл в неуверенности.
— Ну…
— Сейчас найдем, куда налить. Где-то под этой штукой должно быть что-нибудь. — Он нагнулся и вынырнул из-под стойки, держа маленькую рюмочку. — Сам-то я обычно обхожусь без них. И еще, обычно не пью на работе. Но когда надвигается вся эта сырость, вот как сегодня, небольшой глоточек помогает неплохо, особенно когда у тебя ревматизм.
Он наполнил рюмку, подтолкнул, так что она проехалась по стойке. Сэм поднялся и подошел к нему.
— Да, кстати, в такой дождь больше никто не появится. Смотрите-ка, как барабанит по окну!
Сэм повернул голову. Действительно, льет как из ведра: дождевая завеса скрывала почти всю дорогу. И с каждой минутой становилось все темнее и темнее, но Бейтс не зажигал свет.
— Ну давайте, берите виски и присаживайтесь, — сказал он. — Не обращайте на меня внимания. Я люблю стоять здесь, за стойкой.
Сэм возвратился к дивану. Бросил взгляд на часы. С тех пор как Лила уехала, прошло восемь минут. Даже в такой дождь ей понадобится не больше двадцати минут, чтобы добраться до города, плюс еще десять, чтобы найти шерифа, — ну, для пущей верности, скажем, пятнадцать — и еще двадцать минут на обратную дорогу. Все вместе получается никак не больше пятидесяти пяти минут. Довольно-таки долго ему придется провести в компании этого Бейтса. О чем же с ним говорить?
Сэм поднял рюмку, Бейтс запрокинул бутылку. Он громко глотнул.
— Тут, наверное, временами бывает здорово одиноко, — произнес Сэм.
— Это верно. — Бутылка с шумом опустилась на стойку. — Здорово одиноко.
— Но и любопытно ведь тоже, с другой стороны. Кто сюда только не приезжает, наверное.
— Приезжают, уезжают; я не очень-то их рассматриваю. Со временем перестаешь обращать внимание на посетителей.
— Давно связались с этим делом?
— Содержу мотель уже больше двадцати лет. Всегда жил здесь, всю свою жизнь.
— И всем занимаетесь сами?
— Точно. — Бейтс обошел стойку, держа в руках бутылку. — Давайте-ка налью вам еще.
— Да мне вообще-то не надо бы…
— Ничего, не повредит. Обещаю ничего не говорить вашей жене. — Бейтс хмыкнул. — Кроме того, не люблю пить один.
Он наполнил рюмку Сэма и снова встал с противоположной стороны стойки.
Сэм откинулся на спинку дивана. Сгущающийся мрак превращал лицо собеседника в едва различимое серое пятно. Снова раздались раскаты грома, но молнии почему-то не было. А здесь, внутри, все казалось таким спокойным, уютным…
Пока он наблюдал за Бейтсом, слушал его размеренную речь, Сэму стало немного стыдно за свои подозрения. Он казался… чертовски ОБЫЧНЫМ, средним человеком! Трудно представить себе, чтобы такой был замешан в чем-то серьезном.
Кстати, а в чем, собственно, он замешан, если, конечно, вообще замешан? Сэм не знал. Мэри украла какие-то деньги. Мэри здесь ночевала, она потеряла в ванной сережку. Что ж, она могла, скажем, ушибить голову, поцарапать ухо, когда из мочки выпала сережка. Ну да, и в Чикаго вполне могла уехать, не зря же так думали Арбогаст с шерифом. На самом деле он далеко не все знал о Мэри. В какой-то степени ее сестра была намного ближе, понятней. Хорошая девушка, но уж слишком импульсивная, слишком порывистая. Судит всех направо и налево, принимает скоропалительные решения. Вроде этого — немедленно обыскать дом Бейтса. Слава Богу, он смог ее отговорить. Пусть привозит шерифа. Возможно, и это было ошибкой. Сейчас Бейтс вел себя как человек, которому нечего прятать.
Сэм вовремя вспомнил, что должен заговаривать зубы Норману. Нельзя просто сидеть без дела.
— Вы были правы, — пробормотал он, — льет как из ведра.
— Мне нравится шум дождя, — отозвался Бейтс, — нравится, когда капли с силой бьют по стеклу, по асфальту. Возбуждает. Как-то захватывает.
— Никогда бы не подумал такое насчет дождя. Ну, вам-то здесь, наверное, сильно не хватает чего-нибудь захватывающего.
— Ну, не знаю. Нам тут есть чем заняться.
— Нам? А мне показалось, вы сказали, что живете здесь один.
— Я сказал, что один содержу мотель. Но принадлежит он нам двоим. Маме и мне.
Сэм едва не поперхнулся. Он опустил рюмку, зажав ее в кулаке.
— Я не знал…
— Ну конечно же, как вы могли знать? Никто не знает, потому что она никогда не покидает дом. Ничего не поделаешь, приходится. Понимаете, большинство людей думает, что она мертва.
Голос звучал совершенно спокойно. Сэм не мог разглядеть лица Бейтса в сгустившемся мраке, но чувствовал, что оно тоже было спокойным.
— Все-таки здесь, у нас, происходят захватывающие вещи. Например, двадцать лет назад, когда Мама и дядя Джо Консидайн выпили яд. Я вызвал шерифа, он приехал и нашел их. Мама оставила записку, в которой все объяснила. Потом было медицинское освидетельствование, но я туда не пошел. Я был болен. Очень болен. Они поместили меня в больницу. Я был в больнице долго. Так долго, что, когда вышел оттуда, казалось, ничего уже сделать нельзя было. Но мне все-таки это удалось.
— Что удалось?
Он не ответил. Сэм услышал бульканье, затем стук, когда Бейтс поставил бутылку на стойку.
— Ну-ка еще, — произнес Бейтс, — позвольте наполнить вашу рюмку.
— Пока не надо.
— Я настаиваю. — Он обошел стойку, грузная туша нависла над Сэмом. Его рука протянулась к рюмке.
Сэм отпрянул.
— Сначала расскажите мне все до конца, — быстро сказал он.
Бейтс замер.
— Ах да. Я принес Маму обратно, когда вернулся. Знаете, это было самой захватывающей частью работы: ночью прийти на кладбище, раскопать могилу. Она так долго пролежала в гробу, что сначала я подумал, что Мама и вправду мертвая. Но, конечно, на самом-то деле это было не так. Мама не умерла. Иначе как она смогла бы говорить со мной все время, пока я лежал в больнице? В действительности она находилась просто в трансе, это называется состояние бесчувствия. Я знал, как восстановить ее жизненные силы. Знаете, есть такие способы, несмотря на то, что некоторые называют все это магией. Магия… просто ярлык, понимаете? Абсолютно бессмысленное понятие. Не так уж много времени прошло с тех пор, как люди называли магией электричество. На самом же деле это сила, сила, которую можно обуздать и подчинить, если только владеешь секретами мастерства. Жизнь тоже сила, главнейшая сила. И наподобие электрической энергии, ее можно как бы включать и отключать, отключать и вновь включать. Я ее отключил, и я знал, как снова включить эту энергию. Вы все понимаете?
— Да… очень интересно.
— Я так и думал, что вас это заинтересует. Вас и ту юную леди. Она ведь не ваша жена на самом деле, верно?
— Да откуда…
— Видите, я знаю больше, чем вы думаете. И больше, чем вы сами обо всем знаете.
— Мистер Бейтс, вы уверены, что с вами все в порядке? Я хочу сказать…
— Я знаю, что вы хотите сказать. Думаете, я пьян, верно? Но я ведь не был пьян, когда вы вошли сюда. Не был пьян, когда вы нашли ту сережку и сказали юной леди, чтобы она отправлялась к шерифу.
— Я…
— Ну, ну, сидите спокойно. Не волнуйтесь. Я ведь совсем не взволнован, верно? Если бы здесь было что-то нечисто, я был бы взволнован. Но здесь все в порядке, все чисто. Разве я стал бы рассказывать все это, если бы что-нибудь было нечисто? — Толстяк помолчал. — Нет, я ждал вашего прихода. Я ждал до тех пор, пока не увидел, как она едет по шоссе. Пока не увидел, что она остановилась.
— Остановилась? — Сэм пытался разглядеть его лицо, но в наступившей темноте оно словно растворилось; он лишь слышал голос собеседника.
— Да. Вы не знали, что она остановила машину, правильно? Думали, что она поехала за шерифом, как вы ей сказали. Но у нее есть свой ум. Помните, что она хотела сделать? Она хотела осмотреть дом. Это она и сделала. Там она сейчас и находится.
— Выпусти меня отсюда…
— Конечно, конечно. Я вас не задерживаю. Просто подумал, может, вам захочется пропустить еще по рюмочке, пока я закончу рассказывать о Маме. Я думал, вам будет интересно все узнать про Маму из-за этой вашей девушки. Сейчас она как раз встречается с Мамой.
— Ну-ка, прочь с дороги!
Сэм стремительно поднялся на ноги, и неясное серое пятно отпрянуло назад.
— Значит, не желаете еще по одной? — звучал за спиной мягкий, словно извиняющийся голос. — Очень хорошо. Ваше де…
Конец предложения затерялся среди раскатов грома, а гром затерялся в вязкой черной пустоте, взорвавшейся яркой вспышкой, когда бутылка обрушилась Сэму на голову. Потом голос, гром, этот взрыв и он сам — все исчезло, растворилось в непроглядной ночи…
Ночь еще не отступила, но кто-то тряс его, тряс, все время тряс, не давая покоя; эти руки словно вытащили его из темноты, возвратили в комнату, где был свет, от которого болели глаза, хотелось зажмуриться.
Но теперь оцепенение прошло, и чьи-то руки обхватили его, заставили подняться, так что сначала он думал, что голова просто отвалится. Но потом боль перешла в пульсирующие, словно удары, вспышки, он смог открыть глаза; рядом стоял шериф Чамберс.
Сэм сидел на полу возле дивана, Чамберс смотрел на него сверху вниз. Сэм обнаружил, что может говорить.
— Слава Богу, — произнес он, — он наврал про Лилу. Она все-таки добралась до вас.
Но шериф, кажется, не слушал его.
— Позвонили из гостиницы полчаса назад. Они пытались выяснить, где твой дружок Арбогаст. Кажется, он выписался оттуда, но не взял с собой чемоданы. Оставил их внизу утром, в субботу, сказал, что вернется за ними, но так и не показался больше. Я должен был все это обдумать, а потом попытался найти тебя. Мне пришло в голову, что ты можешь приехать сюда, чтобы все выяснить, и, на твое счастье, я решил сам добраться до этого места.
— Тогда, значит, Лила вам ничего не говорила? — Сэм попытался встать на ноги. Голова просто раскалывалась.
— Ну-ну, не торопись, сынок, — сказал шериф Чамберс, заставляя его снова опуститься на пол. — Нет, я вообще не видел ее. Подожди-ка…
Но Сэму все же удалось сделать это. Он, покачиваясь, стоял и смотрел на Чамберса.
— Что здесь произошло? — пробормотал шериф. — Куда делся Бейтс?
— Должно быть, пошел в дом, после того как расшиб мне голову, — сказал Сэм. — Сейчас они там, он и его мать.
— Но она-то мертва…
— Нет, — прошептал Сэм, — она жива, эти двое там, в доме, вместе с Лилой!
— Ну-ка, идем. — Огромное тело шерифа разорвало завесу дождя. Сэм последовал за ним, брел по скользкой дорожке, задыхаясь, карабкался вверх к дому на холме.
— Ты уверен? — окликнул его Чамберс, не оборачиваясь. — Там везде выключен свет.
— Уверен, — пропыхтел Сэм. Но он мог бы и поберечь дыхание. В уши неожиданно ударил грохочущий рокот; другой звук, прорезавший тишину одновременно с раскатами грома, был намного тише. И все же они услышали его. Оба сразу поняли, что это такое. Это кричала Лила.

15

Лила поднялась по ступенькам и достигла крыльца еще до того, как начался ливень.
Дом был старым, его стены казались серыми и уродливыми в полумраке надвигающейся бури. Доски крыльца громко скрипели под ногами, она слышала, как от ветра хлопали створки окон второго этажа.
Она сердито застучала в дверь, хотя и не ждала, что кто-нибудь откликнется. Теперь Лила уже ни от кого ничего не ждала.
Она убедилась, что по-настоящему судьба сестры беспокоит только ее. Остальные о Мэри совершенно не беспокоились. Мистер Ловери хотел вернуть свои деньги, а Арбогаст просто отрабатывал жалованье. Шериф, тот беспокоился об одном — чтобы все было тихо и спокойно. Но больше всего ее возмутила реакция Сэма.
Лила снова постучала в дверь, и дом отозвался протяжным гулким эхом. Шум дождя заглушил этот звук, а ей было не до того, чтобы особенно прислушиваться.
Да, она действительно сейчас очень рассержена — а как иначе можно себя чувствовать после всего этого? Целую неделю ее кормили призывами: “Не впадайте в панику, успокойтесь, расслабьтесь, не надо волноваться!”. Если бы Лила их послушала, она до сих пор сидела бы у себя в Форт-Ворсе! Все-таки она надеялась на Сэма, рассчитывала, что уж он-то поможет.
И напрасно! Нет, он, кажется, хороший парень, в чем-то даже привлекательный, но по характеру типичный провинциал: неторопливый, расчетливый, осторожный, консервативный. Они с шерифом составляют хорошую парочку.
ЗАЧЕМ РИСКОВАТЬ ПОНАПРАСНУ — вот их девиз.
Что ж, она думает по-другому. Тем более после того, как нашла эту сережку. Как мог Сэм равнодушно отнестись к важнейшей улике и сказать, чтобы она снова привезла сюда шерифа? Почему он сразу не схватил этого Бейтса и не выбил из него всю правду? Лила поступила бы именно так, будь она мужчиной. Одно она знала точно — теперь уже не будет никакого доверия всем им, безразличным к судьбе сестры, боящимся любых трудностей. Лила больше не надеялась на Сэма и, уж конечно, не доверяла шерифу.
Не будь она так рассержена, Лила ни за что не решилась бы проникнуть в дом, но ей до смерти надоела их трусливая осторожность, их дурацкие рассуждения. Иногда надо забыть о логике и довериться эмоциям. Если честно, то именно отчаяние побудило ее продолжить безнадежные, казалось бы, поиски, пока не нашлась серьга Мэри. А там, в доме, наверняка спрятано что-нибудь еще. Она не будет вести себя как дурочка, не потеряет голову, и все же необходимо увидеть все самой. Потом можно подключить Сэма с шерифом.
Перед глазами Лилы сразу возникли их самоуверенные лица, и она еще сильнее затрясла дверную ручку. Бесполезно. Внутри никого нет, ей никто не откроет. Но она должна войти. Вот в чем вся проблема.
Лила стала рыться в сумочке. Помните эти старые глупые шутки, что в женской сумочке можно найти все, что только пожелаешь, — такие шуточки наверняка нравятся деревенским остолопам, вроде Сэма и шерифа. Пилочка для ногтей? Нет, не то. Но она помнила, что когда-то — бог его знает зачем — она подобрала и с тех пор хранила здесь отмычку. Может быть, в отделении для мелочи, которым Лила никогда не пользовалась. Да, точно, вот она.
ОТМЫЧКА… Как-то смешно звучит, правда? Ну неважно, теперь не время думать о таких проблемах. Думать надо об одном — как открыть дверь.
Лила вложила отмычку в замочную скважину и повернула вполоборота. Замок не поддавался, она повернула в другую сторону. Почти получается, но что-то мешает…
Злость снова придала ей решимости. Она резко дернула отмычку. С сухим щелчком сломалась рукоятка, но замок поддался. Она повернула дверную ручку. Дверь распахнулась.
Лила стояла в холле. Внутри было еще темнее, чем на крыльце. Но где-то на стене должен быть выключатель.
Она нашла его. Голая лампочка над головой осветила тусклым, призрачно-желтым светом отслаивающиеся, кое-где порванные обои. Что там на них изображено: виноградные гроздья, незабудки? Просто ужас. Как будто она очутилась в прошлом веке.
Быстрый взгляд по сторонам подтвердил первое впечатление. Лила решила не тратить времени на осмотр первого этажа. В этих комнатах она побывает позже. Арбогаст говорил, что видел кого-то возле окна второго этажа. Оттуда и надо начинать.
Лестница была не освещена. Лила медленно поднималась по ступенькам, цепляясь за перила. В тот момент, когда она наконец добралась до верхнего этажа, ударили первые раскаты грома. Казалось, дом содрогнулся до основания. Лила невольно поежилась, потом заставила себя расслабиться. НЕВОЛЬНАЯ слабость, сказала она себе твердо, просто от неожиданности. Обычный старый пустой дом, вот и все, чего здесь бояться? Тем более сейчас она может зажечь свет в холле второго этажа. Обои были в зеленую полоску: уж если это не приводит ее в ужас, значит, ее ничем не пронять. Чудовищно!
В какую из трех комнат войти? Первая дверь вела в ванную. Лила никогда не встречала ничего подобного, разве что в музеях. Нет, поправила она себя, в музеях такое не экспонируется. Но здешняя обстановка здорово подошла бы для какой-нибудь выставки. Допотопная ванная на ножках, открытые трубы под умывальником и унитазом, рядом с высокого потолка свешивалась металлическая цепь с ручкой для спуска воды. Маленькое тусклое зеркало висело над умывальником, традиционного ящичка для лекарств не было. Шкаф для белья заполнен полотенцами и постельными принадлежностями. Она нетерпеливо перерыла его содержимое; здесь ясно только одно — Бейтс, скорее всего, отдавал белье куда-то в прачечную. Простыни идеально отутюжены, аккуратно сложены.
Лила выбрала вторую дверь, распахнула ее, включила свет. И здесь с потолка свисала голая лампочка, но даже при таком слабом освещении можно было сразу определить, для чего служила комната. Это спальня Бейтса — на редкость маленькая и тесная, с низкой и узкой кроваткой, подходящей скорее мальчику, чем взрослому мужчине. Очевидно, он спал здесь всегда, с самого детства. Простыни были смяты, совсем недавно на этой кровати лежал хозяин. В углу рядом со стенным шкафом стоял комод: допотопное чудовище из полированного темного дуба, ручки ящиков покрыты ржавыми пятнами. Она без всяких колебаний принялась за обыск.
В верхнем ящике хранились галстуки и носовые платки, в основном грязные. Старомодные широкие галстуки. Она нашла в коробочке заколку к галстуку, которую явно никогда оттуда не вынимали, две пары запонок Во втором ящике лежали рубашки, в третьем — носки и нижнее белье. Нижний ящик был заполнен странными белыми бесформенными одеяниями; в конце концов до Лилы дошло, что это такое: ночные рубашки! Наверное, перед сном он и колпак на голову натягивал! Да здесь хоть сейчас можно музей открывать!
Странно, почему нигде не было каких-нибудь личных бумаг, фотографий. Но все это он, наверное, хранил в мотеле, в конторе. Да, скорее всего, так оно и есть.
Лила перенесла внимание на фотографии на стене. Одна изображала маленького мальчика верхом на пони; на второй он стоял в компании пятерых детей того же возраста — все девочки, на заднем плане виднелось здание сельской школы. Лила не сразу смогла узнать в этом мальчике Нормана Бейтса. В детстве он был довольно худеньким.
Теперь оставалось осмотреть только шкаф и две большие книжные полки в углу. Со шкафом она управилась быстро: там висели два костюма, жакет, пальто, пара грязных, покрытых пятнами краски штанов. В карманах ничего не было. Две пары туфель, пара домашних тапочек на полу — все.
Теперь книжные полки.
Здесь Лила не смогла действовать так же быстро. Она то и дело останавливалась, с возрастающим изумлением разбирая странную библиотеку Нормана Бейтса. “Новая модель Вселенной”, “Расширение сознания”, “Обряды ведьм в Западной Европе”, “Пространство и бытие”. Эти книги никак не могли принадлежать маленькому мальчику, но так же странно было найти их в доме провинциального хозяина мотеля. Она пробежала глазами по корешкам. Психология сверхъестественного, оккультизм, теософия. Переводы “Жюстины” де Сада, “Там, внизу” Гюисманса. А здесь, на нижней полке, сложена кипа плохо изданных томиков с хлипким переплетом, без названия. Лила наугад вытащила одну из книжек и раскрыла ее. Картинка, призывно распахнувшаяся перед ее глазами, поражала почти патологической непристойностью.
Она торопливо сунула книжку на место и выпрямилась. Охватившее ее отвращение, шок от увиденного, заставивший Лилу инстинктивно отбросить томик, прошли; она чувствовала, что все это каким-то образом должно приблизить ее к разгадке. То, что Лила не могла увидеть в невыразительном, мясистом, таком ОБЫЧНОМ лице Нормана Бейтса, она с полной ясностью обнаружила здесь, разбирая его библиотеку.
Нахмурившись, она возвратилась в холл. Дождь глухо барабанил по крыше, раскаты грома эхом разносились по темным коридорам; она открыла мрачную, обитую темным деревом дверь, ведущую в третью комнату. Какое-то мгновение стояла на пороге, вдыхая застоявшийся душный запах старых духов, смешанный с… с чем?
Она щелкнула выключателем и охнула от изумления.
Это была та самая спальня, без всякого сомнения. Шериф рассказывал, что Бейтс оставил здесь все без изменений после смерти матери. Но все же Лила не была готова к такому зрелищу.
Она не была готова к тому, чтобы, переступив порог, попасть в другую эпоху. Но вот она здесь, она оказалась в том мире, каким он был задолго до ее рождения.
Потому что комната стала анахронизмом за много лет до того, как умерла мать Бейтса. Лила словно перенеслась на пятьдесят лет назад, в мир позолоченных бронзовых часов, дрезденских статуэток, надушенных подушечек для булавок, темно-красных ковров, занавесок, обшитых бахромой, пудрениц с резными крышками и кроватей с пологом, мир, где уютное кресло-качалка стояло радом с массивными стульями, покрытыми салфеточками “от пыли”, загадочно поблескивали глазами фарфоровые кошки, а покрывало на постели было украшено ручной вышивкой.
НО ГЛАВНОЕ — ЗДЕСЬ ВСЕ ДЫШАЛО ЖИЗНЬЮ.
Именно из-за этого у Лилы возникло ощущение, будто она внезапно переместилась в иное время и пространство. Внизу, на первом этаже, пылились жалкие останки прошлого, изувеченные старостью, на втором этаже всюду чувствовалось запустение. Всюду, кроме этой комнаты. Она производила впечатление абсолютной цельности, единства и гармонии, словно функционирующий автономный организм. Комната была безупречно чистой — ни единой пылинки, здесь царил идеальный порядок. Но если только забыть о тяжелом запахе затхлости, ничто не делало ее похожей на часть выставки или экспозицию музея: спальня действительно выглядела ЖИВОЙ, как и любое жилище, неразрывно связанное с угнездившимися в нем с давних времен людьми. Обставленная более пятидесяти лет назад и с тех пор не затронутая какими-либо изменениями, пустовавшая со дня смерти миссис Бейтс — целых двадцать лет, комната странным образом сохраняла человеческое тепло, словно хозяйка не покидала ее. Комната на втором этаже, из окна которой всего лишь два дня назад выглядывала какая-то женщина…
“ПРИВИДЕНИЙ НЕ СУЩЕСТВУЕТ”, — подумала Лила и сразу же нахмурилась, осознав, что раз ей приходится убеждать себя в этом, значит, полной уверенности нет. Все-таки здесь, в старой спальне, чувствовалось чье-то незримое присутствие.
Она повернулась к стенному шкафу. Платья и пальто до сих пор аккуратно висели на плечиках, хотя многие были в складках и провисли из-за того, что их давно не гладили. Короткие юбки, модные четверть века назад; наверху, в специальном отделении — изукрашенные шляпки, шарфики и повязки для волос, которые носят в сельских районах пожилые женщины. В глубине шкафа оставалось свободное пространство; там, очевидно, когда-то держали белье. Вот и все.
Лила направилась к трюмо и комоду, чтобы осмотреть их, и внезапно остановилась у кровати. Покрывало, украшенное ручной вышивкой, было так красиво; она протянула руку, чтобы пощупать ткань, и сразу же отдернула ее.
В ногах покрывало было аккуратно заправлено и ровно свисало по краям постели. Но с другого края этот идеальный порядок нарушен. Да, там покрывало тоже заправлено, но торопливо, небрежно, и из-под него виднелась подушка. Именно так выглядит постель, когда хозяин, проснувшись, быстро застилает ее…
Лила сдернула покрывало, откинула одеяло. Простыни грязно-серого цвета были покрыты какими-то крошечными коричневыми пятнышками. Но сама постель, подушки хранили явные следы того, что здесь недавно кто-то лежал. Лила могла бы очертить контуры тела там, где вдавилась под его тяжестью простыня, а в центре подушки, где коричневых пятнышек было больше всего, виднелась вмятина.
“ПРИВИДЕНИЙ НЕ СУЩЕСТВУЕТ”, — снова сказала себе Лила. В комнате явно жил человек Бейтс не спал здесь — она видела его собственную постель. Но кто-то лежал в этой кровати, кто-то выглядывал из окна.
“ЕСЛИ ЭТО БЫЛА МЭРИ, ГДЕ СЕЙЧАС ОНА МОЖЕТ БЫТЬ?”
Обыскать всю спальню, перерыть ящики, обшарить первый этаж? Но теперь это уже неважно. Главное в другом: надо только вспомнить… Где же он прячет Мэри?
И вдруг все встало на свои места.
Что тогда говорил шериф Чамберс? Он рассказывал, что нашел Бейтса в лесу за домом, где он собирал дрова, так ведь?
Дрова для большой печки. Да, именно так.
“ПЕЧКА В ПОДВАЛЕ…”
Ступеньки скрипели у нее под ногами. Она снова на первом этаже. Входная дверь открыта, в дом, завывая, ворвался ветер. Входная дверь распахнута настежь, потому что она использовала отмычку; теперь Лила понимала, откуда взялось возбуждение и этот приступ злости, охвативший ее с той минуты, когда она нашла сережку. Она рассердилась, потому что испугалась, а гнев помог побороть страх. Страх при мысли о том, что могло случиться с Мэри, что случилось с Мэри там, в подвале. Она испугалась за Мэри, а не за себя. Он держал ее в подвале всю неделю; может быть, пытал; может, делал то, что изображено на картинке в этой омерзительной книге; пытал до тех пор, пока не узнал о деньгах, и тогда…
“ПОДВАЛ. НАДО НАЙТИ ПОДВАЛ”.
Лила пробралась через холл на кухню. Нашла выключатель, застыла, затаив дыхание: перед ней на полке изогнулся для прыжка крошечный мохнатый зверек Да ведь это просто чучело белки; ее стеклянные глаза бессмысленно пялились на нее, оживленные светом лампочки.
Ступени, ведущие вниз, находились совсем рядом. Лила скользнула ладонью по стене, наконец пальцы нащупали еще один выключатель. Внизу загорелся свет — слабое, призрачное сияние среди густого мрака. Ее каблучки громко стучали по ступенькам; словно в такт, раздались громовые раскаты.
Прямо перед печкой с потолка свешивалась на проводе голая лампочка. Это была большая печь, с тяжелой стальной дверцей. Лила застыла, не отрывая от нее глаз. Она дрожала всем телом — нечего обманывать себя, теперь надо признать всю правду. Она была дурой, что пришла сюда одна; глупо было то, что она сделала, и то, что делает сейчас. Но Лила должна была так поступить — из-за Мэри. Она должна открыть дверцу печи и своими глазами увидеть то, что находится внутри.
“БОЖЕ МОЙ, А ЕСЛИ ОГОНЬ ВСЕ ЕЩЕ ГОРИТ? ЧТО ЕСЛИ…”
Но дверца была холодной. И от печки не шло тепло, холодом веяло из непроницаемо темного пространства внутри. Она заглянула туда, забыв, что можно использовать кочергу. Ни пепла, ни дыма — никаких следов. Или печку основательно вычистили, или ею не пользовались с весны.
Лила осмотрелась по сторонам. Она увидела старинные баки для стирки, а за ними — стул и стол, совсем рядом со стеной. На столе были расставлены какие-то бутылки, лежали столярные инструменты, разные ножи, иглы, шприцы. Некоторые ножи были необычной формы. Рядом разбросаны деревянные бруски, мотки толстой проволоки, большие куски какого-то белого вещества. Один из этих комьев был похож на гипс, который ей наложили на сломанную ногу в далеком детстве. Лила приблизилась к столу, завороженно рассматривая ножи.
И тогда раздался странный звук
Сначала она подумала, что это гром, но когда сверху донеслось осторожное поскрипывание и шорох, Лила все поняла.
Кто-то вошел в дом. Кто-то на цыпочках шел по холлу. Сэм? Может, Сэм пришел за ней? Тогда почему он не зовет ее?
“И ПОЧЕМУ ОН ЗАКРЫЛ ДВЕРЬ В ПОДВАЛ?” Дверь наверху захлопнулась. Она услышала резкий щелчок замка и шаги; неизвестный отошел от двери и направился обратно в холл. Должно быть, хочет подняться на второй этаж.
Она заперта. Отсюда не выбраться. Некуда убежать, негде спрятаться. Сверху просматривалось все пространство подвала. Тот, кто придет сюда, увидит ее, где бы она ни находилась. А в том, что кто-то придет, и очень скоро, Лила не сомневалась. Теперь она ЗНАЛА это.
Если бы только удалось укрыться где-нибудь хотя бы на несколько секунд, тот, кто придет за ней, должен будет спуститься в подвал. И тогда есть надежда, что она сможет добежать до ступенек первой и вырваться отсюда.
Самым лучшим укрытием будет место под лестницей. Может, удастся замаскировать себя с помощью газет, каких-нибудь тряпок…
Тут Лила заметила покрывало, прибитое к стене. Большое индийское покрывало, старое и потрепанное. Она рванула его, и ветхая ткань порвалась там, где ее удерживали гвозди. Покрывало слетело со стены, с двери.
ДВЕРЬ. Ткань полностью скрывала ее, за ней должно быть еще одно помещение, скорее всего, как это встречается в старых домах, кладовая для фруктов. Идеальное убежище. Там можно переждать опасность.
А ждать ей осталось недолго. Потому что наверху уже раздавались осторожные шаги, неизвестный снова спускался в холл, медленно шел к кухне.
Лила открыла дверь кладовой.
Вот когда у нее вырвался этот дикий крик
Она закричала, потому что там лежала пожилая женщина, седоволосая, дряхлая старуха; обращенное к ней коричневое лицо сморщилось, губы растянулись в страшной улыбке.
— Миссис Бейтс! — выдохнула Лила.
— Да.
Но ссохшиеся почерневшие губы не шевелились, голос звучал за спиной. Голос шел сверху: там, возле ступенек, кто-то стоял.
Лила повернулась; остановившимися глазами она смотрела на массивную бесформенную фигуру, полускрытую тесным платьем, торопливо напяленным поверх одежды. Смотрела на шарфик, закрывавший волосы, на набеленное, раскрашенное румянами жеманное лицо. Смотрела на измазанные ярко-красной помадой губы, раздвигающиеся в отвратительной гримасе.
— Я НОРМА БЕЙТС, — произнес высокий, визгливый голос.
Потом показалась рука, рука, сжимавшая нож, вниз по лестнице торопливо засеменили ноги. Но теперь кто-то еще бежал сюда, и Лила снова начала кричать.
Сэм сбежал в подвал, и в то же мгновение над его головой неотвратимо, как смерть, сверкнуло лезвие. Сэм схватил руку, державшую нож, завернул за спину и продолжал выворачивать до тех пор, пока онемевшие пальцы не разжались и нож с глухим стуком не ударился об пол.
Лила умолкла, но крик не утихал. Отчаянный крик истеричной женщины вырывался из накрашенных губ Нормана Бейтса.

16

Почти неделя ушла на то, чтобы извлечь из трясины машины и тела жертв. Пришлось вызывать ребят из дорожной службы округа с драгой и кранами. Но в конце концов работа была сделана. Нашли и деньги, прямо в машине. Удивительно: на них не было ни пятнышка грязи, представляете, ни единого пятнышка!
Примерно в то же время, когда закончили это дело, где-то в Оклахоме задержали громил, очистивших банк в Фултоне. Но заметка об их поимке заняла всего полколонки в фервиллской “Викли Гералд”. Зато почти вся первая полоса была посвящена делу Бейтса. Крупнейшие телекомпании сразу же унюхали сенсацию, так что расследование подробно освещалось в телепередачах. Некоторые из писак сравнивали эту историю с делом Гейна, ошеломившим местных жителей несколько лет назад. Они выжали все, что могли, из “мрачного дома ужасов” и долго пытались доказать, что Норман Бейтс умерщвлял посетителей мотеля в течение долгих лет. Журналисты громогласно потребовали расследовать все случаи пропажи без вести на территории округа за последние двадцать лет и призывали полностью осушить болото, чтобы убедиться, что там больше нет мертвых.
Что ж, потом ведь не им пришлось бы ломать голову над тем, как оплатить такие работы.
Шериф Чамберс охотно давал интервью, многие из которых были опубликованы полностью — два даже с фотографиями. Он обещал провести тщательное расследование, раскрыть все аспекты дела. Местный прокурор призвал не медлить с судом над кровожадным убийцей (приближался октябрь, а с ним и новые выборы) и ни разу не опроверг впрямую передававшиеся из уст в уста и кочевавшие по газетам слухи, согласно которым Норман Бейтс практиковал каннибализм, сатанизм, инцест и некрофилию.
Конечно, на самом деле прокурор даже не говорил ни разу с Бейтсом, который был временно помещен в госпиталь штата для обследования.
Ни разу не видели Бейтса и распространители кровожадных слухов, но это обстоятельство их не смущало. Не прошло и недели, как обнаружилось, что практически все уроженцы Фервилла, не говоря уже о жителях округа к югу от городка, лично и непосредственно знали Нормана Бейтса. Одни “ходили с ним в школу, когда он еще был мальчишкой” и, конечно, уже тогда “заметили, что ведет он себя как-то странно”. Другие “много раз замечали, как он крутился вокруг этого своего мотеля”, и тоже божились, что всегда “подозревали, что у парня что-то там нечисто”. Нашлись и такие, что помнили его мать и Джо Консидайна; они толковали о том, что “когда эти двое якобы покончили счеты с жизнью, сразу стало ясно — дело тут темное”, но, конечно, неаппетитные подробности о деле двадцатилетней давности не шли ни в какое сравнение с откровениями о событиях последних дней.
Мотель, естественно, был закрыт, что жестоко разочаровало многих любителей сенсационных злодейств, упорно искавших возможности пробраться туда. Немалый процент таких любопытных с удовольствием поселился бы в нем, а небольшое повышение платы за номер сразу позволило бы окупить потерю энного количества полотенец, прихваченных в качестве сувениров. Но люди из дорожного патруля штата днем и ночью охраняли мотель и все, что было внутри.
Эта волна оживления докатилась даже до магазина Лумиса, и Боб Саммерфилд отметил серьезный приток покупателей. Конечно же, каждый хотел поговорить с Сэмом, но он большую часть недели провел в Форт-Ворсе с Лилой и в госпитале штата, где трое психиатров наблюдали Нормана Бейтса.
И все же прошло еще десять дней, прежде чем Сэм смог услышать из уст доктора Николаса Стейнера, официально уполномоченного дать заключение о состоянии здоровья пациента, связное объяснение.
Сэм рассказал об этом разговоре Лиле, когда они сидели в гостинице Фервилла, куда девушка приехала из Форт-Ворса на следующий уикенд. Сначала он старался опускать неприятные детали, но Лила настояла на том, чтобы Сэм рассказал все в подробностях.
— Скорее всего, мы так никогда и не узнаем точно, как все произошло, — объявил Сэм. — Сам доктор Стейнер сказал мне, что все это не более чем достаточно убедительные предположения. Они сначала все время пичкали Бейтса снотворным и успокоительным, а когда он вышел из состояния шока, невозможно было заставить его по-настоящему разговориться. Стейнер утверждает, что сумел войти в доверие к Бейтсу, так что тот делился с ним больше, чем с остальными, но последние несколько дней его сознание затемнено. Многое из того, что доктор говорил насчет какой-то фуги, катексиса, травмы, до меня попросту не дошло.
Но вот что удалось выяснить доктору: все это началось еще в раннем детстве, задолго до смерти матери. Конечно, они с матерью были очень близки, и, как видно, она подавляла его. Существовало там что-то еще в их отношениях или нет, доктор Стейнер сказать не может. Но он почти уверен, что Норман был скрытым трансвеститом задолго до смерти миссис Бейтс. Знаешь ведь, что такое трансвестит?
Лила кивнула.
— Человек, который любит одеваться в одежду противоположного пола, правильно?
— Ну, судя по объяснениям Стейнера, этим дело не ограничивается. Трансвеститы необязательно являются гомосексуалистами, но постоянно представляют себя существами другого пола. С одной стороны, Норман хотел быть таким, как мать, а с другой — чтобы мать стала частью его личности.
Сэм зажег сигарету.
— Опустим школьные годы и период, когда его по состоянию здоровья не взяли в армию. Именно после этого, когда ему было примерно девятнадцать, мать, очевидно, твердо решила, что Норман не сделает и шагу без ее ведома. Может, она намеренно не давала ему развиться из мальчика в нормального мужчину; мы так никогда и не узнаем, какова ее доля вины в том, что с ним в конце концов случилось. Скорее всего, тогда он и начал увлекаться оккультизмом и подобными вещами. Именно в это время на горизонте появился некий Джо Консидайн.
Стейнер так и не смог заставить Нормана рассказать побольше о Джо Консидайне: даже сегодня, двадцать с лишним лет спустя, он все еще настолько ненавидит этого человека, что даже имя его приводит Бейтса в ярость. Но Стейнер потолковал с шерифом, просмотрел подшивку газет за то время и считает, что составил довольно ясную картину происшедшего.
Консидайну было около сорока, когда он познакомился с миссис Бейтс, ей было тридцать девять. По-моему, она была не очень-то привлекательной, тощая и уже вся седая, но после бегства супруга она владела довольно большим участком земли с домом, который был оформлен на ее имя. Все эти годы участок приносил ей неплохой доход, и хотя приходилось платить немалую сумму людям, которые там работали для нее, она жила довольно зажиточно. Консидайн принялся ухаживать за ней. Это было не так-то просто: как я понял, миссис Бейтс ненавидела мужчин с тех пор, как муж оставил ее с ребенком на руках. Вот, кстати, одна из причин, почему она так обращалась с Норманом, по мнению доктора Стейнера. Но я отвлекся. Так вот, насчет Консидайна: в конце концов ему удалось склонить мать Бейтса к женитьбе. Это была его идея — продать ферму, а на вырученные деньги построить мотель. Когда-то там проходило единственное шоссе, так что можно было рассчитывать на неплохой заработок.
Судя по всему, Норман против этой идеи не возражал. Все прошло без сучка, без задоринки, и первые три месяца они с матерью управляли новым хозяйством вместе. Вот тогда-то мать и объявила ему, что выходит замуж за Консидайна.
— И это заставило его свихнуться? — спросила Лила. Сэм сунул окурок в пепельницу. Так можно было не смотреть на нее, отвечая на вопрос.
— Не только это, как выяснил доктор Стейнер. Кажется, она объявила о своем замужестве при довольно неприятных обстоятельствах: после того как Норман застал ее с Консидайном в спальне на втором этаже. Сразу на него подействовал шок от увиденного или понадобилось какое-то время, чтобы все осмыслить, неизвестно. Известно только, что произошло в результате этого события. Норман отравил свою мать и Джо Консидайна стрихнином. Добыл какой-то крысиный яд, положил его в кофе и подал им. Наверное, он ждал до тех пор, пока они не решили отпразднодать все вместе предстоящую свадьбу; так или иначе, стол был уставлен всякими яствами, а в кофе добавлен бренди. Это позволило отбить привкус яда.
— Ужасно! — Лила поежилась.
— Судя по тому, что мне рассказали, все действительно было ужасно. Насколько я знаю, отравление стрихнином вызывает судороги, но жертва остается в полном сознании до самой смерти. Смерть обычно наступает из-за удушья, когда затвердевают грудные мускулы. Норман наблюдал за их агонией. И его рассудок не смог перенести этого.
По мнению доктора Стейнера, изменения в его сознании произошли в тот момент, когда он писал предсмертную записку. Конечно, он заранее придумал текст такой записки; Норман прекрасно умел подделывать почерк матери. Даже придумал причину “самоубийства”: что-то насчет беременности и невозможности выйти за Консидайна, потому что у того уже была семья на Западном побережье, где он жил под другим именем. Стейнер говорит, что даже стиль записки должен был насторожить любого внимательного человека. Но никто ничего не заметил, никто не заметил, что произошло с самим Норманом.
Тогда все видели только одно: у парня была истерика от шока и перенапряжения. Но вот чего никто не смог увидеть: пока Норман писал эту бумагу, он изменился. Теперь, когда все уже было сделано, он не мог пережить потерю матери. Он хотел, чтобы она вернулась. И вот, когда Норман Бейтс выводил буквы ее почерком, писал записку, адресованную Норману Бейтсу, он в буквальном смысле ИЗМЕНИЛ САМОМУ СЕБЕ. Он или какая-то часть его ПРЕВРАТИЛСЯ в свою мать.
Доктор Стейнер говорит, что такие случаи вовсе не так уж редки, особенно если имеется изначально неуравновешенная личность, наподобие Нормана. А горе, которое он испытал при виде мертвой матери, было чем-то вроде последней капли. Его скорбь была так безутешна, что никому и в голову не пришло сомневаться в достоверности истории с самоубийством. Так что и Консидайн, и мать Бейтса оказались на кладбище задолго до того, как Нормана выписали из больницы.
— И он, как только вышел, сразу выкопал ее из могилы? — спросила Лила.
— Да, очевидно, он сделал это самое большее через несколько месяцев после возвращения. Он давно увлекался изготовлением чучел и знал, что надо делать.
— Но я не понимаю. Если Бейтс думал, что он — его мать, как тогда…
— Все не так просто. По мнению Стейнера, Бейтс теперь не просто “раздвоился”, у него было по меньшей мере три личины. Он существовал одновременно как три разные личности. Во-первых, НОРМАН — маленький мальчик, который жить не мог без любимой мамы и ненавидел каждого, кто мог встать между ними. Потом НОРМА — мать, она должна была вечно жить рядом с Норманом. Третьего можно назвать НОРМАЛЬНЫЙ — взрослый мужчина Норман Бейтс, которому приходилось ежедневно делать то, что делают обычные люди, поддерживать свое существование и скрывать от мира остальных. Конечно, эти трое не были самостоятельными личностями, они переплетались, и каждая содержала в себе какие-то элементы другой. Доктор Стейнер назвал такую ситуацию “адской троицей”.
Но все же “взрослый” аспект Нормана достаточно твердо контролировал ситуацию, и Бейтс смог выйти из больницы. Он вернулся к себе и стал управлять мотелем. Вот когда он впервые ощутил лишившее его покоя напряжение. “Взрослого” Бейтса в первую очередь угнетало сознание того, что матери больше нет и он виновен в ее смерти. Сохранять в неприкосновенности ее комнату было явно недостаточным. Он хотел точно так же сохранить и ее, навсегда сохранить ее тело: иллюзия того, что она живет вместе с ним, заглушит чувство вины.
Так он принес ее обратно в дом, в прямом смысле вытащил из могилы и вдохнул в мать вторую жизнь. Ночью укладывал в кровать, днем одевал и выносил в гостиную. Естественно, Бейтс скрывал это от посторонних, и вполне успешно. Должно быть, Арбогаст тогда действительно увидел мумию, посаженную возле окна, но, по-моему, за все прошедшие годы он был единственным, кто что-то заметил.
— Тогда, значит, ужас скрывался не в доме, — прошептала Лила. — Этот ужас был у него в голове.
— Стейнер говорит, что все было примерно так, как у чревовещателя, когда он говорит за свою куклу. Мать и МАЛЕНЬКИЙ Норман, очевидно, подолгу беседовали друг с другом. А ВЗРОСЛЫЙ Норман, скорее всего, пытался рационально объяснить возникшую ситуацию. Он был способен притворяться нормальным человеком. Кто знает, какими знаниями он обладал? Бейтс увлекался оккультизмом и мистикой. Очевидно, верил в спиритуализм так же крепко, как и в волшебные оберегающие возможности искусства набивки чучел. Кроме всего прочего, он не мог отвергнуть или попытаться уничтожить другие части своего “я”: тогда он уничтожил бы самого себя. Он одновременно жил тремя различными жизнями.
Ему удавалось сохранять равновесие и скрывать свою тайну от окружающих; все шло хорошо, пока не…
Сэм умолк, не зная, как сказать это, но Лила продолжила за него:
— Пока не появилась Мэри. Что-то произошло, и он убил ее.
— НОРМА убила твою сестру, — поправил Сэм. — Мать. Невозможно с точностью воссоздать, как все происходило, но доктор Стейнер уверен, что каждый раз, когда возникали трудности, доминирующей личностью становилась НОРМА. Бейтс начинал пить, затем терял сознание, и в это мгновение главной становилась она. Естественно, когда он был в таком состоянии, он надевал ее платье и прятал мумию и поэтому был убежден, что настоящая убийца — она. Значит, надо было обеспечить безопасность матери.
— Так значит, Стейнер убежден, что Бейтс не отвечает за свои поступки, что он сумасшедший?
— Психопат, он употребил именно это слово. Да, боюсь, что так. Он собирается в своем заключении рекомендовать, чтобы Бейтса поместили для лечения в госпиталь штата. Там он пробудет, скорее всего, до самой смерти.
— Тогда никакого суда не будет?
— Я как раз пришел сообщить тебе об этом. Да, суд не состоится. — Сэм тяжело вздохнул. — Мне очень жаль. Поверь, я понимаю, что ты чувствуешь…
— Я удовлетворена, — медленно произнесла Лила. — Так будет лучше. Странно, как это получается в жизни. Никто из нас не знал истинной правды, мы просто брели вслепую и в конце концов добрались до истины, хотя шли неверным путем. А теперь я даже не испытываю ненависти к Бейтсу за то, что он совершил. Должно быть, он сам страдал больше, чем любой из нас. Мне кажется, в чем-то я почти понимаю его. Во всех нас таится что-то темное, что может в любой момент вырваться наружу.
Сэм поднялся, и она прошла с ним до двери.
— Что ж, теперь уже все позади, и я попытаюсь забыть. Просто забыть все, что связано с этим делом.
— Все? — еле слышно произнес Сэм. Он не смел взглянуть ей в глаза. Так закончилась эта история. Точнее, почти закончилась.

17

Подлинный конец наступил, когда пришла тишина. Тишина пришла в маленькую, изолированную от мира комнату, где так долго, смешиваясь, сливаясь, бормотали разные голоса: мужской голос, женский голос, голос ребенка.
Что-то вызвало их к жизни, и голова словно по сигналу расщеплялась натрое, взрываясь этими голосами. Но теперь каким-то чудом все слилось воедино.
Оставался лишь один голос. Так и должно быть, ведь в комнате сидел один человек Остальных никогда не существовало, все это просто грезы.
Теперь она твердо знала это. Она знала это и радовалась своему знанию.
Так жить несравнимо лучше: сознавать себя целиком и полностью такой, какая ты есть НА САМОМ ДЕЛЕ. Безмятежно упиваться собственной силой, уверенностью в себе, чувством полной безопасности.
Она теперь могла смотреть на прошлое как на дурной сон. Да ведь это и был просто дурной сон, населенный призраками.
Там, в том сне, был плохой мальчик, мальчик, который убил ее возлюбленного и попытался отравить ее. Где-то в темной пучине сна возникали посиневшие лица, руки, судорожно сжимавшие горло, задыхающиеся стоны, свистящие, булькающие звуки. Во сне была ночь и кладбище, и пальцы, вцепившиеся в рукоятку лопаты, напряженное дыхание, треск открываемого гроба, сознание того, что цель достигнута, миг, когда глаза впервые увидели, что лежит внутри. Но то, что там лежало, на самом деле не было мертвым. Теперь она уже не была мертвой. Вместо нее мертвым стал плохой мальчик, и это правильно.
В дурном сне был еще плохой мужчина, он тоже стал убийцей. Он подсматривал в дырочку в стене и пил алкоголь, читал грязные книжки и верил в разную бредовую чепуху. Но что хуже всего, он был виновен в смерти двух несчастных людей — молодой девушки с прекрасной грудью и мужчины в серой шляпе-стетсон. Она, конечно, знала о том, что происходит, — вот почему она помнит все вплоть до мелочей. Потому что она постоянно наблюдала за ним. Больше ничего не делала, только наблюдала.
Плохой мужчина — вот кто совершил все убийства, а потом попытался свалить вину на нее.
МАМА УБИЛА ИХ. Так он сказал, но это была ложь.
Как могла она убить кого-то, если она только наблюдала, и даже сдвинуться с места было нельзя, потому что приходилось все время притворяться чучелом, обычным чучелом, которое не может никого обидеть, которое нельзя обидеть, которое просто существует, существует вечно?
Она знала, что плохому человеку никто не поверит, а теперь и он тоже был мертв. Плохой мальчик, плохой мужчина — оба мертвы, а может, это просто видения из дурного сна. Теперь сон исчез, рассеялся навсегда.
Оставалась только она, только она существовала реально.
Понимать, что существуешь только ты, что ты реально существуешь, — значит пребывать в здравом рассудке, разве не так?
Но на всякий случай надо и дальше притворяться, что эта сидящая женщина — просто чучело. Не шевелиться. Вообще не шевелиться. Неподвижно сидеть в этой крошечной комнате, вечно сидеть здесь.
Если она ни разу не шевельнется, они ее не накажут.
Если она ни разу не шевельнется, они поймут, что она нормальная, нормальная, нормальная, абсолютно нормальная.
Она сидела так уже довольно долго, а потом прилетела муха, жужжа, проникла сквозь решетку.
Муха села ей на руку.
Она могла легко раздавить ее.
Но она не сделала этого.
Она не раздавила муху и надеялась, что они сейчас наблюдают за ней, — потому что это доказывает, какой она человек на самом деле.
Да ведь она и мухи не обидит…
1959 

© Перевод Р.Шидфара, 1993.

Брайан Олдисс
Слюнное дерево

Нет языка, и нет наречия, где не слышался бы голос их 
Псалом 18  
— Знаешь, меня действительно очень беспокоит четвертое измерение, — произнес светловолосый молодой человек с подобающей случаю серьезностью в голосе.
— Угу, — ответил его собеседник, вглядываясь в ночное небо.
— Последнее время оно ощущается на каждом шагу. Например, его можно уловить в рисунках Обри Бердслея.
— Угу, — ответил собеседник.
Они стояли на вершине невысокого холма к востоку от сонного городка Коттерсол, расположенного в Восточной Англии, и смотрели на звезды, поеживаясь от прохлады февральского воздуха. Они — это два молодых человека лет двадцати. Того, кто был обеспокоен существованием четвертого измерения, зовут Брюс Фокс; он высокий, светловолосый, служит младшим клерком в адвокатской конторе “Прендергаст и Таут” в Норидже. Другого, кто пока удостоил нас лишь парочкой “угу”, хотя именно ему предстоит стать главным героем повествования, зовут Грегори Роллс. Он тоже высокий, у него темные волосы, серые глаза и красивое одухотворенное лицо. Он и Фокс поклялись посвятить жизнь Великим Идеям и этим отличались (по крайней мере в их представлении) от всех остальных обитателей Коттерсола в эти последние годы девятнадцатого столетия.
— Еще один! — воскликнул Грегори, вырвавшись наконец из царства междометий.
Он указал рукой в перчатке на созвездие Aurigae, которое простые смертные называют созвездием Возничего. По небу пронесся метеор, выглядевший так, словно это был осколок Млечного Пути, и исчез за горизонтом.
— Красота! — вырвалось у обоих одновременно.
— Забавно, — начал Фокс со своего любимого словечка, — между звездами и человеческим разумом определенно есть какая-то связь, и эта связь существовала всегда, даже во времена до Чарльза Дарвина, когда люди пребывали в полном неведении. Мне кажется, звезды играют какую-то роль в жизни человека. А также помогают идти по пути Великих Идей. А тебе, Грег?
— Знаешь, о чем я думаю? Я думаю, что на некоторых из этих звезд может быть жизнь. Я имею в виду, там могут жить люди. — Его дыхание участилось — настолько он был взволнован собственной догадкой. — Люди, которые, наверное, лучше нас, они живут в справедливом обществе, замечательные люди…
— И все как один социалисты! — фыркнул Фокс. Это был один из тех вопросов, по которому мнения друзей не совпадали. Фокс слышал рассуждения мистера Таута в конторе и думал, что лучше своего богатого друга знает, какое разрушающее воздействие оказывают на общество эти социалисты, о которых столько говорят в последнее время. — Звезды, на которых полно социалистов!
— Ну уж лучше, чем звезды, где полно христиан! Да если бы на звездах жили христиане, они бы уже давно прислали сюда миссионеров, чтобы проповедовать Евангелие.
— Интересно, будут ли когда-нибудь возможны межпланетные путешествия, которые предсказывали Нансоу Грин и месье Жюль Берн… — начал Фокс, но появление нового метеора прервало его на полуслове.
Так же как и предыдущий, этот метеор, должно быть, появился со стороны Возничего. Он медленно плыл по небу, излучая красное сияние, и величественно приближался к юношам. Они вскрикнули и схватились за руки. Небо вспыхнуло, сияние усилилось, и казалось, что красная аура стала оранжевой. Метеор пролетел над ними (позже они спорили, издавал он какой-нибудь звук, когда пролетал, или нет) и исчез за зарослями ивы. Было ясно, что он упал неподалеку. На какой-то миг земля озарилась светом.
Грегори первым обрел дар речи.
— Брюс, Брюс, ты видел это? Это не обычный болид!
— Такой большой! Что это было?
— Может, наконец-то прибыли гости с других планет?
— Эй, Грег, похоже, он приземлился на ферме твоих друзей, Грендонов, а?
— Точно! Завтра нужно навестить старину Грендона и узнать, видел ли он что-нибудь.
Они возбужденно обсуждали увиденное, топчась на месте и время от времени повышая голос. Это была беседа двух молодых оптимистов, в ней было много умозрительных заключений, начинавшихся словами “Было бы здорово, если…” или “Только представь…”. Потом оба успокоились и посмеялись над своими глупыми суждениями.
Фокс со скрытым коварством спросил:
— Значит, завтра ты собираешься навестить семейство Грендонов?
— Скорее всего, если только этот межпланетный корабль не унес их в мир иной.
— Признайся, Грег, ведь на самом деле ты пойдешь туда, чтобы увидеть милашку Нэнси Грендон, ведь так?
Грегори игриво ударил друга в плечо.
— Не стоит ревновать, Брюс! Я иду повидать отца, а не дочь. Хотя один из них женского пола, зато другой прогрессивен, и в данный момент он интересует меня гораздо больше. Не спорю, Нэнси красива, но ее отец… о, у него есть электричество!
Они рассмеялись и, обменявшись рукопожатием, расстались, чтобы завтра встретиться снова.
Однако, как впоследствии обнаружил Грегори, события на ферме Грендона не давали повода для веселья.
На следующее утро Грегори Роллс, как обычно, проснулся около семи. Зажигая газовый рожок, он в очередной раз пожалел, что в доме у пекаря Фенна, где он снимал комнату, нет электричества, и в который раз начал размышлять о небесном явлении, свидетелем коего оказался вчера вечером. Он дал волю воображению и обдумывал различные возможности, связанные с появлением “метеора”. И решил, что отправится к мистеру Грендону не позже чем через час.
К его счастью, на этом жизненном этапе он, будучи сыном состоятельного человека, мог спокойно распоряжаться своим временем. Эдвард Роллс нажил состояние во время Крымской войны, когда он повстречал Эскофье и помощью этого великолепного повара выпустил пекарский порошок “Евгенол”, более приятный на вкус и менее вредный для здоровья, чем продукция конкурентов, благодаря чему добился большого коммерческого успеха. Это позволило Грегори закончить один из колледжей Кембриджа.
Теперь, получив степень, можно было начинать карьеру. Но какую? Он приобрел, в основном благодаря общению с другими студентами, нежели с теми, кто должен был его учить, некоторое представление о науках; его очерки удостаивались похвал, некоторые из его стихов были опубликованы, и он чувствовал склонность к литературе, но понимал, что в жизни тех, кто не относился к привилегированному сословию, слишком много страданий, и это заставляло его всерьез задуматься о карьере политической. Он также разбирался в богословии, но мысль стать священником его не привлекала.
Пытаясь выбрать свою судьбу, он оставил родной дом, так как у него не сложились отношения с отцом. Поселившись в самом сердце Восточной Англии, он надеялся собрать материал для книги с рабочим названием “Путешествия с социалистом-натуралистом”, которая должна была удовлетворить все его амбиции. Нэнси Грендон неплохо рисовала и могла бы изобразить маленькую эмблему на титульном листе… Можно будет посвятить книгу его другу по переписке мистеру Герберту Джорджу Уэллсу…
Он оделся потеплее, поскольку утро оказалось холодным и пасмурным, и спустился в конюшню пекаря. Оседлав свою кобылу Дейзи, он отправился в путь по хорошо знакомой дороге.
Ферма располагалась на невысоком холме и напоминала маленький остров среди болот и топей, в которых отражалось хмурое небо. Ворота за маленьким мостиком были, как всегда, широко открыты; Дейзи направилась по грязи к конюшням, и Грегори оставил ее там мирно жевать овес. Кафф громко залаяла, а ее щенок Ларди, как обычно, вертелся возле его ног, он потрепал и ее, и щенка по голове и пошел в дом.
Не успел он подойти к двери, как навстречу выбежала Нэнси.
— Грегори, а у нас вчера вечером такое произошло… — начала она. Он с удовольствием отметил, что наконец-то она назвала его по имени.
— В небе что-то сверкнуло! — продолжала она. — Я уже спать ложилась, когда услышала шум, вдруг вижу — вспышка, я бросилась к окну, смотрю — что-то огромное, похожее на яйцо, падает в наш пруд. — В ее речи, особенно когда она была взволнована, становился заметным мелодичный норфолкский акцент.
— Это был метеор! — воскликнул Грегори. — Брюс Фокс и я наблюдали вчера вечером метеоритный поток в созвездии Возничего, который обычно бывает в феврале, и видели огромный метеор. Я тогда подумал, что он упал где-то неподалеку.
— Да он чуть не упал на наш дом! — сказала Нэнси. Этим утром она выглядела особенно привлекательной — щеки раскраснелись, каштановые кудри развевались на ветру. В дверях появилась ее мать в переднике и чепчике, с наброшенной на плечи шалью.
— Нэнси, иди в дом, будешь так стоять — замерзнешь! Ты же умная девочка. Здравствуйте, Грегори, как дела? Не ожидала, что вы сегодня приедете. Заходите, погрейтесь.
— Добрый день, миссис Грендон. Нэнси рассказала мне об удивительном метеоре, который вы видели вчера вечером.
— Если верить Берту Некланду, это была падающая звезда. Не знаю уж, что это было, но животные были очень взволнованы, это уж точно.
— В пруду что-нибудь видно? — спросил Грегори.
— Давайте я вас отведу, — сказала Нэнси. Миссис Грендон вернулась в дом. Она шла медленно и грациозно, неся драгоценную ношу. Нэнси была ее единственной дочерью; был еще младший сын Арчи, ужасный упрямец, но он не ладил с отцом, и его отдали в учение к кузнецу в Норидже; больше детей не было. Трое младенцев не смогли перенести чередования туманов с ожесточенными восточными ветрами, что было обычным явлением для зимнего Коттерсола. Но теперь жена фермера снова забеременела и весной собиралась подарить мужу еще одного ребенка.
Когда Нэнси вела Грегори к пруду, он увидел, что Грендон с двумя рабочими трудится в поле, но они не обратили на него внимания.
— Разве ваш отец не взволнован тем, что произошло вчера вечером?
— Ну что вы! Он тогда схватил ружье и помчался к пруду, и Берт Некланд с ним. Но ничего не было видно, только пузыри и пар, а утром он не захотел даже говорить об этом, сказал, что, несмотря ни на что, надо работать.
Они стояли у пруда, глядя на темную поверхность воды, подернутую рябью, и поросший тростником берег. Слева от них возвышалась ветряная мельница, черная, огромная. Нэнси указала на нее.
Стены мельницы были забрызганы грязью; грязь была даже на ближайшем к воде крыле. Грегори с интересом рассматривал все это. А Нэнси думала о своем.
— Вам не кажется, что мой отец слишком много работает, Грегори? А когда не работает, то читает свои брошюры и справочники по электричеству. Он никогда не отдыхает, только когда спит.
— Угу. Если что-то упало в пруд, всплеск был неслабый! А теперь никаких следов, так? Глубже чем на дюйм от поверхности ничего не видно.
— Вы же его друг. Мама думала, может, вы поговорите с ним. Он не ложится спать допоздна, иногда за полночь, и встает в полчетвертого. Вы поговорите с ним? Мама очень волнуется.
— Нэнси, мы обязаны выяснить, что упало в пруд, что бы это ни было. Не могло же оно раствориться. Какая здесь глубина? Глубоко?
— Да вы не слушаете, Грегори Роллс! Вас волнует только этот дурацкий метеор!
— Это важно для науки, Нэнси, понимаете?
— Да будь проклята эта наука! Ничего не хочу слышать. И вообще, я замерзла. Вы можете и дальше смотреть, если вам нравится, а я пошла, пока совсем не продрогла. Это всего-навсего старый булыжник, упавший с неба, я слышала, как отец и Берт Некланд говорили про него.
— Много Берт Некланд в этом понимает! — бросил Грегори ей в спину.
Он посмотрел на темную поверхность воды. Что бы это ни было, оно лежало здесь, в нескольких футах от него. Ему не терпелось узнать, что осталось от метеора. Яркие образы мелькали в голове: его имя в заголовках “Морнинг Пост”, он становится почетным членом Королевского Общества, отец обнимает его и настаивает, чтобы он вернулся домой.
Грегори задумчиво пошел к сараю. Куры с кудахтаньем разбежались, когда он вошел и остановился, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Здесь, насколько он помнил, была небольшая лодка. Возможно, Грендон катал в ней свою будущую жену, когда ухаживал за ней. Лодкой не пользовались много лет. Грегори вытащил ее из сарая и спустил на воду. Борта рассохлись, и вода начала просачиваться сквозь щели, но это его не остановило. Забравшись в лодку и устроившись на соломе и грязи, он оттолкнулся от берега и поплыл.
Оказавшись почти в самом центре пруда, он опустил весла и склонился над водой. Вода всколыхнулась, но он ничего не заметил, хотя воображение его рисовало самые разнообразные картины.
Вдруг лодка накренилась в другую сторону. Грегори обернулся. Лодка накренилась так сильно, что весла сползли к другому борту. Он ничего не видел, но услышал какой-то звук, похожий на тяжелое дыхание собаки. Неведомая сила явно собиралась перевернуть лодку.
— Что это? — прошептал Грегори, по его телу побежали мурашки.
Лодка качнулась, как будто кто-то невидимый пытался забраться в нее. Испугавшись, Грегори схватил весло и не раздумывая ударил им по воде.
Весло наткнулось на невидимую преграду, хотя казалось, что там не было ничего, кроме воздуха. Выронив от неожиданности весло, он протянул руку. Она коснулась чего-то мягкого. В тот же миг он ощутил удар по руке.
Дальнейшие его действия полностью подчинялись инстинкту. Рассудок безмолвствовал. Он снова поднял весло, размахнулся и рассек воздух. Оно снова обо что-то ударилось. Раздался всплеск, лодка выровнялась, но так резко, что он чуть не упал в воду. Лодка все еще качалась, а он уже отчаянно греб к берегу; достигнув суши, вытащил лодку из воды и бросился к дому.
Лишь у самых дверей Грегори перевел дух. Рассудок вернулся к нему, сердце постепенно перестало бешено колотиться от страха. Он стоял и рассматривал щели в досках на крыльце, пытаясь понять, что он видел и что произошло. А что, собственно, произошло?
Он заставил себя вернуться к пруду, остановился рядом с лодкой и посмотрел на темную гладь воды. Она была спокойной, и лишь изредка по ее поверхности пробегала рябь. Грегори перевел взгляд на лодку: на дне было немного воды. Он подумал, что всего-навсего чуть не упал в воду и убежал, испугавшись, как последний трус. Он покачал головой и потащил лодку к сараю.
Грегори, как это уже не раз бывало, остался обедать на ферме, но фермер не появился, пока не пришло время доить коров.
Джозефу Грендону было около пятидесяти, и он был на несколько лет старше своей жены. У него было худое темное лицо и густая борода, из-за которой он выглядел старше своего возраста. Несмотря на скверное настроение, фермер вежливо поздоровался с Грегори. Они вместе постояли в сгущающихся сумерках, пока коровы разбредались по своим стойлам. Затем вместе пошли в мастерскую, располагавшуюся неподалеку, и Грендон зажег масляные горелки, которые привели в движение паровой двигатель, в свою очередь приводивший в действие генератор электричества.
— Здесь ощущается дух будущего, — произнес Грегори с улыбкой. Он уже забыл о своих утренних переживаниях.
— Будущее меня не заботит. Оно наступит, когда меня уже не будет в живых. — Фермер говорил, тщательно подбирая слова.
— Вы всегда так говорите. Но вы ошибаетесь, будущее уже здесь.
— Может, вы и правы, Грегори. Но мне так не кажется. Я уже старик Есть!
Последнее восклицание относилось к лампочке под потолком, вспыхнувшей неярким светом. Они стояли и с удовольствием наблюдали за диковинной машиной. Из-за того что паровое давление повысилось, широкий кожаный ремень вращался все быстрее и быстрее, и свет от лампочки стал ярче. Хотя Грегори все знал и о газовом освещении, и об электричестве, он нигде не испытывал такого волнения, как здесь, в глуши, где ближайшую электрическую лампочку можно увидеть, вероятно, только в Норидже, куда больше половины дня езды.
Бледный мерцающий свет залил помещение. Все вокруг казалось черным. Грендон удовлетворенно кивнул, слегка подрегулировал горелку, и они вышли. Шум парового двигателя стал тише, и они услышали мычание коров. Обычно во время дойки животные вели себя тихо; но сейчас их явно что-то беспокоило. Фермер быстро побежал в коровник, Грегори еле поспевал за ним.
В свете лампы под потолком было видно, что животные чем-то взволнованы, в их глазах читался страх. В глубине помещения с открытым ртом стоял Берт Некланд, сжимая в руках палку.
— Чего уставился, парень? — спросил Грендон.
Некланд медленно закрыл рот.
— Они испугались, — сказал он. — Сюда кто-то вошел.
— Ты видел, кто это был? — спросил Грегори.
— Нет, ничего не было видно. Это было привидение, вот что. Оно было здесь и трогало коров. И до меня дотронулось. Это привидение.
Фермер хмыкнул.
— Скорее бродяга. Ты не мог его видеть, потому что было темно.
Парень покачал головой.
— Здесь было не так уж темно. Говорю вам, не знаю, что это было, но оно подошло и дотронулось до меня. — Он остановился и показал на стойло. — Да вы сами посмотрите! Я правду говорю, хозяин. Это было привидение, вот отпечаток его руки.
Они подошли ближе и принялись рассматривать гнилую деревянную опору в углу перегородки между двумя стойлами. На бревне виднелся нечеткий след. Грегори вспомнил, что с ним случилось на пруду, и снова почувствовал, как по спине побежали мурашки. Но фермер уверенно сказал:
— Чушь, это всего-навсего коровья слюна. Продолжай доить, Берт, и хватит об этом, потому что я хочу чаю. Где Кафф?
Но Берт не мог успокоиться.
— Если вы мне не верите, то, может быть, поверите собаке. Она почуяла его и побежала следом. Привидение пнуло ее, но она все равно побежала за ним.
— Пойду посмотрю, где она, — сказал Грегори. Он вышел и позвал собаку.
Уже почти стемнело. Во дворе ничего не было видно, и он пошел по дорожке к свинарнику, продолжая звать Кафф. Впереди под вязами послышалось низкое грозное рычание. Грегори остановился. Это была Кафф. Он медленно пошел вперед. В этот момент он очень жалел, что еще не изобрели переносных электрических ламп и что он не взял с собой ружье.
— Кто здесь? — спросил он.
К нему подошел фермер.
— За ними!
Они побежали вперед. Стволы четырех больших вязов четко выделялись на фоне неба, за ними отливала свинцом поверхность воды. Они заметили собаку. Когда Грегори увидел Кафф, ее подкинуло в воздух, она перевернулась и полетела в сторону фермера. Тот заслонился руками. В тот же миг Грегори ощутил движение воздуха, как будто кто-то невидимый пробежал мимо, и почувствовал неприятный затхлый запах. Он отшатнулся и посмотрел назад. Бледный свет из хлева освещал дорожку между дворовыми постройками и домом. Дальше за амбаром простиралась тихая сельская местность. Ничего необычного.
— Они убили мою старушку Кафф, — вымолвил фермер. Грегори встал на колени возле него, чтобы взглянуть на собаку. На ее теле не было никаких следов от побоев, но она была мертва, ее симпатичная голова безжизненно лежала на земле.
— Она знала, что здесь кто-то был, — сказал Грегори. — Она собиралась напасть, но он опередил ее. Кто это был? Что это было?
— Они убили мою старушку Кафф, — повторил фермер, словно не слышал его. Он поднял безжизненное тело и понес его в дом. Грегори остался стоять на месте, на сердце было тревожно.
Он резко вскочил, услышав шаги за спиной. Это был Берт Некланд.
— Что, привидение убило собаку? — спросил он.
— Да, но это было нечто пострашнее привидения.
— Да, это было одно из привидений. Я их много повидал. Я их не боюсь, а вы?
— А минуту назад в коровнике ты выглядел довольно испуганным.
Некланд упер руки в бока. Это был коренастый молодой человек с прыщавым лицом и курносым носом, что придавало его физиономии одновременно смешной и угрожающий вид. Он был на пару лет старше Грегори.
— Разве, мистер Грегори? Ну и что? Вы сейчас напуганы не меньше.
— Да, я испугался. И признаю это. Но только потому, что мы имеем дело с чем-то более ужасным, чем привидения.
Некланд подошел поближе.
— Если так, то, может быть, теперь вы будете держаться подальше от нашей фермы?
— Конечно, нет. — Он попробовал отступить к свету, но парень преградил ему дорогу.
— Я бы на вашем месте держался отсюда подальше. — Для убедительности он упер локоть в грудь Грегори. — И запомни, Нэнси начала интересоваться мной раньше, чем тут появился ты.
— Так вот в чем дело! Но я полагаю, Нэнси сама может решать, кто ее больше интересует, не так ли?
— Я тебе уже сказал кто, понял? Надеюсь, ты запомнил? — Он снова ударил его локтем. Грегори сердито оттолкнул его руку. Некланд пожал плечами и ушел, бросив напоследок — Тебе достанется еще больше всех этих привидений, если будешь и дальше тут ошиваться.
Грегори был потрясен. Скрытая угроза в голосе Некланда явно свидетельствовала о том, что парень затаил злобу уже давно. Ничего не подозревая, Грегори всегда вел себя с ним дружелюбно, приписывая угрюмость парня недостатку у него интеллекта, и старался преодолеть барьер между ними. Он хотел догнать Некланда и попробовать помириться; но это было бы проявлением слабости. Вместо этого Грегори направился к дому, куда ушел фермер с мертвой собакой.
Грегори Роллс вернулся в Коттерсол слишком поздно и не смог повидать Фокса. На следующий день сильно похолодало, и Габриэль Вудкок, самый старый местный житель, предсказывал снегопад до наступления весны (не слишком рискованное предсказание сбылось через двое суток и произвело сильное впечатление на многих жителей городка, поэтому они не переставали снова указывать друг другу: “Вот видишь!”). Два друга встретились в “Страннике”, где огонь в камине горел жарче, хотя пиво было не такое крепкое, как в “Трех браконьерах” на другом конце городка.
Стараясь ничего не пропустить, Грегори подробно рассказал Фоксу о событиях предыдущего дня, за исключением эпизода с Некландом. Фокс зачарованно слушал, позабыв про трубку и пиво.
— Вот такие, брат, дела, — закончил Грегори. — В том глубоком пруду у мельницы скрывается летательный аппарат, который мы видели в небе, а в нем обитает невидимое существо, и намерения у него далеко не добрые. Знаешь, я очень боюсь за своих друзей. Может, сообщить об этом полиции?
— Уверен, что старый Фарриш все равно не пойдет к Грендонам, — сказал Фокс, имея в виду стража порядка. Он сильно затянулся, потом сделал глоток из кружки. — Но я не уверен в правильности твоих выводов, Грег. Понимаешь, я не сомневаюсь насчет фактов, хотя они довольно странные. Ведь мы были более или менее готовы к визиту пришельцев из космоса. Недавний рассвет нашего мира, газ и электричество, освещающие города по ночам, должно быть, показали половине обитателей космоса, что мы уже достаточно цивилизованны. Но причинили ли наши гости кому-нибудь умышленный вред?
— Они чуть не утопили меня, и они убили бедную Кафф. Не понимаю, на что ты намекаешь. Не очень дружеское начало, тебе не кажется?
— Представь себя на их месте. Допустим, они прилетели с Марса или с Луны, из совсем другого мира, который не имеет ничего общего с нашим. Они могли просто испугаться. И вряд ли можно назвать нападением то, что они пытались забраться к тебе в лодку. Скорее это ты напал, когда ударил веслом.
Грегори прикусил язык Его друг был прав.
— Я просто испугался.
— И, скорее всего, Кафф они убили от страха. В конце концов, собака напала на них, ведь так? Мне их жалко, ведь они совсем одни в таком враждебном мире.
— Ты все время говоришь “они”! Но из того, что мы знаем, можно предположить пока только про одного из “них”.
— Послушай, Грег. Ты совсем не в восторге от них, не то что раньше. Вы все только и делали, что пытались убить этих несчастных, вместо того чтобы попытаться поговорить с ними. Помнишь, что ты говорил о других мирах, где полно социалистов? Постарайся думать об этих существах как о невидимых социалистах, и ты увидишь, что тебе станет проще иметь с ними дело.
Грегори потер подбородок. Он не мог внутренне не признать, что слова Брюса Фокса произвели на него сильное впечатление. Он позволил страху взять верх над рассудком; и в результате вел себя нелепо, словно дикарь в каком-нибудь отдаленном уголке империи, в первый раз увидевший паровоз.
— Пожалуй, я вернусь на ферму и постараюсь разобраться во всем как можно скорее, — сказал он. — Если этим существам действительно нужна помощь, я им помогу.
— Вот именно. Но постарайся думать о них не как о “существах”. Думай о них как… как об ауриганцах, то есть пришельцах из созвездия Aurigae.
— Пусть будут ауриганцы. Но не зазнавайся, Брюс. Если бы ты был в той лодке…
— Знаю, дружище. Я бы умер от страха, — тактично добавил Брюс. — Делай, как считаешь нужным, иди на ферму и разберись во всем как можно быстрее. Мне не терпится узнать разгадку. Пожалуй, это самая интересная история после приключений Шерлока Холмса.
Грегори Роллс вернулся на ферму. Но чтобы “разобраться”, как говорил Брюс, ему потребовалось гораздо больше времени, чем он предполагал. Это было связано с тем, что ауриганцы, похоже, спокойно обосновывались в своем новом доме после неприятностей первого дня.
Насколько он мог судить, они больше не выходили из пруда; по крайней мере, они больше не причиняли беспокойства. Молодой дипломированный специалист очень сожалел об этом, так как принял слова друга близко к сердцу и хотел доказать, что не относится неприязненно к этой странной форме жизни, и проявить доброжелательность. Через несколько дней он пришел к выводу, что ауриганцы, должно быть, исчезли так же неожиданно, как появились. Но затем маленькое происшествие убедило его в обратном; и в тот же вечер, сидя в своей уютной комнатке в доме пекаря, он написал письмо своему другу по переписке, проживающему в Вустер-Парке в графстве Суррей:
“Дорогой мистер Уэллс.
Приношу извинения за то, что не смог написать раньше — это из-за отсутствия новостей о событиях на ферме Грендонов.
Лишь сегодня ауриганцы снова показали себя! Если слово “показали” можно употребить по отношению к невидимым существам.
Нэнси Грендон и я были в саду и кормили кур. Здесь до сих пор лежит снег, и все вокруг белым-бело. Когда куры подбежали к лоханке Нэнси, я заметил вдалеке какое-то движение — с ветки яблони упал снег, и это бросилось мне в глаза, а потом я заметил, как снег падает то с одного дерева, то с другого, словно кто-то приближается к нам. Трава там высокая, и скоро я заметил, как кто-то невидимый пригибает стебли к земле! Я обратил на это внимание Нэнси. В нескольких ярдах от нас движение в траве прекратилось.
Нэнси испугалась, но я решил вести себя как истинный англичанин, не так, как раньше. Соответственно, я шагнул вперед и спросил: “Кто вы? Что вам нужно? Мы ваши друзья, если и вы наши друзья”.
Ответа не последовало. Я снова сделал шаг вперед, и трава опять примялась; насколько я мог судить по отпечаткам, у неизвестного существа были большие ноги. По движению травы я понял, что оно убегало. Я крикнул и побежал следом. Оно забежало за угол дома, а оттуда по замерзшей грязи во двор фермы. Дальше след терялся. Но инстинкт гнал меня вперед, мимо сарая, к пруду.
Мои догадки подтвердились, я увидел, как холодная, грязная вода разошлась и снова сомкнулась, словно поглотив какое-то тело. Кусочки плавающего на поверхности льда разошлись, и потому я смог увидеть, где исчезло странное существо. Оно скрылось в маленьком водовороте, и я не сомневался, что оно нырнуло к своему таинственному летательному аппарату.
Эти существа… создания, не знаю, как их назвать, скорее всего, земноводные; возможно, они живут в каналах Красной планеты. Сэр, только представьте себе — невидимое человечество! Это замечательная и почти столь же фантастическая идея, как идеи Вашего романа “Машина времени”.
Пожалуйста, напишите, что Вы об этом думаете, и поверьте, что я в здравом уме и описал все, что произошло, с точностью репортера!
Искренне Ваш
Грегори Роллс”.
Он умолчал о том, как позже Нэнси прильнула к нему в теплой комнате и призналась, что ей было страшно. Отогнав мысли о том, что эти существа могут быть настроены враждебно, и видя восхищение в ее глазах, он подумал, что она в общем-то симпатичная девушка и, пожалуй, ради нее стоит бросить вызов двум столь разным людям: Эдварду Роллсу, его отцу, и Берту Некланду, работнику фермы.
Неделю спустя, когда Грегори снова приехал на ферму, взяв с собой в качестве предлога для визита статью про электричество, за обедом все обсуждали вонючую росу.
Грабби был первым, от кого Грегори услышал об этом. Граб-би и Берт Некланд составляли всю рабочую силу Джозефа Грен-дона; но Некланд жил в самом доме (в убогой комнатке на чердаке), а Грабби ютился в маленькой каменной хижине. Его “дом”, как он величал свое убогое жилище, находился за садом рядом со свинарником, обитатели которого убаюкивали Грабби своим хрюканьем.
— Мистер Грендон, у нас никогда прежде не было такой росы, — сказал он, предполагая, что Грегори уже сделал это наблюдение утром; Грабби никогда не отличался оригинальностью высказываний.
— Тяжелая, как осенняя роса, — хмуро добавил фермер так, словно это объясняло все и далее обсуждать бессмысленно.
Наступила тишина, которую нарушало только громкое чавканье Грабби, все были заняты пережевыванием кролика, запеченного с яблоками.
— Это была необычная роса, вот, — промолвил через некоторое время Грабби.
— От нее воняло поганками, — добавил Некланд. — Или протухшей водой из пруда.
Все опять принялись за кролика.
— Это может быть как-то связано с прудом, — сказал Грегори. — Какие-то необычные испарения.
Некланд фыркнул. Сидевший во главе стола фермер оторвался от еды и ткнул вилкой в сторону Грегори.
— Может, вы и правы. Дело в том, что роса выпала только на нашей ферме. В ярде от ворот дорога была сухой. Совершенно сухой.
— Вы правы, хозяин, — подтвердил Некланд. — Наше поле было совсем мокрым, а папоротник за изгородью был абсолютно сухой. Чудно!
— Что бы вы ни говорили, но такой росы у нас еще не бывало, — подвел итог Грабби.
Странная роса больше не выпадала. Разговоры о ней скоро прекратились, и несмотря на то, что на ферме было мало новых тем для обсуждения, через несколько дней о росе совершенно забыли. Февраль выдался не лучше и не хуже, чем обычно, и закончился сильными ливнями. Наступил март, а с ним пришла холодная весна. Животные на ферме начали приносить потомство.
Оно было столь многочисленным, что, казалось, опровергало все сомнения фермера относительно продуктивной способности его участка земли.
— Я никогда не видел ничего подобного! — признался Грендон Грегори. Грегори никогда ранее не видел молчаливого фермера таким взволнованным. Тот взял молодого человека за руку и повел в сарай.
Там лежала коза Трикс. Сбоку от нее толкались трое маленьких коричневых с белыми пятнами козлят, а четвертый стоял поблизости, пошатываясь на тонких ножках.
— Сразу четверо! Вы когда-нибудь слышали, чтобы коза родила четверых козлят? Вам нужно написать об этом в лондонские газеты, Грегори! Но сначала пойдемте в свинарник
Из свинарника слышался визг — громче, чем обычно. Когда они шли к нему по дорожке, Грегори обратил внимание на большие вязы, стволы которых терялись в зелени, и в шелесте их листьев ему почудилось что-то зловещее, истерическое, хотя возможно, что это было всего лишь отголоском настроения Грендона.
Грендон держал свиней смешанных кровей, преобладала крупная черная порода. Обычно они приносили по десятку поросят. Сейчас же у каждой было не меньше четырнадцати; а у одной огромной черной свиньи было целых восемнадцать. Галдеж стоял неимоверный, и, глядя на это буйство жизни, Грегори подумал, что было бы глупо заподозрить в этом что-то странное — он ведь так плохо разбирался в сельском хозяйстве. После того как он поел с Грендонами и работниками, миссис Грендон и Нэнси поехали в город, а Грегори решил побродить по ферме; тревога, поселившаяся в его душе (он не мог объяснить ее причин), не покидала его.
Бледный свет вечернего солнца заливал двор, но не мог проникнуть сквозь толщу воды. Стоя возле кормушки для лошадей и всматриваясь в воду, Грегори не мог не заметить, что пруд кишит головастиками и лягушками. Он подошел ближе. То, что он принял за застоявшуюся воду, было живым. Он увидел, как большой жук выскочил из глубины и схватил головастика. Головастики также служили кормом для двух уток, которые со своим потомством плавали в зарослях тростника на другом берегу пруда. А сколько же у них утят? В зарослях туда-сюда сновала целая утиная флотилия.
Некоторое время Грегори стоял неподвижно, а потом медленно пошел назад тем же путем. Он пересек двор, зашел в конюшню, оседлал Дейзи, вскочил на лошадь и уехал не попрощавшись.
Приехав в Коттерсол, он сразу направился на рыночную площадь. Двуколка Грендона, запряженная маленьким пони Нэнси, Хетти, стояла возле бакалеи между столбами. Миссис Грендон и Нэнси как раз выходили из магазина. Спрыгнув на землю, Грегори взял Дейзи под уздцы, подошел к ним и поздоровался.
— Мы собираемся навестить мою подругу миссис Эдварде и ее дочерей, — сказала миссис Грендон.
— Если вы позволите, миссис Грендон, я бы хотел поговорить с Нэнси наедине. У моей домовладелицы, миссис Фенн, есть маленькая комнатка на первом этаже в задней части магазина, и я думаю, что она разрешит нам там поговорить. Все будет вполне прилично.
— Бог с ними, с приличиями! Пусть думают, что хотят. — Некоторое время она задумчиво молчала. Нэнси стояла рядом с матерью, опустив глаза. Грегори взглянул на нее, и ему показалось, что он видит ее впервые. На ней было синее пальто, отделанное мехом, льняное платье в оранжево-коричневую клетку и шляпка. Лицо было идеально чистым, кожа гладкая и нежная, как персик, а темные глаза прикрывались длинными ресницами. В уголках бледных губ виднелись привлекательные ямочки. Грегори чувствовал себя вором, пытающимся украсть красоту Нэнси, пока она этого не замечает.
— Я иду к миссис Эдварде, — наконец объявила Марджори Грендон. — Меня не волнует, чем вы будете заниматься вдвоем, но я буду волноваться, если ты не вернешься через полчаса, Нэнси, слышишь?
— Да, мама.
Магазин пекаря располагался на соседней улице. Грегори и Нэнси шли туда молча. Грегори отвел Дейзи на конюшню, и они вместе зашли в комнату через черный ход. В это время дня мистер Фенн отдыхал наверху, а его жена присматривала за магазином, так что небольшая комнатка была пуста.
Нэнси села на стул и спросила:
— Ну, Грегори, что все это значит? Как вы посмели утащить меня от моей матери, да еще в самом центре города!
— Нэнси, не сердитесь. Я должен был вас увидеть.
Она надулась.
— Вы достаточно часто появляетесь на ферме, но там у вас нет особого желания видеть меня.
— Неправда. Я всегда, когда приезжаю, стараюсь увидеть вас. Кроме того, вас больше интересует Берт Некланд, не так ли?
— Берт Некланд? Выдумали тоже! Почему он должен интересовать меня? Но даже если это так, то это не ваше дело.
— Мое, Нэнси. Я люблю вас!
Он не собирался признаваться ей таким образом, но теперь было уже поздно, и, преодолев стеснение, Грегори пересек комнату, опустился на колени у ее ног и взял ее за руки.
— Нэнси, милая Нэнси, скажите, что хоть немного любите меня. Подарите мне хотя бы лучик надежды.
— Вы очень милый джентльмен, Грегори, и я чувствую, что вы мне очень нравитесь, но…
— Но?
Она снова потупила взор.
— Ваше положение сильно отличается от моего, и… вы же ничего не делаете.
Грегори был потрясен. Из-за естественного юношеского эгоизма он не ожидал услышать от нее ничего плохого в свой адрес, но ее слова внезапно раскрыли ему всю правду его существования, по крайней мере ту, которую она видела.
— Нэнси, я… да, я действительно сейчас не работаю. Но я много читаю, изучаю, переписываюсь с некоторыми известными людьми. Просто я на распутье и пытаюсь решить, какую карьеру выбрать. Уверяю вас, я не бездельник, если вы это имеете в виду.
— Нет. Я так не думала. Но Берт говорит, что вы с друзьями часто бываете в этом… в “Страннике”.
— Ах так! А какое ему дело до того, чем я занимаюсь в свободное время? И почему он говорит об этом вам? Чертов нахал!
Нэнси встала.
— Если вам больше нечего мне сказать, кроме ругательств, я пойду к матери, если вы не возражаете.
— О боже, столько шума из-за этого! — Он схватил ее за руку. — Послушайте, радость моя. Я прошу только вашей благосклонности. И позвольте сказать мне несколько слов о ферме. Там происходят странные вещи, и мне немного не по себе при мысли о том, что вы находитесь там. Весь этот приплод, все эти поросята — это ненормально!
— Я не вижу в этом ничего странного, так же как и мой отец. Я знаю, что он много работает и хорошо ухаживает за животными, вот и все. Он лучший фермер в окрестностях Коттерсола.
— Да, конечно. Он замечательный человек Но ведь не он положил семь или восемь яиц в гнездо воробья у изгороди! Не он наводнил головастиками и тритонами пруд, так что тот теперь похож на густой суп! В этом году на вашей ферме происходит что-то странное, Нэнси, и я хочу защитить вас, если смогу.
Серьезность, с которой он говорил, да еще, возможно, его близость и то, как горячо он сжимал ее руку, успокоили Нэнси.
— Милый Грегори, вы ничего не понимаете в сельском хозяйстве, несмотря на все ваши книги. Но мне очень приятно, что вы беспокоитесь обо мне.
— Я всегда буду беспокоиться о вас, Нэнси. Вы прекрасное создание.
— Вы заставляете меня краснеть!
— Пожалуйста, краснейте, так вы еще прекраснее! — Он обнял ее за талию. Когда она взглянула на него, он прижал ее к груди и страстно поцеловал.
Она глубоко выдохнула и вырвалась из его объятий, но не слишком поспешно.
— О, Грегори! Грегори! Теперь мне нужно идти к маме!
— Еще один поцелуй! Я не могу отпустить вас, пока не получу его.
Получив то, что хотел, он остановился у двери, дрожа от волнения.
— Приезжайте к нам поскорее, — прошептала она.
— С удовольствием, — ответил он.
Но следующий визит не доставил ему никакого удовольствия.
Когда Грегори появился на ферме, во дворе стояла большая телега, полная визжащих поросят. Возле нее суетились фермер и Некланд. Грендон весело поприветствовал Грегори.
— У меня есть шанс получить за этих маленьких поросят хорошие деньги. Свиноматки не в состоянии их прокормить, а в Норидже молочные поросята в цене, так что Берт и я собираемся отвезти их в Хейхем и погрузить на поезд.
— Они здорово выросли!
— Да, они прибавляют более двух фунтов в день. Берт, нам лучше взять сеть и накрыть их, пока они не разбежались. Они такие шустрые!
Они направились к сараю, шлепая по грязи. Позади Грегори что-то хлюпнуло. Он оглянулся.
На навозе между конюшней и телегой появились следы. Казалось, они отпечатываются сами по себе, без чьего-либо участия. Леденящий страх сковал Грегори — он не мог пошевелиться. Он лишь смотрел, как следы приближаются к нему.
Лошадь тревожно заржала, следы приблизились к телеге, и та скрипнула, как будто в нее кто-то забрался. Поросята завизжали от ужаса. Один поросенок перевалился через край телеги и упал на землю. Затем наступила гнетущая тишина.
Грегори все еще не мог пошевелиться. Он слышал непонятные чавкающие звуки, идущие из телеги, но продолжал смотреть на отпечатки в грязи. Они не имели ничего общего с человеческими следами, их контуры напоминали ласты тюленя. Внезапно голос вернулся к нему, и он закричал:
— Мистер Грендон!
Только когда фермер и Берт прибежали из сарая с сетью, Грегори осмелился заглянуть в телегу. Он увидел, как последний поросенок съеживается на глазах, словно воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Поросенок сморщился и бесшумно упал среди других небольших мешочков из свиной кожи. Телега скрипнула. Что-то тяжело пошлепало через двор к пруду.
Грендон ничего этого не видел. Он подбежал к телеге и, так же как Грегори, в ужасе уставился на сморщенные трупики. Не-кланд стоял рядом, он первым обрел дар речи.
— Похоже, на них напала какая-то болезнь! Наверно, это одна из новых болезней с континента!
— Это не болезнь, — сказал Грегори. Он с трудом мог говорить, потому что только сейчас заметил, что внутри мешочков или рядом не было никаких костей. — Это не болезнь. Поросенок, который успел убежать, все еще жив.
Он показал на животное, которое выскочило из телеги. При падении поросенок повредил ногу и теперь лежал в канаве неподалеку и тяжело дышал. Фермер подошел к нему и взял на руки.
— Он не успел заразиться, потому что выскочил, — сказал Некланд. — Хозяин, пойдемте лучше посмотрим, что с остальными в свинарнике.
— Да-а, дела, — протянул Грендон. Он отдал поросенка Грегори. Его лицо было похоже на маску.
— Нет смысла везти на рынок одного. Я велю Грабби распрячь лошадь. А вы пока отнесите этого паренька Марджори. По крайней мере, завтра у нас на обед будет жареная свинина.
— Мистер Грендон, это не болезнь. Вызовите ветеринара из Хейхема, пусть он осмотрит останки.
— Не учите меня, как управлять фермой, молодой человек. У меня и без вас полно неприятностей.
Несмотря на резкий ответ, Грегори не мог не вернуться на ферму. Ему нужно было увидеть Нэнси и выяснить, что там произошло. На следующее утро после ужасного происшествия с поросятами он получил письмо от своего самого лучшего друга по переписке, мистера Г.Уэллса. В нем были такие слова: “Собственно говоря, я не отношу себя ни к оптимистам, ни к пессимистам. Я склонен верить как в то, что мы стоим на пороге эпохи невероятного прогресса и эта эпоха совсем близко, так и в то, что мы приближаемся к концу света, который предсказывали наши мрачные пророки. Я нисколько не удивился, узнав, что такое грандиозное событие произошло на отдаленной ферме близ Коттерсола и что никто, кроме нас, не знает об этом. Не сомневайтесь, все это меня только пугает, даже если я не могу удержаться от восклицания: “Что за шутки!””.
Слишком занятый своими мыслями, чтобы, как обычно, радоваться письму, Грегори положил его в карман пиджака и пошел седлать Дейзи.
Перед завтраком он выпросил у Нэнси поцелуй, а потом чмокнул ее еще раз в горячую щеку, когда оказался возле нее на кухне. Это было единственным приятным событием за весь день. Грендон немного успокоился, не обнаружив странной болезни у других поросят, но его тревожила возможность новой вспышки болезни. Тем временем произошло другое чудо. На пастбище, в полуразрушенном хлеву корова за ночь родила четырех телят. Фермер не надеялся, что все они выживут, но телята чувствовали себя хорошо, и Нэнси кормила их из бутылочки.
Лицо у фермера было усталым, поскольку он всю ночь провел рядом с коровой, и он с радостью уселся во главе стола, когда на блюде появилась жареная свинина.
Но она оказалась несъедобной. Все с отвращением побросали ножи и вилки. Мясо было горьким на вкус, по поводу чего первым высказался Некланд.
— Оно заражено! — рявкнул он. — Поросенок был болен. Нам нельзя есть это мясо, а то мы все умрем через неделю.
Им пришлось перекусить холодной соленой говядиной, сыром и маринованным луком, на которые миссис Грендон в ее положении не могла даже смотреть. Она убежала наверх, вся в слезах оттого, что тщательно приготовленное блюдо не удалось, и Нэнси бросилась успокаивать ее.
После обеда, завершившегося в мрачном молчании, Грегори решил поговорить с Грендоном.
— Завтра я еду в Норидж на несколько дней, мистер Грендон, — сказал он. — Я знаю, у вас неприятности. Могу я что-нибудь сделать для вас в городе? Может, найти ветеринара?
Грендон похлопал его по плечу.
— Я знаю, что вы хотите помочь, спасибо, но вы, кажется, не понимаете, что ветеринару нужно платить, а польза от него есть не всегда.
— Позвольте мне кое-что сделать для вас, Джозеф, в благодарность за вашу доброту ко мне. Позвольте мне привезти ветеринара из Нориджа за свой счет, пусть он просто посмотрит.
— Ну почему вы такой упрямый? Я скажу вам то, что не раз говорил мой отец: если я увижу на своей земле человека, которого не звал, то возьму ружье и всажу в него заряд картечи, как я поступил с двумя старыми бродягами в прошлом году. Теперь понятно?
— Думаю, да.
— В таком случае, мне нужно идти к корове. И перестаньте беспокоиться о том, в чем вы ни черта не понимаете.
Визит в Норидж (у дяди был в этом городе дом) занял у Грегори большую часть следующей недели. Поэтому, вновь подъезжая к ферме Грендона по каменистой дороге из Коттерсола, он удивился, как изменилась окружающая местность с того времени, когда он был здесь в последний раз. Всюду зеленела новая листва, и даже пустошь выглядела не так мрачно. Когда он подъехал к ферме, то обратил внимание, как все выросло. Большое дерево бузины и разросшийся кустарник почти закрывали собой все постройки. Сначала он подумал, что еще не доехал до фермы, но, пришпорив Дейзи, увидел черный силуэт мельницы, проглядывавший из-за буйно разросшихся деревьев. Луга к югу от фермы покрывала густая трава. Даже вязы казались намного развесистее, чем раньше, их ветви угрожающе нависали над домом.
Миновав деревянный мост и въехав в открытые ворота, Грегори заметил в канаве густые заросли крапивы. Повсюду порхали птицы. Однако во всем этом чувствовалось не торжество жизни, а торжество смерти. Стояла тревожная тишина, как будто над этим местом висело проклятие, исключавшее любой звук и надежду.
Он понял, что это впечатление отчасти объясняется тем, что Ларди, молодая колли, занявшая место Кафф, не встретила его лаем, как обычно встречала посетителей Кафф. Двор был пуст. Даже домашние птицы исчезли. Когда он вел Дейзи в конюшню, в крайнем стойле он заметил пегого коня и узнал в нем лошадь доктора Краучхорна. Беспокойство Грегори усилилось.
Поскольку места в конюшне уже не было, он отвел лошадь к каменным яслям у водоема, привязал ее там и направился к дому. Парадная дверь была открыта. У крыльца росли огромные одуванчики. Ползучие растения, до этого не бросавшиеся в глаза, теперь обвивали окна первого этажа. Он заметил в траве какое-то движение и, посмотрев вниз, отдернул ногу. В сорняках сидела огромная жаба, из пасти у нее торчала голова все еще извивающегося ужа. Жаба пристально смотрела на Грегори, словно пытаясь понять, завидует ли человек ее прожорливости. С отвращением передернув плечами, Грегори поспешил в дом.
Сверху слышались приглушенные звуки. Лестница вилась вокруг массивной печной трубы и отделялась от комнат запирающейся дверью. Грегори никогда не приглашали наверх, но он ни минуты не колебался. Толкнув незапертую дверь, он начал подниматься по лестнице и почти сразу на кого-то наткнулся.
Это была Нэнси; она стояла в полумраке и плакала. Он схватил ее за руку и произнес ее имя, но она вырвалась и убежала от него наверх. Теперь шум и плач сверху слышались более отчетливо, хотя в эту минуту он к ним не прислушивался. Нэнси подбежала к двери на площадке второго этажа, ворвалась в комнату и захлопнула дверь. Грегори схватился за ручку и услышал, как с другой стороны задвигают засов.
— Нэнси! — крикнул он. — Не прячьтесь от меня! Что случилось? Что происходит?
Ответа не последовало. Пока он стоял у двери, открылась соседняя дверь, и на пороге появился доктор Краучхорн, застегивая на ходу свой небольшой черный чемоданчик. Это был высокий мрачный человек с глубокими морщинами на лице, вселявшем такой ужас в его пациентов, что большая часть их делала все, чего требовал доктор, и благополучно выздоравливала. Даже сейчас на нем был цилиндр, который Краучхорн почти никогда не снимал, что также делало доктора заметным человеком в округе.
— Что случилось, доктор Краучхорн? — спросил Грегори, когда доктор закрыл за собой дверь и начал спускаться по лестнице. — Чума или что-то пострашнее?
— Чума, молодой человек? Нет, это нечто более ужасное.
Он смотрел на Грегори так, словно дал себе слово, что ни один мускул не дрогнет на его лице, пока Грегори снова не спросил:
— Что происходит, доктор?
— Сегодня ночью у миссис Грендон начались роды, — сказал он.
Волна облегчения захлестнула Грегори. Он совсем забыл о матери Нэнси!
— Она родила? Мальчик?
Доктор медленно кивнул.
— Она родила двух мальчиков, молодой человек. — Он колебался, в лице его что-то дрогнуло, и он добавил: — И семерых девочек. Девять детей! И все живы.
Грегори нашел Грендона за углом дома. Фермер нес в хлев огромную охапку сена на вилах. Грегори преградил ему дорогу, но фермер обошел его.
— Мне нужно поговорить с вами, Джозеф.
— У меня много работы. Жаль, что вы сами не замечаете.
— Я хочу поговорить о вашей жене.
Грендон молчал. Он работал как одержимый, сбрасывал сено и возвращался за очередной охапкой. Разговаривать с ним сейчас было непросто. Коровы и недавно родившиеся телята постоянно издавали тревожное, непохожее на обычное, мычание. Грегори пошел за фермером обратно к стогу, но тот, казалось, ничего не замечал. Его глаза глубоко запали, губы были плотно сжаты. Грегори положил руку ему на плечо, но фермер сбросил ее. Насадив на вилы огромную охапку сена, он так резко развернулся, что Грегори пришлось отскочить, чтобы не оказаться у него на пути.
Наконец терпение Грегори лопнуло. Он пошел вслед за Грендоном в хлев, захлопнул за собой дверь и задвинул засов. Грендон даже не пошевелился.
— Джозеф, что на вас нашло? Почему вы вдруг стали таким бессердечным? Ваша жена нуждается в том, чтобы вы были рядом.
Фермер посмотрел на Грегори, в его глазах была слепая ненависть. Обеими руками он держал вилы перед собой, словно оружие.
— Я был с ней всю ночь, пока она рожала.
— Но сейчас…
— Сейчас с ней сиделка из Дэрхема. Я всю ночь был с ней. Теперь мне нужно заниматься делами на ферме, все ведь растет.
— Все растет слишком быстро, Джозеф. Остановитесь и подумайте…
— У меня нет времени на разговоры. — Бросив вилы, он отодвинул Грегори в сторону и открыл дверь. Крепко держа Грегори за руку, он повел его к овощным грядкам, которые располагались в низовьях луга.
Листья раннего салата были просто гигантскими. Грендон гордо шагал вдоль грядок с молодой зеленью, выдергивая лишние пучки редиски, моркови, лука и отбрасывая их в сторону.
— Смотрите, Грегори, все всходы крупнее, чем когда-либо, и появились на несколько недель раньше! Урожай будет небывалый. Посмотрите на поле! Взгляните на сад! — Он широким жестом обвел ряды деревьев, усыпанных бело-розовыми цветами. — Что бы ни было причиной, мы обязаны воспользоваться этим. Этого может не случиться в следующем году. Да это просто сказка!
Он замолчал. Казалось, он уже забыл о существовании Грегори. Уставившись в землю, которая внезапно стала плодородной, он пошел назад в хлев.
Нэнси была на кухне. Некланд принес ей парного молока, и она с усталым видом пила из ковша.
— О, Грег, прости, что я убежала от тебя. Я так расстроилась. — Она подошла к нему, все еще держа ковш, и привычным жестом положила руки ему на плечи, хотя никогда не делала этого раньше. — Бедная мама, боюсь, ее рассудок не выдержит рождения стольких детей. Она говорит очень странные вещи, я никогда от нее такого не слышала. Мне кажется, она думает, что снова стала ребенком.
— Ничего удивительного, — ответил Грегори, гладя ее по волосам. — Ей станет лучше, когда она оправится от удара.
Они поцеловались, Нэнси протянула ему ковш с молоком. Он сделал глоток и тут же с отвращением выплюнул.
— Фу! Что с молоком? Некланд пытается отравить тебя? Ты пробовала это? Оно горькое, как полынь!
На лице Нэнси появилось озадаченное выражение.
— Вкус показался мне довольно странным, но не неприятным. Дай я еще раз попробую.
— Нет, оно слишком отвратительное. Наверное, туда что-то подмешали.
Несмотря на его протест, она поднесла к губам ковш и сделала глоток, потом покачала головой.
— Тебе показалось, Грег. Вкус немного необычный, а так все в порядке. Надеюсь, ты останешься с нами обедать?
— Нет, Нэнси, мне надо ехать. Меня ждет письмо, на которое я должен ответить; оно пришло, когда я был в Норидже. Послушай, Нэнси, милая, это письмо от доктора Хадсон-Уорда, старого знакомого моего отца. Он директор школы в Глостере и хочет, чтобы я пошел к нему работать преподавателем на очень выгодных условиях. Так что, увидишь, я больше не буду бездельничать!
Смеясь, она прильнула к нему.
— Замечательно, любимый! Из тебя получится хороший учитель. Но Глостер — это на другом конце Англии. Наверное, когда ты уедешь, мы больше не увидимся.
— Еще ничего не решено, Нэнси.
— Через неделю ты уедешь, и мы больше никогда не увидимся. Ты устроишься в эту далекую школу и никогда не вспомнишь о своей Нэнси.
Он взял в руки ее лицо.
— Ты моя Нэнси? Ты волнуешься за меня?
Ее глаза блеснули из-под густых ресниц.
— Грег, здесь такая неразбериха… я имею в виду, я твоя… но боюсь, что больше не увижу тебя.
Спустя четверть часа он уехал в прекрасном расположении духа, вспоминая ее слова и еще не подозревая о том, что ей грозит опасность.
В тот же вечер Грегори отправился в “Странник”. Моросил мелкий дождь. Его друг Брюс Фокс уже ждал его там, устроившись в одном из уютных кресел у камина.
На этот раз Фокса больше интересовала предстоящая свадьба его сестры, чем рассказ Грегори; вскоре появились друзья его будущего шурина, началось подобающее случаю возлияние, и через некоторое время воцарилась веселая и беспечная атмосфера. Довольно быстро пиво подействовало и на Грегори: он совсем забыл, о чем хотел рассказать, и искренне наслаждался компанией.
На следующее утро он проснулся с тяжелой головой и в мрачном настроении. Грегори хотел прогуляться, но на улице было слишком сыро, он передумал и теперь, уныло сидя на стуле у окна, в очередной раз откладывал написание ответа доктору Хадсон-Уорду, директору школы. Протянув руку, он взял маленький томик в кожаном переплете — книгу о змеях, которую купил в Норидже несколько дней назад. Один абзац привлек его внимание:
“Большинство ядовитых змей, за исключением опистоглифов, выпускают свою жертву из зубов после укуса. В некоторых случаях жертва умирает в течение нескольких секунд, но в других случаях смерть может наступить через несколько часов или дней. Слюна некоторых видов змей содержит не только яд, но и обладает пищеварительным действием. Ядовитая бразильская коралловая змея, достигающая не больше фута в длину, в избытке обладает такой способностью. Соответственно, когда она кусает животное или человека, жертва не просто умирает в сильной агонии в течение нескольких секунд, но ее внутренности начинают растворяться, и даже кости становятся похожи на желе. Затем маленькая змея может высосать содержимое оболочки жертвы, как бульон, через ранку на коже”.
Грегори долго сидел у окна с открытой книгой и думал о ферме Грендона и о Нэнси. Он упрекал себя за то, что сделал для своих друзей так мало; постепенно у него сложился план действий при следующем визите на ферму, но поездку пришлось на несколько дней отложить: погода стояла очень дождливая, что для конца апреля было необычно.
Грегори еще раз попробовал сосредоточиться на письме достопочтенному доктору Хадсон-Уорду из Глостершира. Он понимал, что должен принять предложение, и был готов к этому; но знал, что сначала должен убедиться, что Нэнси в безопасности. Так и не решившись, он отложил ответ доктору на следующий день, а назавтра написал, что с радостью принимает предложение, но просит неделю на сборы. Когда он нес письмо почтальону в “Три браконьера”, все еще шел дождь.
Однажды утром дождь внезапно кончился, и над Восточной Англией вновь раскинулось бескрайнее голубое небо. Грегори оседлал Дейзи и отправился по хорошо знакомой, но размытой дороге на ферму. Когда он приехал, Грабби и Некланд расчищали лопатами канаву. Он поприветствовал их и въехал в ворота. Собираясь поставить лошадь в конюшню, он заметил Грендона и Нэнси, стоявших на участке необработанной земли под окнами с восточной стороны дома. Он медленно подошел к ним, заметив, насколько сухой была здесь земля, как будто все эти две недели не было никакого дождя. Но он тут же забыл об этом, увидев девять маленьких крестов, которые Грендон устанавливал на девяти холмиках свежей земли. Нэнси стояла и плакала. Оба посмотрели на Грегори, после чего Грендон продолжил свое занятие.
— Нэнси, Джозеф, мне очень жаль! — воскликнул Грегори. — Подумать только, что все они… но где же пастор? Где пастор, Джозеф? Почему вы хороните их без соответствующего обряда?
— Я говорила отцу, но он и слышать не хочет об этом, — всхлипнула Нэнси. Грендон добрался до последней могилы. Он взял грубый деревянный крест, поднял его над головой и воткнул в землю так, будто хотел пронзить сердце того, кто там лежал. После этого он выпрямился и сказал:
— Нам не нужен пастор. У меня нет времени на пастора. У меня полно работы.
— Но это же ваши дети, Джозеф! Что с вами?
— Теперь они часть фермы, чем всегда и были. — Он повернулся, закатал рукава рубашки на мускулистых руках и пошел к работникам в канаве.
Грегори обнял Нэнси и посмотрел на ее заплаканное лицо.
— Сколько же ты пережила за последние дни!
— Я думала, ты уехал в Глостер, Грег! Почему ты не приезжал? Я каждый день ждала тебя.
— Было очень сыро и дождливо.
— С тех пор как ты был здесь в последний раз, все время стояла прекрасная погода. Смотри, как все выросло!
— В Коттерсоле непрерывно шел дождь.
— Понятно! Вот почему так разлилась река и так много воды в канавах. А у нас здесь чуть-чуть покапало, и все.
— Нэнси, расскажи, как умерли бедные крошки?
— Если ты не возражаешь, я лучше промолчу.
— Почему твой отец не пригласил пастора Лэндона? Как он мог оказаться таким бессердечным?
— Потому что он не хотел, чтобы кто-то посторонний знал об этом. Понимаешь, я должна тебе сказать, это мама… Она совсем выжила из ума, совсем! Это случилось позавчера, когда она первый раз вышла на улицу через черный ход.
— Ты хочешь сказать, она…
— Ой, Грег, отпусти руку, мне больно! Она… она поднялась наверх, когда никто не видел, и… задушила всех младенцев по очереди, Грег, пуховой подушкой.
Он почувствовал, как кровь отлила от лица. Нэнси заботливо повела его за дом. Они вместе присели на брусья изгороди фруктового сада, Грегори молча переваривал услышанное.
— Как она чувствует себя сейчас, Нэнси?
— Молчит. Отец запер ее в комнате. Прошлой ночью она все время кричала. А сегодня с утра молчит.
Грегори изумленно огляделся. Все вокруг казалось ему чересчур пестрым, как будто было покрыто сыпью, — вероятно, кровь прилила к голове. Цветы с деревьев в саду почти облетели, и уже появились первые яблоки. Рядом под тяжестью огромных стручков гнулись бобовые стебли. Проследив за его взглядом, Нэнси опустила руку в карман передника и вытащила пучок ярко-красной редиски, каждая была размером с мандарин.
— Попробуй. Она свежая, вкусная, прямо с грядки.
Грегори равнодушно надкусил привлекательно выглядевший шарик, но тут же выплюнул. Снова этот отвратительный вкус!
— Она очень вкусная! — возразила Нэнси.
— Теперь уже не “довольно странная”, а “очень вкусная”? Нэнси, разве ты не видишь, что здесь происходит нечто странное, нечто ужасное. Мне очень жаль, но это действительно так. Ты и твой отец должны уехать отсюда немедленно.
— Уехать, Грег? Только потому, что тебе не нравится эта чудесная редиска? Как мы можем уехать отсюда? Куда? Здесь наш дом! Здесь умерли мой дедушка и прадед. Это наш дом. Мы не можем вот так взять и уехать, даже после того, что случилось. Пробуй другую редиску.
— Ради бога, Нэнси, у нее такой вкус, будто она предназначена для существ из другого мира, не имеющего ничего общего с нашим… О… — Он посмотрел на нее. — Возможно, так оно и есть. Нэнси, послушай меня…
Он осекся и спрыгнул с изгороди. К ним приближался Некланд, весь в грязи, рубаха нараспашку. В руках у него был старинный пистолет.
— Если ты подойдешь ближе, я буду стрелять, — сказал он. — Не волнуйся, он заряжен и выстрелит. Теперь слушай меня!
— Берт, убери эту штуку! — крикнула Нэнси и шагнула к нему, но Грегори заслонил ее.
— Не будь идиотом, Некланд. Убери пистолет!
— Я убью тебя, убью, клянусь, если ты будешь здесь ошиваться. — Его глаза горели, а выражение лица не оставляло сомнений, что он не шутит. — Поклянись, что немедленно уберешься отсюда на своей кляче и никогда не вернешься.
— Я сейчас отцу скажу, Берт, — предупредила Нэнси.
Пистолет дрогнул.
— Если вы сдвинетесь с места, Нэнси, предупреждаю, я выстрелю в ногу этому парню. Кроме того, вашего отца он больше не интересует, у него есть дела поважнее.
— Давай разберемся, что здесь происходит, — сказал Грегори.
— Послушай, Некланд, вы попали в беду. На ферме орудуют маленькие отвратительные чудовища. Ты их не видишь, потому что они невидимые…
Раздался выстрел. Пока он говорил, Нэнси попыталась убежать. Не колеблясь Некланд выстрелил ему в колено. Грегори почувствовал, как пуля задела штанину, и понял, что работник фермы промахнулся. Он в ярости бросился на Некланда и ударил его в грудь. Пошатнувшись, Некланд выронил пистолет и замахнулся кулаком. Грегори ударил его еще раз. Противник вцепился в него, и они начали неистово колотить друг друга. Грегори удалось вырваться, но Некланд снова напал на него, и они принялись бить друг друга по ребрам.
— Пусти, свинья! — крикнул Грегори. Он сделал Некланду подсечку, и оба повалились на траву. В этом месте, между домом и садом, когда-то соорудили нечто вроде дамбы от наводнений. Они катились вдоль нее прямо к каменной стене кухни. Некланду досталось худшее — он ударился головой об угол и какое-то время лежал без сознания. Открыв глаза, он увидел чьи-то ноги в нелепых чулках. Медленно перевел взгляд выше и обнаружил миссис Грендон, которая стояла в ярде от него и улыбалась.
Грегори медленно поднялся, испуганно глядя на нее.
— Вот ты где, Джеки, мой Джекалумс, — вымолвила она. Затем улыбнулась шире, отчего улыбка стала еще более неестественной.
— Я хотела поговорить с тобой. Ты ведь знаешь об этих странных существах?
— Я вас не понимаю, миссис Грендон.
— Не называй меня этим дурацким именем, сынок. Ты же все знаешь об этих маленьких серых существах?
— Ах, эти… Разве я говорил, что знаю?
— Другие непослушные дети, конечно, станут притворяться, что не знают, но ты-то знаешь, ведь так? Ты знаешь о маленьких серых существах.
На лбу у Грегори выступил пот. Она подошла ближе. Теперь она была совсем рядом и смотрела ему в глаза, но не прикасалась к нему, хотя могла дотронуться до него в любой момент. Краем глаза он видел, что Некланд зашевелился и пополз прочь от дома, но сейчас его мысли были заняты другим.
— Маленькие серые существа, — сказал он. — Вы спасли от них девятерых младенцев?
— Серые существа хотели их поцеловать, но я не могла этого допустить. Я умная. Я накрыла их хорошей пуховой подушкой и теперь не могу их найти! — Она начала смеяться, издавая жуткие горловые звуки.
— Они маленькие, серые и мокрые, да? — резко спросил Грегори. — У них большие ноги с перепонками, как у лягушек, но толстые и короткие, и острые клыки, как у змеи, так?
На лице миссис Грендон отразилось сомнение. Казалось, она что-то заметила. Она пристально смотрела в сторону.
— Вон идет одна из них, женщина, — сказала она.
Грегори оглянулся, но ничего не увидел. У него пересохло во рту.
— Сколько их, миссис Грендон?
Он заметил, как качнулась трава, пригнулась и почти сразу же выпрямилась. Грегори предостерегающе крикнул, стащил ботинок и, размахнувшись, запустил им в пустоту. Ботинок налетел на что-то невидимое. Почти сразу после этого Грегори ощутил сильный удар в бедро и упал на спину. Но страх заставил его сразу же вскочить на ноги, несмотря на боль.
Миссис Грендон менялась на глазах. Ее рот потерял очертания, словно сполз на одну сторону. Голова свесилась набок. Плечи опустились. Лицо залил яркий темно-красный румянец, но тут же исчез, миссис Грендон сдувалась, как воздушный шарик Грегори упал на колени и всхлипнул, закрыв лицо руками. Стало темно.
Должно быть, он ненадолго потерял сознание. Когда он пришел в себя, почти пустой мешок женской одежды все еще медленно оседал на землю.
— Джозеф! Джозеф! — закричал Грегори. Нэнси нигде не было. В панике он судорожно натянул ботинок и побежал вокруг дома к хлеву.
Некланд стоял между сараем и мельницей, потирая макушку. Плохо соображая, он решил, что Грегори преследует его, и бросился наутек.
— Некланд! — крикнул Грегори и кинулся к нему. Некланд побежал к мельнице, заскочил внутрь, попытался закрыть дверь и в панике полез наверх по деревянной лестнице. Грегори в отчаянии выкрикнул нечто невнятное и последовал за ним.
Погоня привела его на самый верх мельницы. Некланд, ничего не соображая, захлопнул ногой крышку люка. Грегори откинул ее и, тяжело дыша, выбрался наружу. Некланд испуганно пятился назад, пока не оказался на маленькой площадке над крыльями.
— Свалишься, идиот, — предупредил Грегори. — Послушай, Некланд, тебе незачем бояться меня. Я не хочу с тобой драться. У нас есть общий враг, с которым мы должны бороться. Смотри!
Он подошел к низкой дверце и уставился вниз на темную поверхность пруда. Некланд ухватился за балку, чтобы не упасть, но ничего не сказал.
— Посмотри на пруд, — сказал Грегори. — Вот где живут ауриганцы. Господи, Берт, смотри, вон один из них!
Настойчивость, с которой говорил Грегори, заставила Некланда посмотреть вниз, куда он показывал. Они увидели, как на темной воде появилась впадина, от нее пошла рябь. Примерно в середине пруда началось волнение. Образовался маленький водоворот и исчез, рябь начала успокаиваться.
— Вот оно, твое привидение, Берт, — прошептал Грегори. — Это, должно быть, то самое, которое расправилось с несчастной миссис Грендон. Теперь веришь?
— Я никогда не слышал о привидениях, которые живут под водой, — прошептал Некланд.
— Привидения никогда не приносят вред, а что могут сделать эти ужасные твари, мы только что видели. Давай, Берт, пожмем друг другу руки. Пойми, я ничего не имею против тебя. Ну, давай, старина! Я знаю, как ты относишься к Нэнси, но она сама должна сделать выбор.
Они обменялись рукопожатием и довольно глупо улыбнулись друг другу.
— Надо пойти и рассказать обо всем фермеру, — сказал Некланд. — Думаю, с Ларди вчера случилось то же самое.
— Ларди? Что с ней? Я ее сегодня не видел.
— То же, что случилось со свиньями. Я нашел ее в сарае. Осталась только шкура, и больше ничего. Никаких внутренностей! Как будто ее высосали.
Через двадцать минут по инициативе Грегори начался военный совет, как он сам его про себя называл. Все собрались в доме в общей комнате. К этому времени Нэнси уже несколько оправилась от потрясения, вызванного смертью матери, и сидела в кресле, накинув на плечи шаль. Ее отец стоял рядом, скрестив руки на груди и бросая на собравшихся нетерпеливые взгляды; Берт Некланд прислонился к двери. Не было только Грабби — ему велели продолжать чистить канаву.
— Я хочу еще раз убедить вас в том, что вы подвергаетесь очень серьезной опасности, — начал Грегори. — Может быть, вы сами не замечаете, но дело в том, что теперь скотина — это вы. Помните тот странный метеор, который упал с неба зимой, Джозеф? Помните ту вонючую росу, что выпала ранней весной? Эти события связаны друг с другом, как и со всем, что здесь происходит. Я уверен, что тот метеор — космический летательный аппарат и в нем находились живые существа — вовсе не враждебно настроенные к жизни на Земле, но просто равнодушные к ней. Именно эти существа — я называю их ауриганцами — разбрызгали на ферме росу. Это был стимулятор роста, что-то вроде удобрения, которое ускоряет рост растений и животных.
— Тем лучше для нас! — сказал Грендон.
— Вовсе нет. Да, все растет очень быстро, но при этом меняется вкус, так чтобы он был приятен этим существам. Вы видели, что из этого вышло. Вы не можете ничего продать. Люди не покупают ваши яйца, молоко или мясо — они отвратительны на вкус.
— Это все ерунда. Мы продадим все это в Норидже. Наши продукты сейчас лучше, чем когда-либо. Мы ведь едим их, верно?
— Да, Джозеф, вы их едите. Но любой, кто поест с вашего стола, обречен. Неужели вы не понимаете, что тоже получили дозу стимулятора, как свиньи и куры. Ваша ферма превратилась в суперферму, а все вы — в корм для ауриганцев.
В комнате воцарилась тишина, пока Нэнси не прошептала:
— Ты не можешь верить в такие страшные вещи.
— Полагаю, это невидимые существа все вам рассказали, — грубо сказал Грендон.
— Посудите сами. Вашу жену — я вынужден быть жестоким, Джозеф, — вашу жену съели, как собаку и свиней. То же самое будет с остальными. Ауриганцев даже нельзя назвать каннибалами. Они не такие, как мы. Им не важно, есть у нас душа или разум, так же как нам не важно, есть ли они у коров.
— Пусть только попробуют съесть меня, — процедил Некланд сквозь зубы.
— Как их остановить? Они невидимы и, думаю, могут жалить, как змеи. Они живут в воде и, скорее всего, около двух футов ростом. Как вы сможете защитить себя? — Он повернулся к фермеру. — Джозеф, опасность очень велика, и не только для нас Возможно, сначала они не причиняли нам вреда, пока не оценили нас, — иначе я бы утонул тогда в пруду. Теперь уже нет сомнений во враждебности их намерений. Я прошу вас, позвольте мне поехать в Хейхем и позвонить начальнику полиции Нориджа или, по крайней мере, обратиться в местную полицию, чтобы они помогли нам.
Фермер медленно покачал головой и ткнул в Грегори пальцем.
— Быстро же вы забыли, мой друг, о наших разговорах о грядущем веке социализма и о том, как будет ослабевать влияние государства. Стоило произойти мелким неприятностям, как вы уже хотите взывать о помощи к властям. Здесь нет ничего такого, с чем не могли бы справиться несколько злых собак, подобных моей старушке Кафф, и я, пожалуй, заведу парочку, а вы идиот, если считаете, что я пущу сюда представителей власти. Хорош социалист!
— Сейчас нет времени спорить об этом! — воскликнул Грегори. — Почему вы не разрешили Грабби участвовать в нашем разговоре? Будь вы социалистом, вы бы обращались с людьми как с равными. А вы вместо этого отправили его чистить канаву. Жаль, что он не слышит этот разговор.
Фермер угрожающе перегнулся через стол.
— Ах вот как? С каких пор вы распоряжаетесь на этой ферме? А что касается Грабби, то он может прийти и делать здесь все, что захочет, но лишь тогда, когда ферма будет принадлежать ему, так и зарубите себе на носу! Что вы о себе возомнили? — Он придвинулся к Грегори, бессознательно пытаясь заглушить страх гневом. — Напугать нас хотите, чтобы мы убрались отсюда? Грендонов на испуг не возьмешь, понятно? И скажу вам еще кое-что. Видите это ружье на стене? Оно заряжено. И если вы не уберетесь с фермы до полудня, оно уже не будет висеть на стене. Оно будет здесь, у меня в руках, и вы получите пулю в самое чувствительное место.
— Ты не сделаешь этого, отец, — воскликнула Нэнси. — Ты же знаешь, Грегори наш друг.
— Ради бога, Джозеф, — сказал Грегори, — вы сами можете посмотреть, где скрывается ваш враг. Берт, расскажи мистеру Грендону, что мы видели в пруду, давай же!
Некланд явно не хотел включаться в спор. Он почесал макушку, вытер лицо большим белым в красный горошек платком и пробормотал:
— Мы видели какую-то рябь на воде, а на самом деле я ничего не видел, Грегори. Я имею в виду, это мог быть просто ветер.
— Я вас предупредил, Грегори, — повторил фермер. — Или вы уберетесь с моей фермы до полудня вместе со своей кобылой, или я за последствия не отвечаю. — После этого он вышел на улицу, залитую бледным солнечным светом. Некланд пошел за ним.
Нэнси и Грегори стояли, глядя друг на друга. Он взял ее за руки, которые оказались холодными.
— Ты веришь мне, Нэнси?
— Значит, вот почему еда поначалу казалась нам невкусной, а потом снова как будто стала нормальной?
— Видимо, тогда вы еще не привыкли к яду. А теперь приспособились. Вас просто откармливают, Нэнси, так же как скотину, в этом я абсолютно уверен! Я боюсь за тебя, любовь моя, я так боюсь… Что нам делать? Поехали со мной в Коттерсол! У миссис Фенн есть еще одна маленькая комнатка наверху, и я уверен, она могла бы ее сдавать.
— Не говори глупости, Грег! Как я могу уехать? Что скажут люди? Нет, уходи, пусть отец остынет, и, если сможешь, приезжай завтра, думаю, до завтра он успокоится, — я собираюсь дождаться его сегодня вечером и поговорить с ним о тебе. Он просто сам не свой от горя и не понимает, что говорит.
— Хорошо, любимая. Но постарайся как можно реже выходить во двор. Насколько я заметил, ауриганцы до сих пор не проникали в дом, возможно, здесь относительно безопасно. Запри все двери и закрой ставни перед тем, как лечь спать. И пусть отец возьмет ружье.
Вечера становились все длиннее — приближалось лето. Брюс Фокс пришел домой до захода солнца. Он соскочил с велосипеда и увидел своего друга Грегори, который в нетерпении ждал его.
Они пошли в дом, и пока Фокс пил чай, Грегори рассказал ему, что случилось на ферме.
— Дело твое опасное, — сказал Фокс. — Сделаем так Завтра воскресенье. Я не пойду в церковь, а пойду с тобой. Тебе нужна помощь.
— Джозеф грозился стрелять, если я приведу посторонних. Ты можешь помочь мне проще, если подскажешь, где я могу купить молодую собаку, чтобы она охраняла Нэнси.
— Чепуха, я пойду с тобой. Я должен увидеть все своими глазами. А собаку купим — кузнец как раз хочет избавиться от лишних. У тебя есть план действий?
— План? Нет.
— У тебя должен быть план. Грендона не так легко напугать, да?
— Думаю, он уже достаточно напуган. Нэнси говорит, он боится. Ему просто не хватает сообразительности, чтобы придумать, что следует сделать, и потому он продолжает работать как одержимый.
— Знаю я этих фермеров. Ничему не верят, пока их не ткнешь носом. Поэтому нам нужно показать ему ауриганца.
— Здорово, Брюс! Как я раньше до этого не додумался?
— Мы заманим его в ловушку.
— Не забывай, что они невидимы. А ведь ей-богу, Брюс, ты прав! У меня идея! Если мы сумеем поймать одного, нам больше не о чем беспокоиться. Мы сможем заманить в ловушку всех, сколько бы их ни было, и тогда убьем этих тварей.
Фокс улыбнулся и поднес ко рту кусок вишневого торта.
— Договорились. И полагаю, что этих ауриганцев больше не стоит считать социалистами-утопистами?
Было бы неплохо, думал Грегори, хотя бы приблизительно представить, каковы эти неземные существа. Книга о змеях оказалась счастливой находкой, поскольку не только натолкнула его на мысль, каким образом ауриганцы могут так быстро поглощать свою жертву, “как бульон”, но и позволяла сделать некоторые предположения относительно их внешности. Чтобы уместиться в летательном аппарате, они должны быть невысокого роста, и, судя по всему, они земноводные. В результате складывался образ этого странного существа: чешуя, как у рыбы, большие ноги с перепонками, как у лягушки, маленькое бочкообразное туловище и крошечная головка с двумя большими клыками, торчащими изо рта. Не было сомнений в том, что под покровом невидимости скрывается уродливый карлик!
Вся эта картина рисовалась перед мысленным взором Грегори и Брюса Фокса, пока они готовили ловушку. К счастью, Грендон не воспрепятствовал их появлению на ферме; очевидно, Нэнси действительно поговорила с ним. К тому же утром он пережил еще одно потрясение: на его глазах от пяти кур остались лишь кожа и перья, в результате он был угрюм и ко всему безразличен. Сейчас он работал в поле, и ничто не мешало двум молодым людям претворять в жизнь их план, в то время как Нэнси наблюдала за ними из окна. С ней был пес-дворняга восьми месяцев, по имени Джип, которого привели Грегори и Брюс. Грендон купил двух свирепых собак у своего дальнего соседа. Они бегали на длинных цепях от кормушки для лошадей у пруда, вдоль западной стороны дома, до вязов и моста, который вел на западное поле. Большую часть времени они хрипло лаяли и вызывали беспокойство у других животных, которые все утро шумели на разные голоса.
По словам Нэнси, собаки доставили немало хлопот, поскольку отказывались есть то, что им предлагали. Но она надеялась, что они поедят, когда достаточно проголодаются.
Грендон прикрепил на ворота большую табличку с надписью, советовавшей держаться от фермы подальше. Молодые люди вооружились вилами, принесли мешки с мукой и разместили их на стратегической позиции во дворе напротив ворот. Грегори привел из хлева одного теленка, пройдя в опасной близости от зубов лающих собак, — оставалось надеяться, что к ауриганцам они отнесутся столь же враждебно, как к людям.
Когда он вел теленка через двор, появился Грабби.
— Лучше держись подальше отсюда, Грабби. Мы попробуем заманить в ловушку одно из привидений.
— Мистер, если я поймаю одно из них, я придушу его голыми руками.
— Лучше взять вилы. Эти привидения — опасные маленькие существа, так что к ним лучше не подходить.
— Я сильный, правда! Я бы удавил их!
Чтобы доказать это, Грабби закатал рваный рукав и продемонстрировал Грегори и Фоксу мощный бицепс. При этом он покачал большой тяжелой головой и высунул изо рта язык, видимо, изображая признаки удушья.
— Замечательно, — сказал Грегори. — Но послушай, Грабби, у нас есть идея получше. Мы собираемся прикончить это привидение вилами. Если хочешь к нам присоединиться, сходи и возьми еще одни в конюшне.
Грабби нерешительно посмотрел на них и почесал шею.
— Я бы лучше удавил. Мне всегда хотелось кого-нибудь удавить.
— Почему, Грабби?
Работник понизил голос.
— Я всегда хотел узнать, насколько это трудно. Я ведь сильный. Я был сильным, когда еще был мальчишкой, потому что душил… не людей, животных.
Отступив на шаг, Грегори сказал:
— На этот раз лучше возьми вилы, Грабби. — Он сам сходил в конюшню за вилами и вложил их в руку Грабби.
— Давайте продолжим, — сказал Фокс.
Все было готово. Фокс и Грабби засели в канаве по обе стороны ворот, держа “оружие” наготове. Грегори высыпал мешок муки перед воротами, в том месте, где неминуемо должен был оказаться каждый, кто попытается покинуть ферму. Затем он повел теленка к пруду.
Теленок тревожно замычал, и все животные словно отвечали ему. Цыплята и куры в панике носились по двору. Грегори почувствовал, что у него самого спина стала липкой от пота. Он хлопнул теленка по спине и направил в воду. Теленок стоял там с несчастным видом, пока его снова не вывели на берег, и Грегори медленно повел его через двор, мимо мельницы и амбара, мимо заброшенной клумбы миссис Грендон, к воротам, где их ждали Фокс и Грабби. Он не удержался и, хотя дал себе слово не делать этого, оглянулся и посмотрел на свинцовую поверхность пруда — не идет ли кто-нибудь за ними. Он подвел теленка к воротам и остановился. На муке не было никаких следов, кроме его собственных и теленка.
— Попробуй еще раз, — посоветовал Фокс. — Может, они спят.
Грегори проделал все сначала еще раз, потом еще и еще; каждый раз, подходя к воротам, он разравнивал муку. И каждый раз он видел Нэнси, жалобно смотревшую на них из окна. Каждый раз  ему все больше становилось не по себе.
Случившееся застало его врасплох. Он подвел теленка к воротам в пятый раз, когда к хору животных присоединился крик Фокса. Поверхность пруда была спокойной — видимо, ауриганец появился из какого-то укрытия, внезапно на муке появились отпечатки его ног.
Вскрикнув от волнения, Грегори отпустил веревку, на которой вел теленка и отскочил в сторону. Он схватил открытый мешок и выбросил содержимое в сторону приближающегося существа.
Облако муки окутало ауриганца. Появились смутные очертания. Вне себя от страха, Грегори завопил, ужаснувшись силуэту, возникшему в белом облаке. Особенно устрашающими были размеры: эта тварь, ничем не напоминавшая человека, была десяти, а может, и двенадцати футов ростом! С невероятной быстротой чудовище приближалось к Грегори, вытянув бесчисленное множество рук
На следующее утро доктор Краучхорн в своем неизменном цилиндре появился у постели Грегори, поблагодарил миссис Фенн, принесшую горячую воду, и перевязал рану на ноге молодого человека.
— Вы легко отделались, — сказал доктор. — Но послушайтесь моего совета, мистер Роллс, вам лучше не появляться на ферме Грендона. Это проклятое место, и если вы будете продолжать ездить туда, ничего хорошего из этого не выйдет.
Грегори кивнул. Он ничего не рассказал доктору, кроме того, что неожиданно появился Грендон и выстрелил ему в ногу; в общих чертах это соответствовало действительности.
— Когда мне можно будет встать, доктор?
— Молодой организм быстро поправляется, иначе гробовщики были бы богачами, а доктора нищими. Через несколько дней вы будете на ногах. Завтра я снова приду к вам, а пока лежите на спине и старайтесь не шевелить ногой.
— Полагаю, я могу написать письмо, доктор?
— Полагаю, можете, молодой человек.
Как только доктор Краучхорн ушел, Грегори взял перо и бумагу и написал несколько строчек Нэнси. Он написал, что очень любит ее и не может спокойно думать о том, что она до сих пор на ферме; что он не может приехать к ней из-за раненой ноги; и что ей нужно немедленно уехать, взяв только самое необходимое, и остановиться в “Страннике”, где есть свободная комната, которую он оплатит. Если она действительно любит его, то должна уехать прямо сегодня и сообщить ему, как устроилась в гостинице.
Грегори с удовольствием перечитал письмо дважды, подписался, добавил “целую” и вызвал миссис Фенн при помощи маленького колокольчика, который она дала ему специально для этого.
Грегори сказал ей, что письмо очень срочное, предложил поручить доставку Томми, подмастерью пекаря, когда тот выполнит утреннюю работу, и дал шиллинг за труды. Миссис Фенн была не в восторге от предложения Грегори, но ему удалось убедить ее хотя бы поговорить с Томми; она вышла из комнаты, сжимая в руке письмо и шиллинг.
А Грегори сразу же принялся за письмо мистеру Г.Дж.Уэллсу. С тех пор как он писал ему в последний раз, прошло несколько дней, поэтому вступление получилось довольно длинным; наконец он дошел до событий предыдущего дня.
“Увидев ауриганца, я так перепугался, — писал Грегори, — что стоял на месте, неспособный пошевелиться, пока оседало облако муки. Как мне описать Вам — человеку, вероятно, более всех на Британских островах интересующемуся этим, — внешность чудовища, вернее, его смутные очертания? Мои впечатления, конечно, мимолетны и отрывочны, но главное — на Земле не существует ничего, что хотя бы отдаленно напоминало это неземное существо!
Больше всего оно похоже на гуся, но его шея такая же толстая, как и туловище; собственно, почти все его тело является туловищем, или шеей — на ваш вкус. А шею венчает не голова, а кошмарное скопление разнообразных конечностей — пучок извивающихся волос, отростков и щупалец, будто из пруда вылезла помесь осьминога, креветки, морской звезды и медузы. В это трудно поверить? Могу только поклясться Вам, что, когда это чудовище, вдвое выше моего роста, бросилось на меня, его облик показался мне непередаваемо ужасным для человеческого восприятия, — а ведь я не видел самого существа, только прилипшую к нему муку!
Это отвратительное зрелище могло бы стать последним в моей жизни, если бы не бедняга Грабби, простой работник с фермы, о котором я ранее уже упоминал.
Когда я высыпал муку, Грабби дико заорал, бросил вилы и прыгнул на существо, которое уже повернулось ко мне. Это нарушило наш план, в соответствии с которым мы с Брюсом Фоксом должны были заколоть тварь вилами. Вместо этого Грабби схватил его за “шею” и начал сдавливать со всей силой своих могучих мускулов. Это было жуткое состязание, страшная битва!
Сообразив, что происходит, Брюс Фокс бросился вперед, выставив перед собой вилы. Его воинственный крик вывел меня из оцепенения. Я схватил вилы Грабби и тоже кинулся на чудовище. У этого существа хватило бы рук для всех нас! Оно размахивало ими, и у меня нет сомнений в том, что на некоторых конечностях были ядовитые зубы, так как на конце одного из щупальцев я увидел раскрытую пасть, похожую на пасть змеи. Надо ли говорить о грозившей нам опасности — особенно если учесть, что мука облепила не все существо и вокруг нас рассекали воздух по-прежнему невидимые щупальца!
Нас спасло только то, что ауриганец оказался трусливым. Я увидел, как Брюс нанес ему мощный удар, и мгновение спустя сам вонзил вилы в ногу твари. Этого оказалось достаточно. Грабби упал на землю. Существо стало с удивительной скоростью отступать к пруду. Мы бросились за ним. Вся живность фермы провожала нас криками.
Когда существо погрузилось в воду, мы оба швырнули ему вслед вилы, но оно быстро нырнуло и скрылось в глубине, оставив за собой лишь рябь на воде и тонкую пленку муки.
Мы некоторое время стояли, глядя на воду, а потом, не сговариваясь, побежали назад, к Грабби. Он был мертв. Работник лежал на спине, а его лицо исказилось до неузнаваемости. Ауриганец, должно быть, укусил Грабби ядовитыми зубами, когда тот напал на него. Кожа Грабби была туго натянута и странно блестела. Она была темно-красного цвета. Это было жалкое подобие человеческой формы. Все его внутренности под воздействием яда ауриганца разжижились. Он напоминал огромный, в рост человека, гнилой баклажан.
На шее и там, где прежде было лицо, остались ранки от укусов, и из них сочилась жидкость, так что тело Грабби медленно сморщивалось, оседая на истоптанное смертное ложе из муки и пыли. Вероятно, вид головы легендарной Медузы Горгоны, превращавшей людей в камень, был не хуже этого, поскольку мы не могли пошевелиться. К жизни нас вернул выстрел фермера Грендона из ружья.
Он уже как-то грозился застрелить меня. Теперь же, увидев, что мы уничтожаем его запасы муки и, похоже, собираемся увести теленка, решил привести свою угрозу в исполнение. Нам оставалось только спасаться бегством. Объяснить что-либо Грендону было невозможно. Из дома выбежала Нэнси, пытаясь остановить отца, но ему на помощь пришел Некланд, намеревавшийся спустить с цепи собак…
Мы с Брюсом уехали на моей Дейзи. Я не снимал с нее седла. Быстро выведя ее из конюшни, я подсадил Брюса и собирался сесть сам, но тут снова раздался выстрел, и я почувствовал жгучую боль в ноге. Брюс втащил меня в седло, и мы уехали; я был почти без сознания.
Теперь я лежу в постели и дня через два смогу ходить. К счастью, кость не задета.
Итак, Вы видите, что на ферме лежит проклятье. Когда-то я думал, что она может стать новым Эдемом и давать пищу богов людям, подобным богам. Вместо этого — увы! — первая встреча человечества с существами из иного мира оказалась гибельной, и Эдем стал полем битвы в войне миров. Неужели отныне будущее может представляться нам только в мрачном свете?
Прежде чем закончить свое длинное повествование, мне следует ответить на вопрос, который вы мне задали в последнем письме, и задать, в свою очередь, вопрос Вам — более личного характера, нежели Ваш.
Итак, Вы спрашиваете, являются ли ауриганцы полностью невидимыми, ведь — позвольте я процитирую Ваше письмо — “любое изменение коэффициента преломления хрусталика сделает зрение невозможным, но если его не изменить, то сами глаза останутся видимыми — как стекловидные сферы. Для возможности зрения также должен остаться видимым пурпур за сетчаткой и непрозрачная роговица. Как же в таком случае видят ауриганцы?”. Судя по всему, они обходятся вообще без зрения в нашем понимании и потому полностью невидимы. Как именно они “видят”, я не знаю, но что бы они для этого ни использовали, оно вполне их устраивает. Как они общаются, я тоже не знаю — наше существо не издало ни единого звука, когда я пронзил вилами его ногу! Хотя очевидно, что они делают это вполне успешно. Возможно, сначала они пытались общаться и с нами с помощью какого-то таинственного органа чувств, которым мы не обладаем, но, не получив ответа, сочли нас столь же неразумными, как и наши животные. Если это так, то это воистину трагедия!
Теперь что касается моего личного вопроса. Я знаю, сэр, что по мере того как Вы становитесь все более знаменитым, у вас остается все меньше свободного времени, но чувствую, что события, происходящие здесь, в отдаленном уголке Восточной Англии, имеют огромное значение для будущего всего мира. Не могли бы Вы найти время и приехать к нам? Вы могли бы с комфортом устроиться в одной из наших двух гостиниц, а добраться до Кот-терсола проще всего поездом, хотя это и может показаться утомительным; от станции Хейхем сюда ходит омнибус, всего восемь миль. Вы сможете сами увидеть ферму Грендона и, если удастся, одно из этих инопланетных существ. Я чувствую, что Вы столь же заинтересованы, как и озабочены известиями, которые получаете от Вашего покорного слуги, и клянусь, я ничего не преувеличиваю. Надеюсь, что Вы приедете!
Если же Вам требуются для этого дополнительные аргументы, подумайте, как я буду рад Вашему приезду.
Ваш искренний почитатель
Грегори Роллс”.
Еще раз перечитав длинное письмо и вычеркнув несколько лишних эпитетов, Грегори снова лег. Хотя он и был временно выведен из строя, он чувствовал себя так, словно продолжает бороться.
Однако вечером поступили тревожные новости. Томми, подмастерье пекаря, уже почти дошел до фермы Грендона, но потом вспомнил жуткие слухи об этом месте, ходившие по городку, и остановился в раздумьях, стоит ли идти дальше. С фермы доносился неестественно громкий хор голосов многих животных, сопровождаемый ударами молотка, и когда Томми подкрался поближе и увидел самого фермера, с мрачным видом сооружающего во дворе нечто похожее на виселицу, он окончательно потерял голову и бросился назад той же дорогой, так и не передав письмо Нэнси.
После этого Грегори зашел проведать Брюс Фокс, и он попытался уговорить друга взять письмо. Но Фокс отказался, сославшись на то, что у него назначена важная встреча. Они немного побеседовали, в основном вспоминая кошмары вчерашнего дня, после чего Фокс ушел.
Грегори лежал в постели, беспокоясь о Нэнси, пока миссис Фенн не принесла ему ужин. По крайней мере, теперь он понял, почему ауриганцы не проникают в дом: для этого они слишком велики. Нэнси в безопасности, пока находится в помещении, — настолько, насколько вообще можно быть в безопасности в этом проклятом месте.
Этим вечером он заснул рано. Под утро ему приснился кошмар. Он очутился в странном городе с красивыми современными зданиями, где жители носят сверкающие одежды. На одной из площадей росло дерево. Грегори в своем сне находился в особых отношениях с этим деревом: он кормил его. Его задачей было толкать к дереву проходивших мимо людей. Это было слюнное дерево. По его коре стекали потоки слюны из красных губ, растущих на ветвях вместо листьев. Питаясь людьми, оно достигло огромных размеров. Несколько капель слюны попало на Грегори. Но он не растворился, вместо этого стало растворяться все, к чему он прикасался. Он обнял девушку, которую любил, и когда их губы слились в поцелуе, с ее лица стала сползать кожа.
Рыдая от отчаяния, он проснулся и принялся искать в темноте кольцо газового рожка.
На следующее утро доктор Краучхорн сказал, что ему придется полежать еще дня три, чтобы рана на ноге как следует зажила. Грегори очень расстроился. Он вспоминал жуткий сон и думал о том, с каким пренебрежением отнесся к Нэнси, девушке, которую любил. Адресованное ей письмо все еще лежало возле кровати. Когда миссис Фенн принесла обед, он решил, что непременно должен увидеть Нэнси. Забыв о еде, Грегори выбрался из постели и начал медленно одеваться.
Боль в ноге ощущалась сильнее, чем он ожидал, но Грегори заставил себя спуститься вниз и без особых проблем доковылял до конюшни. Дейзи, казалось, была рада видеть его. Он погладил ее по носу и прижался щекой к голове, довольный, что они снова вместе.
— Возможно, подружка, сегодня мы едем туда в последний раз, — сказал Грегори.
Оседлать лошадку было несложно. А вот сесть в седло оказалось серьезной проблемой. Наконец по знакомой и пустынной дороге они отправились к владениям ауриганцев. Рана ныла все сильнее. Пришлось несколько раз останавливаться, чтобы пульсирующая боль в ноге успокоилась. Грегори почувствовал, что рана снова стала кровоточить.
Подъехав к ферме, он увидел то, что подмастерье пекаря принял за виселицу. Посреди двора стоял столб; на его верху был закреплен фонарь, который должен был освещать двор ночью.
Изменилось и кое-что еще. За кормушкой для лошадей был построен деревянный забор, отгораживающий пруд от фермы. В одном месте он был проломан и доски растоптаны в щепки, словно здесь прошло какое-то чудовище.
Возле ворот на цепи сидела свирепая собака, распугивая кур своим лаем. Грегори не решился войти. Пока он думал, как разрешить неожиданно возникшую проблему, дверь дома приоткрылась, и из-за нее выглянула Нэнси. Он позвал ее и помахал рукой.
Нэнси с опаской пробежала через двор и, оттащив собаку, дала ему пройти. Грегори поцеловал Нэнси в щеку. Убедившись, что девушка цела и невредима, он успокоился.
— Где твой отец?
— Милый, твоя нога, твоя несчастная нога! Рана все еще кровоточит!
— Не обращай внимания на мою ногу. Где отец?
— Скорее всего, на лугу.
— Хорошо! Мне нужно с ним поговорить. Нэнси, я хочу, чтобы ты вернулась в дом и собрала вещи. Я заберу тебя с собой.
— Я не могу бросить отца!
— Ты должна уехать. Именно об этом я и собираюсь ему сказать.
Хромая, Грегори пошел через двор. Нэнси испуганно крикнула ему вслед:
— Он теперь все время носит с собой ружье, будь осторожен!
Пока он шел вдоль стены дома, его преследовали две собаки, задыхаясь от усилий дотянуться до него и клацая зубами почти возле самых его ног. Около маленькой хижины Грабби он заметил Некланда, пилящего дрова; фермера с ним не было. По наитию Грегори отправился в свинарник.
Здесь было темно. В царящем полумраке Грегори увидел фермера. Заметив его, Грендон бросил ведро и с угрожающим видом шагнул навстречу.
— Опять ты здесь? Чего тебе надо? Ты что, не видел табличку на воротах? Я не желаю тебя больше видеть, парень. Я знаю, что ты не замышляешь ничего дурного, и не желаю тебе вреда, но убью тебя, понимаешь, убью, если ты появишься здесь еще раз. У меня и без тебя забот хватает. Проваливай!
Грегори не сдвинулся с места.
— Мистер Грендон, вы, похоже, тоже потеряли рассудок, как и ваша жена перед смертью. Вы понимаете, что в любую минуту вас может постичь участь Грабби? Вы представляете себе, кто живет в вашем пруду?
— Я не дурак Допустим, эти твари жрут все подряд и людей в том числе. Допустим, это теперь их ферма. Однако им все равно нужен кто-то, кто будет заниматься хозяйством. Так что, думаю, они не намерены вредить мне. Пока они видят, что я работаю, меня не тронут.
— Вас же просто откармливают, неужели вы не понимаете? Несмотря на то, что работаете почти без отдыха, за последний месяц вы прибавили в весе фунтов пятнадцать. Это вас не пугает?
На мгновение выражение лица фермера изменилось. Он затравленно огляделся.
— Я и не говорил, что не боюсь. Я всего лишь делаю то, что должен делать. Наша жизнь не принадлежит нам. А теперь уходи отсюда.
Грегори машинально проследил за взглядом Грендона. Впервые он увидел, каких размеров достигли свиньи. Широкие черные спины возвышались над загородками. Свиньи были ростом с молодых бычков.
— Это ферма смерти, — прошептал Грегори.
— Смерть все равно заберет всех нас: и свиней, и коров, и людей.
— Ладно, мистер Грендон, можете думать, как хотите. Я ваших мыслей не разделяю и не желаю, чтобы от вашего безумия страдали ваши близкие. Мистер Грендон, сэр, я прошу руки вашей дочери.
Первые три дня, проведенные вне дома, Нэнси Грендон лежала в снятой для нее комнате в “Страннике”; ее жизнь висела на волоске. Можно было подумать, что любая обычная еда стала для нее ядом. Но постепенно под наблюдением доктора Краучхорна — возможно, потому, что она боялась того гнева, который доктор обрушит на нее, если она не будет выздоравливать, — силы начали возвращаться к девушке.
— Сегодня ты выглядишь намного лучше! — сказал Грегори, поглаживая ее руку. — И скоро снова будешь совсем здорова, как только твой организм очиститься от этой отравы с фермы.
— Грег, милый, обещай мне, что больше не поедешь на ферму. Теперь тебе нечего там делать, ведь я же здесь.
Грегори опустил глаза и сказал:
— В таком случае, тебе незачем требовать от меня обещаний, правда?
— Я просто хочу быть уверена, что никто из нас больше не поедет туда. Надеюсь, отец чувствует себя прекрасно. А у меня такое чувство, словно я пробудилась от кошмарного сна! И мне бы очень не хотелось потерять тебя! Только представь, что будет, если эти ауриганцы придут за нами сюда, в Коттерсол.
— Знаешь, я много раз спрашивал себя, почему они не покидают ферму. Ведь поскольку они могут запросто расправиться с любым человеком, они могли бы нападать на всех подряд или вызвать подкрепление и попытаться завоевать нас. А пока их, кажется, вполне устраивает этот маленький клочок земли.
Она улыбнулась.
— Может, я и не такая умная, как ты, но мне кажется, я знаю разгадку: им просто не хочется ехать куда-то еще. Я думаю, их всего двое и они приехали на Землю в отпуск на своей космической машине, точно так же как мы могли бы съездить на пару дней в Грейт-Ярмут, проводя медовый месяц. Может, у них тоже медовый месяц.
— Медовый месяц! Как такое могло прийти тебе в голову!
— Ну, значит, просто отдыхают. Это отец придумал. Он говорит, что их только двое и Земля для них — тихий, спокойный уголок. А когда люди отдыхают, они любят хорошо поесть, верно?
Грегори в ужасе уставился на Нэнси.
— Это ужасно! Ты пытаешься мне объяснить, какие они хорошие?
— Вовсе нет, глупый! Но думаю, они считают себя хорошими.
— Ладно, пусть так, хотя я предпочитаю считать их злобными.
— Тогда тем более нужно держаться от них подальше.
Но мысли об ауриганцах не оставляли Грегори.
Он получил еще одно письмо от доктора Хадсон-Уорда, добродушное и ободряющее, однако отвечать не стал. Грегори чувствовал, что пока не в состоянии покинуть эти места, хотя необходимость в работе, учитывая его планы супружества, становилась все более насущной; скромных средств, которые присылал ему отец, на двоих в любом случае не хватит. Однако он не мог заставить себя думать о подобных проблемах. Его мысли были заняты ожиданием другого письма и ужасами фермы. А ночью ему снова приснилось слюнное дерево.
Лишь вечером он набрался смелости и рассказал об этом Фоксу и Нэнси. Они сидели у камина в задней части “Странника” в обтянутых красным бархатом креслах. Нэнси чувствовала себя хорошо и днем даже выходила погулять.
— Люди хотели отдаться слюнному дереву, — говорил Грегори. — И, хотя я этого не видел, у меня было такое чувство, что на самом деле они не умирали, а превращались в иных существ, вовсе не похожих на людей. И на этот раз я понял, что дерево сделано из металла и становится все выше и выше — внутри него видны какие-то механизмы и поршни, а из ветвей идет пар.
Фокс издал мрачный смешок.
— Именно таким я представляю себе будущее — когда даже деревья будут расти с помощью машин. Эта ферма свела тебя с ума, Грег! Послушай, завтра моя сестра едет в Норидж на дядиной двуколке. Почему бы вам вдвоем не поехать с ней? Она хочет купить украшения к своему свадебному платью, так что вас, Нэнси, это тоже могло бы заинтересовать. Можете пожить несколько дней у дяди. Честное слово, я вам немедленно сообщу, если начнется вторжение ауриганцев в Коттерсол, вы ничего не пропустите.
Нэнси схватила Грегори за руку.
— Грег, давай так и сделаем? Я очень давно не была в Норидже, а это чудесный городок!
— Похоже, неплохая мысль, — задумчиво произнес Грегори.
Фокс и Нэнси продолжали настаивать, и Грегори был вынужден уступить. Как только представился подходящий момент, он попрощался, поцеловал Нэнси, пожелал ей спокойной ночи и поспешил в дом пекаря. Он твердо знал одно: если ему придется уехать, даже ненадолго, до отъезда он должен увидеть, что происходит на ферме.
Ферма, которую он увидел в лучах заходящего солнца, являла собой необычное зрелище. Вокруг были беспорядочно выстроены массивные деревянные заграждения высотой в девять футов, наспех вымазанные креозотом, — очевидно, с целью уберечь от посторонних взглядов то, что творится во дворе; заграждения были установлены вдоль границ фермы, среди фруктовых деревьев, в зарослях папоротника и даже зачем-то посреди болота. Тяжелые удары молотка, в промежутках между которыми было слышно мычание и визг животных, говорили о том, что сооружаются все новые заграждения.
При искусственном освещении облик фермы казался неземным. К одинокому столбу посреди двора, который Грегори уже видел, добавилось еще пять: один у ворот, один у пруда, один за домом, один у электростанции и еще один около свинарника. Их мертвенный ярко-желтый свет придавал ферме небывалый вид, который открывается только в вечном полумраке египетской гробницы.
Грегори не был настолько глуп, чтобы попытаться войти через ворота. Он привязал Дейзи к нижним ветвям колючего кустарника, вымахавшего с дерево, и, обойдя ферму, проник во владения Грендона со стороны южного луга. Бесшумно приближаясь к дому, он обратил внимание, насколько растительность на ферме отличается от той, что была за ее пределами. Постоянный шелест зарослей гигантской кукурузы в темноте нагонял страх. Фрукты поспевали прямо на глазах, на клубничных грядках ягоды были размером с грушу, лоснились гигантские кабачки, деревья в саду трещали под тяжестью яблок величиной с футбольный мяч; одно яблоко с глухим звуком упало на землю. Повсюду ощущалось какое-то движение и шум; Грегори остановился и прислушался.
Поднимался ветер. Со скрипом, напоминающим крик чайки, начали вращаться крылья старой мельницы. В мастерской слышался гул работающего парового двигателя. Громко лаяли собаки, лай сопровождал беспокойный гул голосов животных. Грегори вспомнил слюнное дерево; как в том сне, ему показалось, что сельское хозяйство превратилось в промышленность и новый бог Науки поглощает все создаваемое Природой. Под корой окружавших его деревьев ощущалась темная, неведомая сила.
Заставив себя идти дальше, он осторожно пересек границу света и тени и приблизился к двери в задней части дома. В окне кухни горел огонек. Пока Грегори нерешительно стоял на пороге, раздался звон разбитого стекла.
Грегори осторожно пробрался мимо окна и заглянул в дверной проем. Из гостиной доносился голос Грендона с немного странными интонациями, как будто тот разговаривал сам с собой:
— Лежи здесь! Отныне ты мне не нужен. Мне ниспослано испытание сил. Господи, спаси меня, дай мне выдержать это испытание! До сих пор Ты лишал мою землю плодородия — позволь же мне теперь собрать урожай! Неисповедимы пути Твои. Но эта ферма — моя жизнь. Да будут они прокляты, да будут прокляты все! Все они — мои недруги. — Он бормотал что-то еще, словно был пьян. Как зачарованный, Грегори пересек кухню и остановился на пороге гостиной. Заглянув в приоткрытую дверь, он увидел фермера, стоящего в полумраке посреди комнаты.
На камине стояла свеча, ее мерцающее пламя отражалось в стеклянных ящиках с чучелами животных. Видимо, электричество в доме было отключено, чтобы хватало мощности для наружного освещения.
Грендон стоял к Грегори спиной. Свеча освещала небритую щеку фермера; казалось, он еще больше сгорбился под тяжестью непосильной ноши, которую сам на себя взвалил, и, глядя на него, Грегори восхитился независимостью этого человека и неимоверной силой, скрывавшейся за его простотой. Продолжая бормотать себе под нос, Грендон вышел через переднюю дверь, оставив ее широко распахнутой, повернул за угол дома и скрылся из виду, а возобновившийся лай собак заглушил его голос.
Однако поднявшийся шум не помешал Грегори услышать раздавшийся совсем рядом стон. В полутьме он увидел лежащего под столом человека. Человек повернулся на бок, давя битое стекло, и приглушенно вскрикнул. Даже не видя его лица, Грегори понял, что это Некланд. Он склонился над ним и, отшвырнув в сторону чучело рыбы, приподнял его голову.
— Не убивайте меня, хозяин! Я просто хотел уйти отсюда, только уйти!
— Берт? Это я, Грег. Берт, что с тобой?
На спине парня под разорванной рубашкой было множество порезов от битого стекла. Большая ссадина на плече на глазах приобретала синий оттенок
Вытерев лицо и немного успокоившись, Некланд сказал:
— Грегори? Я думал, ты в Коттерсоле. Почему ты здесь? Он убьет тебя!
— Что с тобой случилось, Берт? Ты можешь встать?
Некланд уже пришел в себя. Он схватил Грегори за руку и умоляюще прошептал: “Ради бога, тише, иначе он услышит нас, вернется и разделается со мной! Он совсем свихнулся, говорит, что эти твари здесь на отдыхе! Чуть голову мне не снес своей палкой! Хорошо, что череп у меня крепкий!”.
— Из-за чего вы поссорились?
— Скажу тебе прямо, я хотел смыться с этой фермы. Эти твари в пруду сожрут меня, высосут, как Грабби, если я здесь останусь. Так что я решил сбежать, пока Джо Грендон был занят делами, и пришел сюда собрать пожитки. Это проклятое место, это рассадник зла, его нужно уничтожить! В аду не может быть хуже, чем здесь!
Говоря это, он с помощью Грегори встал на ноги и со стоном начал взбираться по лестнице.
— Берт, — сказал Грегори, — если мы вдвоем набросимся на Грендона и скрутим его, то сможем запихнуть его в телегу и уехать все вместе.
Некланд повернулся и, потирая плечо, уставился на него, хотя в темноте его лица не было видно.
— Вот ты и попробуй! — буркнул он и, спотыкаясь, продолжил взбираться наверх.
Грегори остался внизу, глядя в окно. Он приехал на ферму, не имея конкретного плана, но теперь у него возникла идея — попытаться увезти Грендона с фермы. Он чувствовал, что должен сделать это, хотя относился к Грендону уже не так хорошо, как прежде, но он не мог оставить человека, даже если тот был не в своем уме, наедине с жуткими пришельцами. Можно попросить помощи на ближайшей ферме, Дерхэм Коттедж, если удастся каким-то образом повлиять на Грендона, чтобы тот не встретил прибывших выстрелами.
Здание мастерской сложено из кирпича, и прочная дверь запирается снаружи. Единственное окно, к тому же зарешеченное, расположено под потолком. Если заманить туда Грендона и поехать за помощью…
Не без опасений Грегори подошел к открытой двери и выглянул наружу. Он с беспокойством осматривал землю в поисках следов, более зловещих, чем следы фермера; но никаких признаков ауриганцев не было. Затем вышел во двор.
Не успел он сделать двух шагов, как послышался женский крик. От этого крика Грегори похолодел — перед его мысленным взором возникла обезумевшая миссис Грендон. Но потом он узнал этот голос, выкрикнувший несколько слов, — Нэнси. Крик еще не стих, а он уже со всех ног мчался вдоль темной стены дома.
Только чуть позже, когда он услышал громкое хрюканье свиней — казалось, каждая свинья громко и возбужденно доказывает что-то кому-то неизвестному, — Грегори понял, что бежит в свинарник мимо гигантских заграждений, на которые сверху лился мерзкий желтый свет фонарей.
Шум в свинарнике оглушил его. Свиньи отчаянно били копытами по стенам своих загонов. Фонарь под потолком качнулся, и в его свете Грегори увидел, сколь невероятные перемены произошли со времени его последнего визита. Свиньи выросли до чудовищных размеров, их огромные уши с глухим треском ударялись о щеки. Косматые спины возвышались над загородками.
Грендон стоял у дальнего входа, держа на руках тело дочери, которая была без сознания. У его ног валялся мешок с кормом для свиней. Приоткрыв одну из загородок, он попытался пробраться между стеной и свиньей, которая в холке доставала ему почти до плеча. Фермер повернулся и уставился на Грегори; мертвенная бледность его лица была ужаснее гримасы ярости.
Здесь находился кто-то еще. Загородка рядом с Грегори внезапно распахнулась. Две свиньи, застрявшие в узком загоне, дико завизжали, явно ощущая присутствие безжалостного голодного существа, и начали вслепую отбиваться ногами. Страх охватил всех животных, но борьба была бесполезна. Здесь был ауриганец; избежать самой Смерти с ее незатупляющейся косой и неизменным оскалом было гораздо легче, чем этой невидимой ядовитой твари. Спина одной из свиней внезапно покраснела, и почти тотчас же ее громадная туша начала оседать; мгновение спустя все было кончено.
Этого тошнотворного зрелища Грегори уже не видел. Он бежал к фермеру, который продолжал протискиваться мимо свиньи. Теперь было ясно, что он собирается делать. Фермер зашел в крайний загон и бросил свою дочь в металлическую кормушку. Свиньи, чавкая, сразу же повернулись к новому корму. Освободив руки, Грендон повернулся к стене, где висело ружье.
Шум и рев в свинарнике стали невыносимыми. Свинья, соседку которой так быстро съели, вырвалась из загона и оказалась в центральном проходе. К счастью, какое-то мгновение она стояла неподвижно, ошеломленная внезапной свободой, иначе Грегори был бы растоптан. Свинарник затрясся, когда другие свиньи стали прилагать усилия, чтобы последовать ее примеру. Крошился кирпич, прогибались ворота загонов. Грегори отскочил в сторону, увидев, как освободилась еще одна свинья; мгновение спустя весь проход был заполнен чудовищными тушами, пробивающими себе путь к свободе.
Грегори уже почти добрался до Грендона, но между ними оказалось стадо свиней. На ногу Грендона опустилось копыто. Он со стоном наклонился вперед и тут же был сбит с ног. Грегори едва успел укрыться в ближайшем загоне, и свиньи пронеслись мимо.
Нэнси отчаянно пыталась выбраться из кормушки, а в это время двое животных, которым она была предназначена, прокладывали себе дорогу на волю. Действуя почти бессознательно, Грегори подскочил, поднял ее к балке над головой, за которую она ухватилась, быстро сам забрался на балку и немыслимым усилием втащил Нэнси наверх.
Опасность, однако, еще не миновала. В грохоте и пыли было видно, что гигантские животные прочно застряли в обоих выходах. Посередине разгорелась самая настоящая битва, свиньи сражались за то, чтобы выбраться на волю; они буквально раздирали друг друга на части. Казалось, свинарник вот-вот рухнет.
— Я последовала за тобой, Грег, — простонала Нэнси. — Но отец… он, кажется, даже не узнал меня.
Хорошо хотя бы то, подумал Грегори, что она не видела, как погиб ее отец. Невольно глянув вниз, он увидел, что ружье, до которого Грендон так и не добрался, все еще висит на стене. Если проползти по поперечной балке, до него можно дотянуться. Приказав Нэнси сидеть на месте, он, извиваясь, пополз по балке, всего лишь в паре футов над спинами свиней. Ружье было хоть какой-то защитой: хотя ауриганец мало походил на человека, вряд ли он устоит против свинца.
Когда оружие оказалось у него в руках, Грегори внезапно испытал безудержное желание убить одного из невидимых чудовищ. В этот миг он вспомнил, какие надежды когда-то питал в отношении них: это могут быть высокоразвитые существа, думал он раньше, носители высшего разума и могущества, граждане совершенного общества, чьими действиями руководят высокие моральные принципы. Он полагал, что лишь такая цивилизация может обладать божественным даром путешествий в межпланетном пространстве. Но в реальности, очевидно, все обстояло противоположным образом: видимо, достичь столь высокого уровня могли лишь существа, достаточно жестокие для того, чтобы пренебречь гуманными соображениями. Стоило ему подумать об этом, как перед глазами возникла мрачная картина Вселенной, где народы, живущие в справедливости и любви, навсегда привязаны к своим жалким планеткам, в то время как по просторам космоса бродят убийцы, путешествующие ради того, чтобы удовлетворять свою жестокость и ненасытные аппетиты.
Грегори пополз обратно к Нэнси. Внизу продолжалось кровавое побоище.
Нэнси молча указала ему рукой. В дальнем конце свинарника, где животные выломали дверь и теперь рвались наружу, одна свинья вдруг упала на бок, покраснела и бесформенным мешком опустилась на землю. Другую, пробегавшую там же, постигла та же участь.
Действовал ли ауриганец в гневе? Причинили ли ему свиньи в своем слепом буйстве какой-то вред? Грегори поднял ружье и прицелился: в воздухе был заметен мутный столб; ауриганец был достаточно забрызган грязью и кровью, чтобы его можно было разглядеть. Грегори выстрелил.
Отдача чуть не сбросила его с балки. Он зажмурился, ошеломленный грохотом, и с трудом осознал, что Нэнси крикнула ему:
— Великолепно! Ты попал!
Он открыл глаза и вгляделся в облако дыма и пыли. Силуэт ауриганца шатался. Затем упал. Пришелец рухнул прямо на бесформенные останки растерзанных свиней, и по полу разлилась зловонная жидкость. Потом ауриганец поднялся, проковылял к выломанной двери и исчез.
С минуту они сидели, глядя друг на друга, их лица выражали одновременно радость и смятение. Свиней в помещении больше не было, если не считать одного раненого животного. Грегори спрыгнул вниз и помог спуститься Нэнси. Они обошли стороной отвратительные останки и выбрались на свежий воздух.
Впереди, за садом и выше него, в окнах дома показались странные отблески.
— Пожар! Грег, наш дом горит! Скорее, мы должны забрать все, что можно! Вещи отца…
Грегори с силой притянул девушку к себе и крикнул ей прямо в лицо:
— Это сделал Берт Некланд! Он сказал мне, что это место нужно уничтожить, и он это сделал!
— Идем, быстрее…
— Нет, нет, Нэнси, пусть дом горит! Послушай! Где-то здесь бродит раненый ауриганец. Мы его не убили. Если эти твари придут в ярость, они могут убить нас — не забывай, он не один! Если мы хотим жить, нельзя идти туда. Здесь на лугу Дейзи, она отвезет нас домой.
— Грег, дорогой, но ведь это мой дом! — в отчаянии закричала Нэнси.
Над крышей взметнулись языки пламени. Окно кухни разлетелось на мелкие осколки. Грегори бежал с Нэнси прочь, дико крича:
— У меня теперь твой дом! Твой дом у меня!
Нэнси больше не сопротивлялась; они нырнули в высокую густую траву.
Добежав до дороги, где их ждала лошадь, они остановились, чтобы перевести дух, и оглянулись.
Весь дом был охвачен огнем. Его уже ничто не могло спасти. Искры попали на мельницу, одно из крыльев вспыхнуло. Кроме пламени, картину пожара освещал бледный свет электрических ламп на столбах. Мелькнул силуэт гигантского животного, торопящегося к пруду. Внезапно что-то вспыхнуло, как молния, и все электрические лампы погасли. Одно из животных повалило столб; упав в пруд, он замкнул всю систему.
— Надо спешить, — сказал Грегори и помог Нэнси забраться в седло. Когда он усаживался позади нее, послышался нарастающий рев. Пруд окутало облако пара, над которым возник космический корабль; он поднимался все выше и выше, вселяя необъяснимый страх. Корабль взмыл в спокойное ночное небо и тут же скрылся из виду; осталась лишь сверкающая точка, потом и она исчезла в недостижимой дали.
Грегори в отчаянии смотрел вслед кораблю, но тот уже покинул призрачные границы земной атмосферы. Потрясенный до глубины души, он вслух выкрикнул возникшую у него страшную мысль:
— Может быть, они просто отдыхали здесь! Может быть, они хорошо провели время и расскажут об этом своим друзьям у себя на планете! Может быть, в будущем Земля станет местом отдыха для миллионов ауриганцев!
Когда они подъехали к окраине Коттерсола, часы на башне пробили полночь.
— Сначала пойдем в гостиницу, — сказал Грегори. — Я не хочу беспокоить миссис Фенн в столь поздний час. Но, надеюсь, хозяин гостиницы накормит нас ужином и даст горячей воды, чтобы промыть твои раны.
— Со мной все в порядке, милый, но мне будет приятно, если ты будешь рядом.
— Предупреждаю, с сегодняшнего дня я всегда буду рядом!
Дверь гостиницы была заперта, но внутри горел свет, и несколько секунд спустя на пороге появился хозяин, спеша сообщить постояльцам последние новости.
— Джентльмен из третьего номера хотел бы поговорить с вами завтра утром, — сказал он Грегори. — Очень приятный господин. Приехал на омнибусе всего час назад, прямо с вечернего поезда.
На лице Грегори проступила гримаса отвращения.
— Это наверняка мой отец.
— О нет, сэр. Его фамилия Уилле или Уэллс — я не разобрал подпись.
— Уэллс! Мистер Уэллс! Значит, он приехал! — Грегори возбужденно схватил Нэнси за руки. — Нэнси, это один из величайших людей Англии! Наша история его наверняка заинтересует! Я должен поговорить с ним немедленно!
Нежно поцеловав Нэнси в щеку, Грегори побежал наверх по лестнице и постучал в дверь третьего номера.
1965 

© Перевод О.Колесникова, 2002.

Андрей Саломатов
Кузнечик

Посвящается А.Пронину  
Пуля ему пробивает плечо, но тем вечером 
Стопора возвращается во “Вздохи” на гнедой 
лошади хозяина, тем вечером его кровь пачкает 
тигровый мех, и той ночью он спит с розовокожей женщиной. 

I

Середина ноября — уже не осень, но еще и не зима — время тяжелых депрессий у слабонервных и томительного ожидания перемен, даже у тех, кому нечего желать. В это время где угодно можно услышать фразу: “Да уж скорей бы снег…”. Позади октябрьские праздники, до Нового года далеко, а так хочется, чтобы что-нибудь произошло. Ну хотя бы дом, что напротив, провалился сквозь землю. Можно было бы подойти к краю огромной дыры и посмотреть: остался кто-нибудь в живых или нет.
Анабеев щелчком выкинул сигарету, для прочистки горла кашлянул в кулак и, сдвинув брови, позвонил в дверь. Люся открыла не сразу. Выглядела она, как всегда, неряшливо: вчерашний, а может, и позавчерашний пучок колтуном криво лежал на темени, засаленный до блеска халат был слишком коротким, и из-под него серой бахромой свисали застиранные кружавчики ветхой комбинации. Вид ее можно было бы назвать жалким, если бы не расхлябанная, блатная поза. Люся смотрела на Анабеева вызывающе, и тот настроился на решительный лад.
— Можно? — не глядя хозяйке в глаза, буркнул Анабеев. Не ответив, Люся тряхнула головой и прошла в свою комнату. Анабеев последовал за ней.
Закрыв за собой дверь, Анабеев осмотрелся. Последний раз он был здесь восемь месяцев назад. Тогда комната выглядела совсем иначе. Вместо расхлябанной детской кроватки в углу стояла этажерка с пустыми бутылками внизу и самой дешевой косметикой наверху. Протертый до грязной ваты диван был задвинут в противоположный по диагонали угол и, видно, только сегодня накрыт чистым тканевым одеялом. Вместо привычного трактирного бардака на комоде, на оранжевой клеенке стопкой лежали белые пеленки, в другой стопке — подгузники, рядом — спринцовка и две бутылочки с сосками.
Другим был и запах. Сложному букету, состоящему из ароматов всевозможных человеческих пороков, пришел на смену привычный дух жилья, где все подчинено распорядку дня новорожденного младенца.
Неготовый к подобной метаморфозе, Анабеев растерянно заулыбался. Слова, которые он придумывал весь день, моментально вылетели из головы. После утреннего звонка Люси, после этого возмутительного вторжения в его семейную жизнь Анабеев долго упражнялся на службе в красноречии. Благо, должность техника несуществующего отдела позволяла ему заниматься на работе чем угодно, вплоть до сочинительства романов.
Чтобы иметь более полное представление о результатах своих упражнений, Анабеев проделывал их в туалете перед зеркалом. Сколько справедливых упреков и железобетонных аргументов было выдвинуто им в свое оправдание. Что там шлюха и пропойца Люська? Ими можно было бы задавить даже непорочно оплодотворенную пресвятую деву Марию. Но декорация сменилась, и это обстоятельство перепутало Анабееву все карты. Он набычился, сложил руки на груди и произнес совершенно бессмысленную фразу:
— Живешь, значит?
— Живу, — насмешливо ответила Люся, — твоего ребенка вон ращу. Иди посмотри, папа-аша.
Последнее слово было сказано с подчеркнутым пренебрежением, но Анабеев не только не обиделся, но и смутился, чего с ним не случалось уже лет десять.
Нетвердо, будто боясь оступиться, Анабеев пересек комнату и подошел к детской кроватке. На дне ее, по пояс завернутый в цветастую байковую пеленку, лежал месячный младенец. Он неумело, бесцельно хватал руками воздух, блуждал невидящими глазами и причмокивал. Каждый глаз его вращался отдельно от другого, ни на чем не задерживаясь. Иногда зрачки расползались в противоположные стороны, да так, что видны были одни белки, и было что-то необъяснимо жуткое в этой неестественной автономии такого точного прибора, как глаза.
— С чего ты взяла, что он мой? — неожиданно разозлившись, спросил Анабеев.
— Знаю, — так же насмешливо ответила Люся. Она внимательно наблюдала за выражением лица Анабеева и с удовольствием отметила на нем растерянность и тревогу. И лишь промелькнувшая неприязнь к младенцу несколько разбавила ее радость.
— Да к тебе все ходили, — зло проговорил Анабеев. — Мой! Поищи дурака!..
Распаляясь, Анабеев изъяснялся все развязнее, и Люсина реакция вполне соответствовала его интонации. Она сжала губы, подбоченилась и, когда Анабеев закончил обвинительную речь, процедила:
— Я на алименты подавать не буду. Или плати, как договоримся, или все расскажу твоей жене. Вот ей подарочек-то будет. Пять лет-то вы прожили, нет?
Сжимая и разжимая пальцы в кулак, Анабеев шагнул к Люсе, и та с криком “Попробуй только!” отскочила к стене. Анабеев скрипел зубами, угрожающе поводил мощными плечами, демонстрируя свое физическое превосходство, но неожиданно чертыхнулся и быстро пошел к двери. А Люся вернулась к детской кроватке
— Будешь болтать лишнее — убью, — очень убедительно пообещал на прощанье Анабеев. Если бы он хоть чуть сфальшивил в этой прощальной фразе, Люся, вероятно, ответила бы ему подобной же любезностью. Но Анабеев действительно выглядел рассвирепевшим. Даже перед десятью зеркалами он не смог бы заставить себя изобразить на лице более отталкивающее выражение ненависти.
Анабеев выскочил из комнаты и, пока возился с замком, услышал надрывные вопли Люси.
— Ну, чего вытаращился? Вон, твой папаша сбежал. Беги, догоняй!
Матерясь, Анабеев захлопнул наконец за собой дверь и начал быстро спускаться вниз по ступенькам.
— Вот падла! — возмущался он. — Ну сука! Ну придумала!
Погода была под стать душевному настрою Анабеева. Дул сильный леденящий ветер. Даже не дождь — водяная пыль неслась чуть не параллельно земле, до боли иссекая лицо и шею. Пройдя метров десять, Анабеев попытался прикурить на ветру, но спички шипели и гасли, так и не успев разгореться. Тогда Анабеев зашел в подъезд соседнего дома, вытер мокрое лицо рукавом пальто и торопливо закурил. Между затяжками он награждал Люсю всеми известными ему грязными прозвищами, но легче от этого не становилось. Наоборот. Воображение рисовало ему картины одну другой неприятнее. Анабеев по-своему любил семью — жену и трехгодовалого сына. За пять лет супружества он привык к размеренной семейной жизни и уже не представлял себя в роли холостяка. Его пугала сама по себе вероятность перемен, поскольку Анабеев никогда не любил неожиданных скачков и поворотов в жизни. Малейшим изменениям в заведенном распорядке он предпочел бы более суровый режим, например, второй срок воинской службы. С деньгами же было еще сложнее. Анабееву не только жалко было ежемесячно отдавать четверть зарплаты, его поразил сам факт: какой-то шлюхе Люське ни за что, ни про что своими руками отдать кровно заработанные… Да лучше публично подтереться ими и прослыть гусаром!
За минуту высосав отсыревшую сигарету, Анабеев поднял воротник пальто и вышел на улицу. Редкие прохожие, окуклившись в своих тяжелых намокших одеждах, спешили по делам. Владельцы зонтов, с трудом преодолевая напор ветра, напоминали фанатичных последователей Сизифа. Перебежав улицу, Анабеев пошел дворами и уже через пять минут оказался у своего дома.
Войдя в подъезд, Анабеев достал из кармана ключи, взбежал на второй этаж и обнаружил свою дверь распахнутой. В квартире он разделся и громко сказал:
— А что это дверь открыта?
Не дождавшись ответа, Анабеев разулся, прошел по коридору и остановился у раскрытой двери в комнату. Вначале у Анабеева подкосились ноги. Затем он отшатнулся назад, но, пытаясь сохранить равновесие, подался вперед и с выпученными глазами ввалился в комнату. В нос ему ударил резкий запах мясобойни и привокзальной уборной. Анабеев наступил в густую, еще дымящуюся кровь и от страха шарахнулся в сторону. Его вырвало, и боль судорогой прошла от желудка в пах, но в голове немного прояснилось. Прямо перед ним лежало изуродованное тело жены. Середина ее лица была вбита в черепную коробку, а шея сломана, словно у куклы. В метре от нее в темной маслянистой луже лежал скомканный какой-то чудовищной силой сын.
Анабеев закрыл лицо руками и захрипел. Его сильно трясло, ноги в одно мгновение ослабли, а внутри у Анабеева образовалась холодная пустота, как будто его выпотрошили и хорошенько изнутри промыли ключевой водой.
Раздирая себе рот руками, Анабеев совершенно не чувствовал боли. Он пятился в дальний угол комнаты, и хотя в мозгу, вспухнув до огромных размеров, ворочалась мысль: “На у-ли-цу, бежать!” — взглядом искал, куда забиться.
Вначале из коридора донеслись легкие, частые шлепки, а затем в дверном проеме на уровне колен появилось маленькое сморщенное личико. Увидев знакомый блуждающий взгляд и причмокивающие губы, Анабеев остолбенел. Ему сделалось невыносимо жутко от того, что этот недочеловечек крепко держался на своих жиденьких, водянистых ножках.
Малыш сделал два шага вперед и остановился. Движенья его рук и ног напоминали работу манипуляторов, а сам он — безобразную игрушку, скопированную с грудного младенца.
Неожиданно присев, малыш резко выпрямился и, как кузнечик, выстрелил ножками вперед. Ничего не соображая, в полуобмороке Анабеев нелепо загреб под себя ногами и завалился на бок. Сразу вслед за этим позади него раздался звон разбитого стекла и визгливое треньканье сервиза.
Машинально подставив руку, Анабеев угодил в загустевшую лужу крови. Затем он по инерции проскочил в коридор, и в этот же момент раздался треск раздираемых досок Во все стороны полетели щепки, и Анабеев, привалившись спиной к стене, увидел, что маленькая человеческая ножка, пробив дверь, застряла в рваной дыре. Только тут Анабеева прорвало Вскочив на ноги, он по-животному завизжал и бросился вон из квартиры.
Анабеев не помнил, как добежал до милиции. Чуть не оторвав ручку, он рванул на себя дверь, вкатился в помещение и, то падая, то поднимаясь, с дикими криками пробежал в конец коридора. На шум тут же появились два милиционера. Они кинулись было к наглецу-дебоширу, но Анабеев уже повернулся к ним лицом, и блюстители порядка в смятении остановились. Много они видели пьяниц, случалось иметь дело и с изуродованными трупами, и все же лицо странного посетителя поразило милиционеров своим чудовищным рисунком и бледностью.

II

Было уже далеко за полдень, когда Анабеев проснулся. Он повернул голову к источнику света и за зарешеченным окном увидел опушенное первым снегом дерево. Анабеев долго рассматривал сложный узор из переплетенных ветвей. Затем контуры веток начали терять четкость, изображение размылось, и Анабеев почувствовал, как по щеке и носу на подушку потекли слезы. Ему не было ни больно, ни одиноко, ни даже тоскливо. Его не интересовало, где он находится, почему на окне решетка из толстых прутьев и отчего он плачет. Постель была достаточно мягкой, снаружи сюда не доносилось ни единого звука, а белизна потолка, стен и свежевыпавшего снега подействовала на Анабеева умиротворяюще. Он чувствовал внутри себя какую-то космическую пустоту, и именно с этим ощущением к нему пришло беспокойство. Прислушиваясь к своему состоянию, Анабеев принялся анализировать его и тем самым разбудил память. Ему почему-то вспомнилось детство: жаркое лето на даче, заросший осокой берег озера, душный запах трав и стрекот.
— Кузнечики, — прошептал Анабеев, и слово это привело его в такой трепет, что он приподнялся на локтях и с испугом осмотрел комнату. — Кузнечик, — еще раз сказал Анабеев. Он чувствовал, что за этим безобидным словом кроется какой-то страшный смысл, но попытка докопаться до истинной причины своего беспокойства ничего не дала. Анабеев лишь разнервничался, вскочил с постели и босой подошел к окну.
За окном не было ничего ни страшного, ни интересного: раскидистая старая липа, за деревом — невысокий забор, за забором — раскисшая дорога. По дороге куда-то спешил пожилой человек с авоськой, а вскоре его перегнал автобус. Через сотню метров машина остановилась, и Анабеев перевел взгляд на окна автобуса. Сквозь черные стекла почти ничего нельзя было разглядеть, но неожиданно что-то привлекло внимание Анабеева. Он быстро вытер влажные глаза, прижался лбом к стеклу и от желания разгадать наконец тайну своего страха, заскреб пальцами по подоконнику.
— Кузнечик, — снова произнес Анабеев и даже не разглядел, а скорее догадался, что было там, в автобусе: ребенок, обыкновенный ребенок в шубке или пальто, в шапке и калошах.
Отпрыгнув от окна, Анабеев прижался спиной к холодной стене и затравленно осмотрелся. Память еще не вернула ему подробности того страшного вечера, но чувство смертельной опасности, исходившее от ребенка, заполнило все его существо. Он уже знал, что маленькое зеленое насекомое имеет какое-то отношение к тому вечеру. Понял, что к этому причастен младенец, но вот свести воедино кузнечика и ребенка никак не мог.
Щелчок дверного замка заставил Анабеева испуганно вздрогнуть. Входная дверь открылась, и в палату вошли два человека в больничной униформе. У одного халат был накинут поверх милицейской формы, а под мышкой зажата кожаная папка.
— Что с вами? — увидев Анабеева у стены, мягко спросил круглолицый доктор со стетоскопом на груди. Не дождавшись ответа, он как-то по-особому подплыл к больному и, улыбаясь, проворковал: — Ну что? Приснилось что-нибудь? Стоите босиком, на холодном полу. Давайте, давайте в постель.
— Я не стою, — замотал головой Анабеев. — Мне ничего не приснилось. Вернее, приснилось. Кузнечик приснился. Кузнечик… а вон там, в автобусе — ребенок. Это не приснилось. Я видел. Я сам только что видел, — горячо заговорил Анабеев.
— Ну-ну-ну, — попытался успокоить его врач. — Давайте-ка ложитесь в постель, а то простудитесь. Ложитесь и расскажите, как вы себя чувствуете, что вас беспокоит. Давайте, давайте. — Доктор подтолкнул Анабеева к койке, и тот послушно забрался под одеяло.
Неожиданно у Анабеева появилось непреодолимое желание выговориться. Все равно о чем, лишь бы говорить, лишь бы его внимательно слушали и не оставляли одного в этой странной палате с зарешеченным окном.
— Вы знаете, доктор, — скороговоркой начал Анабеев, — мне снилось, да-да, снилось что-то очень страшное. Какой-то кузнечик… — Анабеев заметил, как врач пальцами сделал милиционеру какой-то знак, и, сбившись, замолчал. Он с тревогой посмотрел на посетителя в милицейской форме, затем на врача и спросил: — Где я, доктор?
— Не беспокойтесь, с вами все в порядке, — уклончиво ответил врач. — Вы маленько приболели. Бывает. — Улыбчивый доктор присел на краешек кровати и с фальшивым интересом спросил: — Так что там с кузнечиком-то?
— Кузнечик! — охотно подхватил Анабеев. — Это ребенок… — Он наморщил лоб, помолчал немного и удивленно добавил: — Он прыгал… маленький такой, с руками и… — Внезапно Анабеев все вспомнил, а вспомнив, мертвенно побледнел и начал ловить ртом воздух. Лицо его перекосилось от страха и боли. Он попытался вскочить с постели, но врач с милиционером удержали его, и больной разрыдался.
Когда Анабеев наконец немного успокоился, он обнаружил, что чувствует себя гораздо лучше, будто вместе со слезами из него вышла наружу та самая муть, которая мешала ему ощущать себя Анабеевым. В голове прояснилось, к нему вернулась способность связно мыслить и говорить. И только на сердце тяжелым камнем остался лежать пережитый ужас.
— Ну вот и хорошо, — ласково сказал врач. — Вот и ладненько. Сейчас вы поспите, а завтра, если захотите, мы переведем вас в общую палату.
— Я не хочу спать, выспался, — мрачно ответил Анабеев. Он взглянул на милиционера и добавил: — Я все вспомнил. Если хотите, могу рассказать. Только вы не поверите… — Анабеев перешел на шепот, а милиционер, не скрывая интереса, быстро уселся у него в ногах и приготовился слушать.
— Там действительно был кузнечик. Вернее, не кузнечик — ребенок, новорожденный младенец. Это он… он… убил!.. — Анабеев закрыл лицо руками и надрывно проревел: — Ведьма! Это Люська подослала этого гада! Ведьменка! Ведьма!
Врач поднял руку, в комнату тут же вошла медсестра со шприцом в руке. С помощью милиционера и врача она сделала больному укол, и сразу тупое, сонное безразличие навалилось на него, словно Анабеева вначале слегка придушили, а потом завалили тяжелыми ватными матрасами. Он еще попробовал шевельнуть рукой, хотел было что-то сказать, но это требовало необыкновенных усилий, и Анабеев закрыл глаза.
Очнулся Анабеев поздним вечером. Под потолком тускло светила маломощная лампочка. Возможно, оттого, что на ней не было ни плафона, ни абажура, комната казалась пустой и убогой.
Открыв глаза, Анабеев припомнил и врача, и милиционера, и то, как он рыдал. Вспомнил он и Люсю, и неприятный разговор с ней, и младенца, завернутого по пояс в теплую пеленку. В голове у него каруселью завертелись последние слова Люси, услышанные им у двери: “Беги, догоняй!”. Перебрав в памяти каждую мелочь, Анабеев припомнил и что-то мелькнувшее впереди, вроде собаки, когда он, покурив, вышел из подъезда.
Внезапно Анабеева осенило: “Ведь если бы я не зашел в подъезд, он меня убил бы по дороге домой”.
От всех этих мыслей у Анабеева заныло сердце. Ему вдруг стало смертельно жаль себя и свою поставленную на голову жизнь. Всего за один вечер он потерял все, что имел: жену, сына, покой, а главное — уверенность в том, что на свете нет такой силы, от которой нельзя было бы укрыться в собственном доме. Анабеев вдруг понял, что как-то нечаянно слетел с протоптанной дорожки такой приятной обыденной жизни и тут же заблудился в дремучем лесу. Понял, что его представления о жизни безжалостно перечеркнуты и отныне жить ему придется со страхом в сердце. Именно это и было самым ужасным, потому что Анабееву всю его сознательную жизнь внушали, будто все подчиняется одним и тем же незыблемым законам, что он находится под защитой государства и собственных кулаков и никакое, даже самое мелкое, преступление против его личности не останется безнаказанным.
За окном монотонно завывал ветер, и ветви дерева изредка постукивали о решетку. Внезапно Анабеев уловил в этих беспорядочных звуках что-то целенаправленное, и почти сразу раздался металлический скрежет и звон разбитого стекла. Даже не глядя на окно, Анабеев понял, что произошло. Каждым волоском своим он почувствовал близость смерти, но именно это обстоятельство и помогло ему. Анабеев напрягся, соскочил с постели и встал лицом к окну. Вид младенца, разрывающего руками толстую металлическую решетку, был настолько страшен, что Анабеев невольно попятился к двери. Сердце у него даже не колотилось, оно замерло, притаилось, боясь неосторожным движением посеять панику и тем самым обречь Анабеева на гибель. И все же нервы у него не выдержали. Ощутив спиной дерево, Анабеев со всей силы забарабанил по двери кулаками и закричал.
Как карандаши, сыпались вниз металлические прутья. Разделавшись с решеткой, малыш выдавил ручонками стекло и шагнул на подоконник. На пол полетели мелкие окровавленные осколки, и в тот момент, когда Анабеев закричал, младенец спрыгнул вниз. Очутившись на полу, он присел, приподнял окровавленные ручки и, как кузнечик, прыгнул. Анабеев успел даже разглядеть его бессмысленное, неживое выражение лица, провалившийся маленький ротик с оттопыренной нижней губой и нескладное длинное тельце с вспухшим животом и куриными ребрами.
Анабеев резко отскочил в сторону. Как и в первый раз, он услышал треск дерева, а обернувшись, увидел застрявшего в двери ребенка. Тот неумело и медленно помогал себе руками, раздирая толстые доски, как картон.
Не раздумывая ни секунды, Анабеев, как был, в белом больничном белье, кинулся в развороченное окно. Пролетев два этажа, он неудачно приземлился на левый бок и, не почувствовав боли, вскочил и побежал к забору. Сзади послышался негромкий лягушачий шлепок, но Анабеев уже перемахнул через забор и выскочил на дорогу. Впереди, метрах в двухстах он увидел жилую пятиэтажку, но тут Анабеев вдруг со всей ясностью понял, что добежать до укрытия не успеет, но даже если бы и успел, дом этот ему не защита.

III

Машина едва успела затормозить. Она проехала несколько метров юзом и встала. Водитель со свирепым лицом опустил стекло, чтобы выговорить идиоту в исподнем, но Анабеев рванул на себя дверцу, как кошка прыгнул на заднее сиденье и хрипло заорал:
— Гони! Скорее! Гони, если хочешь жить!
Таксист знал это печальное заведение, мимо которого проходила дорога, а потому догадывался, что за клиент вскочил к нему в машину, и сильно перепугался. Прямо над ним нависал сумасшедший с перекошенным, ободранным лицом. Кроме того, истошный вопль Анабеева оглушил водителя, и тот, моментально включив скорость, нажал на акселератор. Машина рванулась с места, повиляла по снежной кашице и понеслась вперед.
— Ты видел?! — прокричал Анабеев на ухо таксисту. — Видел?! Еще бы немного, и нам каюк! Он перелез через забор. Видел?!
Жалея о том, что не сбежал сразу, водитель непонимающе помотал головой и промычал что-то невразумительное. Опасаясь удара, он втянул голову в плечи, затем обернулся, посмотрел на безумного пассажира и, стараясь не злить его, заискивающе спросил:
— Куда тебе?
— Гони, шеф! — со зверским лицом проговорил Анабеев. В облике его появилось что-то удалое, чертовски наплевательское. Глаза горели шальным огнем, а руки словно бы держали невидимые поводья, которые он то ослаблял, то на поворотах натягивал. Затем Анабеев размахнулся и стеганул воображаемым кнутом, влепив водителю звонкую затрещину. Ему вдруг захотелось пробить потолок, выбраться на крышу и гнать со свистом и гиканьем плененный автомобиль по захламленным пустырям и заброшенным стройкам. — Гони-и, шеф, если жить хочешь! — хохоча, закричал Анабеев. — Он прыгает, как кузнечик! Ногой врежет, так башка и отлетит!..
Отдуваясь и постанывая от страха, таксист оттянул кроличью шапку подальше на затылок и прибавил газу.
— На Таганку, на Таганку давай, — вдруг осенило Анабеева. — К ведьме этой. Пусть он меня там поищет, у своей мамочки. — Прильнув к заднему стеклу, Анабеев забормотал что-то о смерти, а водитель резко крутанул руль, затормозил у входа в милицию и быстро выскочил из машины. — Куда, дурак? — закричал Анабеев. — На кладбище захотелось?
Но водитель уже не слышал его. Сорвав с головы шапку, он нырнул в подъезд и захлопнул за собой дверь.
Анабеев ловко перелез на место сбежавшего водителя, но в замке зажигания не оказалось ключа. Чертыхаясь, Анабеев выбрался из машины и, сообразив, что милиция ничем не сможет ему помочь, бросился в темный двор.
Только сейчас, на бегу, Анабеев почувствовал сильную боль в левом боку и холод. Голые ступни обжигал едва выпавший снежок На теле не было такого места, куда не проникал бы ледяной пронизывающий ветер. Белое больничное белье полоскалось на Анабееве, прилипало то к спине, то к животу, и от этого ему становилось еще холоднее. Все больше и больше припадая на левую ногу, Анабеев вдруг подумал, что бежать ему некуда. Микрорайон представлял собой относительно ровную местность, припорошенную снежком. Кое-где между блочными высотными домами торчали чудом уцелевшие одинокие деревья, которые только подчеркивали бесприютную пустынность пространства между домами.
От безысходности Анабееву вдруг захотелось закричать, позвать на помощь людей, попросить у них спрятать его, но микрорайон спал, и лишь в нескольких окошках едва теплился свет оранжевых ночников.
Анабееву снова стало страшно до слез. Превозмогая боль в боку, скуля и подпрыгивая, он побежал вдоль дома, обогнул его и заскочил в подъезд. Здесь он немного отдышался, затем осторожно выглянул на улицу и, убедившись, что его никто не видел, заковылял к лифту.
Поднявшись на последний этаж, Анабеев полез дальше, на чердак. Там, у машинного отделения лифта, он наконец остановился и задумался, что делать дальше.
Анабеев совершенно окоченел, зубы его так лязгали, что в этот момент он не смог бы выговорить даже “мама”. В боку у него пульсировала почти невыносимая боль, но голова была свежей. “Как же он нашел меня в больнице? — с отчаянием подумал Анабеев. — Значит, он отыщет меня и здесь. Ну что я ему сделал?!” Внезапно Анабеева осенило, и он с ужасом проговорил:
— Сын! Он мой сын!
Почувствовав непреодолимую слабость, Анабеев медленно сполз на цементный пол. Мысль о том, что это маленькое чудовище — его сын, почему-то сразу успокоила Анабеева. Сказывалась сильная усталость, навалившаяся сразу, как только он расслабился. Сейчас Анабееву хотелось только одного — согреться и уснуть.
Перебравшись поближе к отопительной батарее, он прижался к ней спиной и закрыл глаза. В памяти тут же возник образ “кузнечика”, но Анабееву не сделалось страшно. Наоборот, он попытался представить это нелепое, жестокое существо во всех подробностях, разобраться, какая злая сила питает его тщедушное тельце.
Засыпая, Анабеев слышал, как кабина лифта пошла вниз, а потом обратно наверх. Затем на последнем этаже из лифта кто-то вышел, и Анабеев услышал осторожные шаги, которые моментально привели его в чувство. Замерев от страха, он напрягся и, превозмогая боль в боку, встал на четвереньки. Этот кто-то крадучись поднимался к нему на чердак.
Не дожидаясь гостя, Анабеев прополз в квадратное чердачное отверстие, с трудом поднялся на ноги и добрался до следующей дверцы. Затем он пролез в нее и очутился в соседнем подъезде, но преследователь был уже рядом. Анабеев слышал, как тот споткнулся, шепотом проклял кромешную темноту и быстро побежал дальше.
Прыгая через три ступеньки, Анабеев бросился вниз по лестнице, почти не соображая, куда и зачем бежит. Он делал это инстинктивно, поскольку его в одночасье взбесившаяся судьба решила, что отныне он, Анабеев, должен бежать и бежать ото всех, не ведая, где его ждет остановка, которая, возможно, будет последней.
Выскочив из подъезда, Анабеев увидел милицейскую машину и рядом — двух милиционеров. Не раздумывая, он бросился в противоположную сторону и услышал, как у него за спиной взревел двигатель, завизжали шины и кто-то закричал:
— Он здесь, здесь!
Неожиданно прямо перед Анабеевым появился еще один милиционер. Малорослый, щуплый сержант широко раскинул руки и, как борец, двинулся на беглеца. Не сбавляя скорости, Анабеев понесся прямо на милиционера, и тот, очевидно, испугавшись страшного вида безумного здоровяка, отскочил в сторону.
Никогда в жизни Анабееву не приходилось так быстро бегать. Похожий на привидение, он летел вперед через газоны и клумбы, через дворы и подворотни, перепрыгивал через низкие и перелетал через высокие заборы. Ему самому казалось, что он едва касается ногами земли, и было что-то упоительное в этом сумасшедшем животном беге. Анабеев совершенно перестал ощущать свое тело. Оно само несло его, рассчитывая длину шага или прыжка, и делало это с такой безукоризненной точностью, что Анабеев, как бы наблюдая за собой со стороны, не переставал восхищаться собственным телом.
Плохо стало, когда Анабеев остановился, а остановившись, увидел впереди микроавтобус с большим красным крестом. Сердце у Анабеева, словно испуганная белка, скакало между желудком и горлом, обожженные ледяным воздухом легкие рычали, ноги подкашивались, а перед глазами плавали огромные разноцветные колеса.
За несколько метров до автомобиля Анабеев хрипло вскрикнул, начал заваливаться набок, но повис на услужливо подставленных руках и сразу провалился в беспамятство.
Очнулся Анабеев в машине. От плавного покачивания его сильно тошнило, а слабость была такой, что он не мог ни повернуть голову, ни пошевелить рукой. Носилки, на которых он лежал, были снабжены специальными ремнями, и вскоре Анабеев понял, что намертво пристегнут и укрыт шерстяным одеялом. Рядом с ним сидел человек в белом халате, курил и изредка покашливал.
— Его поймали? — шепотом спросил Анабеев, почему-то уверенный, что проспал сутки, а может, и больше. Но его никто не услышал — и тогда он повторил вопрос, но уже громче: — Его поймали?
— Кого? — спросил сонный санитар.
— Кузнечика, — ответил Анабеев.
— Поймали, — милостиво сообщил санитар. — И кузнечика, и паука, и Муху-Цокотуху. Все в порядке, можешь спать спокойно.
— Да нет, — раздраженно перебил его Анабеев. — Не кузнечика. Это я так его зову. Ребенка того, с окровавленными руками. Поймали?
— И ребенка поймали, — зевая, ответил санитар. — Жить будет, можешь не беспокоиться.
— А как его поймали? — заподозрив неладное, спросил Анабеев.
— Да на удочку, — спокойно ответил санитар. — На живца. Заглотнул так, что всей больницей крючок вынимали.
Анабеев застонал и попытался отвернуться. У него не было сил возмущаться вслух, и он долго и очень изобретательно крыл про себя идиота-санитара.
Поместили Анабеева в палату с таким же зарешеченным окном и двумя койками. На одну положили его, а на другую сел сопровождавший его санитар. Едва врачи ушли, как санитар сбросил ботинки и завалился спать. Перед этим он еще спросил Анабеева:
— Ну как, силы-то есть?
Анабеев покачал головой и прошептал:
— Он и тебя убьет. Придет ночью и убьет.
— Посмотрим, — усмехнулся санитар.
Всю ночь Анабеев пролежал с открытыми глазами, глядя в окно. Там, за стеклом и толстой решеткой, на этот раз не было никакого дерева, и лишь ветер заунывно подпевал ночной больничной тишине.
К утру, так и не дождавшись “кузнечика”, Анабеев решил, что, как только сумеет встать, сам найдет этого чертенка и скажет ему: “Гад, ты гад! Я же отец твой, а ты…” — на этом месте Анабеев задремал, и принятое решение отыскать младенца трансформировалось в его больной голове в видение: вот он поднимается по ступенькам, подходит к двери, нажимает на кнопку звонка. Ему открывает Люся. Презрительно улыбаясь, она пропускает его в квартиру и вслед за ним проходит в комнату. Не решаясь подойти к кроватке, Анабеев с трудом выдавливает из себя: “Он убил…”. У него перехватывает горло, и, не стесняясь Люси, Анабеев размазывает по щекам слезы. “Ну и что, что убил? — смеясь, отвечает Люся. — Он же маленький, ничего не понимает. Что с него возьмешь, с крохотулечки? Взрослые вон и те убивают”. Люся заглядывает в кроватку, трясет погремушкой и любовно агукает. “Он и меня…” — срывающимся голосом говорит Анабеев. “И тебя, и тебя, радостно подхватывает Люся. — Ему все равно кого. Агу-агу”. “Да нет, он за мной охотится”, — говорит Анабеев и делает несколько шагов к кроватке. “Это тебе так кажется, — отвечает Люся. — Убил бы кого другого, ты бы даже и не узнал об этом. Иди, посмотри на него”. Люся поманила Анабеева, и тот послушно подошел. В кроватке лежал офицерский френч с лотерейным билетом вместо головы. Люся обняла Анабеева, сильно сдавила ему плечи и жарко зашептала в самое ухо: “Давай вместе растить его”.

IV

Почти сутки Анабеев пролежал без памяти. Когда он очнулся, то обнаружил, что грудь его стянута бинтами, а из тяжелой гипсовой культи на левой руке торчат посиневшие кончики пальцев. Кроме того, в палате прибавилось окон, на которых почему-то не было решеток Рядом стояло еще несколько кроватей, и на них посапывали и храпели такие же больные.
На стене едва тлела синяя лампочка, а за неплотно прикрытой дверью кто-то негромко говорил. Анабеев попытался приподняться, но левый бок сильно болел, мешали бинты и чудовищная слабость. Повернувшись к двери, Анабеев позвал громким шепотом:
— Сестра! — Не дождавшись ответа, он почти крикнул: — Сестра!
И тут же в дверях появилась молодая хорошенькая девушка в белом халате и такой же косынке.
— Мне надо, — смущаясь, проговорил Анабеев. — Встать надо.
— Утку дать? — спросила медсестра.
Анабеев покраснел и, замотав головой, ответил:
— Нет, я сам. Помоги только встать.
Опираясь на подставленную руку, Анабеев, кряхтя, поднялся с постели и, едва передвигая ноги, медленно побрел в указанном направлении. Открыв дверь туалета, он сделал два шага и остолбенел. В углу прямо на кафельном полу лежал злополучный младенец и бесцельно водил в воздухе правой рукой. Левая рука “кузнечика”, как и у Анабеева, была убрана в гипс, а куриная грудная клетка туго перебинтована. Младенец шевелил губами, будто пытаясь что-то сказать, но получалось у него только “кхы-кхы”.
Потрясенный, Анабеев некоторое время с ужасом смотрел на младенца и не двигался с места. Затем он осторожно приблизился к “кузнечику”, наклонился над ним и спросил:
— Это ты? Лежишь, ведьменок? И чего ты ко мне пристал?
Не обращая внимания на Анабеева, младенец вращал глазами, пыхтел и как будто пытался встать. Возможно, оттого, что он казался совершенно беспомощным, Анабеев осмелел. Он встал на колени рядом с “кузнечиком” и дрожащим голосом сказал:
— Ну вот он я. Бери, не убегу.
Анабееву вдруг стало стыдно за то, что он так малодушно убегал от этого слабого, нескладного существа. Ужасы последних дней как-то разом потускнели, убийца превратился в обычного новорожденного младенца, а кровавая трагедия в квартире больше напоминала ночной кошмар. Сейчас Анабеев был почти уверен, что жена и сын живы и вся эта история — лишь плод разгулявшейся фантазии после травмы, полученной… Но вот этого Анабеев вспомнить не мог.
— Хочешь помогу? — спросил он младенца. — Хочешь, я тебя отпущу в окно? Ступай домой. Нечего тебе здесь делать.
Анабеев подсунул здоровую руку под голову ребенка и приподнял ее. Она болталась на слабой шее, как тыква на тонком стебле. Помогая себе коленками и загипсованной рукой, Анабеев поднял “кузнечика”, прижал к животу и с трудом встал. После этого он здоровой рукой расшпингалетил окно и раскрыл обе рамы. Внутрь хлынул промозглый ледяной воздух.
— Ступай, — сказал Анабеев, положив младенца на подоконник, но тот вел себя как самый обыкновенный ребенок одного месяца от роду. Он уронил тяжелую голову на грудь Анабееву и запыхтел. Анабеев еще долго уговаривал “кузнечика” вернуться домой. Он уже совершенно окоченел, а младенец, будто издеваясь, агукал, тыкался носом в плечо и водил правой ручкой по забинтованному боку Анабеева.
Вначале Анабееву пришло в голову, что ребенка можно отдать медсестре или оставить здесь, в больничном сортире, но подумав, он почему-то принял самое глупое в его положении решение. Анабеев влез на подоконник, свесил ноги на улицу и, прижав покрепче “кузнечика” к животу, прыгнул.
Приземлившись, Анабеев повалился на спину в снег. После этого он долго копошился, как перевернутая черепаха, пытаясь, не отрывая от себя младенца, встать. Наконец это ему удалось, и он, сунув “кузнечика” под пижаму, как мог, быстро заковылял по дорожке.
Трясясь от стужи, Анабеев быстро шел по шоссе и все время оборачивался. Он ждал, что его нагонит какая-нибудь машина, но время было слишком позднее, а место глухое. Где-то вдалеке слева прогрохотал поезд, и Анабеев, повинуясь инстинкту заблудившегося в лесу, побрел на звук.
— Так было это или не было? — зашептал он младенцу, и тот тихонько агукнул. — Значит, было. Было. Ну и гад же ты, — с горечью проговорил Анабеев. — Я не о себе, черт со мной — людей жалко. Жена-то с сыном здесь при чем? Шваркнуть бы тебя сейчас башкой о дорогу — Ругаясь и все больше зверея, Анабеев лез через какие-то заросли кустов, падал в ямы, перелезал через насыпи, опять падал и лез дальше. Он не имел представления, зачем и куда идет, не понимал, где находится и что будет делать дальше. Анабеев с трудом перебирал ногами и, как заезженная пластинка, все время повторял: — Их-то за что? Они-то что тебе сделали, гаденыш?
Наконец, споткнувшись о кочку, Анабеев выронил младенца, упал и, поднявшись, заорал:
— Да пропади ты пропадом, сволочь! Лежи здесь, подыхай!
Запахнув на груди пижаму, Анабеев заковылял назад, но очень скоро сбился с пути. Следов в темноте не было видно, ближайшие огни, казалось, висели над горизонтом, а впереди перед Анабеевым слабо мерцал первый ноябрьский снежок.
Остановка отняла у Анабеева последние силы. Сделав несколько неверных шагов, он свалился в канаву да так и остался лежать. В голове у него трещало, как в расстроенном радиоприемнике. Он уже не помнил, зачем сюда пришел, и только бессмысленное в этом снежном поле слово “кузнечик” вертелось на языке.
Перевернувшись на спину, Анабеев с трудом сделал глубокий вдох и закрыл глаза. Он чувствовал, как проваливается во мглу, догадывался, что навсегда, но это совсем не испугало его. Анабеев спокойно подумал о Люсе, и она явилась к нему, выплыла из темноты и взяла его за руку. Лицо ее светилось во тьме бесчувственной белой маской, глаза напоминали два черных агатовых эллипса, а ладонь была такой холодной, что Анабеев почувствовал, как вначале заиндевела его рука, затем холод поднялся до плеча и вскоре разлился по груди и животу.
— Уйди, — прошептал Анабеев. — Я сам.
Не отпуская его руки, Люся погладила Анабеева по щеке и спросила:
— Холодно?
— Уйди, — застонал Анабеев.
— Потерпи немного, уже скоро, — монотонно проговорила она. — Ты полежи, а я пойду позову нашего сына. Он где-то здесь.
С каждой секундой Анабееву становилось все теплее, и вскоре он почувствовал невыносимую жару. Земля жгла ему спину, словно раскаленная сковорода, тягучий желатиновый воздух медленно обтекал его и кипятком вливался в саднящие легкие. Черное небо озарилось несколькими оранжевыми сполохами и вдруг запылало от горизонта до горизонта.
Анабеев заметался, заголосил дурным голосом и ослабевшими руками начал срывать с себя бинты. Он катался по земле, сучил ногами, а где-то рядом, вне поля его зрения кричали и топали люди.
Анабеев с трудом разлепил глаза, посмотрел вначале на лампочку, затем на соседнюю койку и только после этого на зарешеченное окно. На пол с грохотом упала изуродованная рама, осколки стекла, бликуя в воздухе, разлетелись по всей палате, и из кромешной уличной темноты на подоконник ступил маленький безобразный человечек с окровавленными руками.
— Я буду платить тебе алименты, — пытаясь принять сидячее положение, прошептал Анабеев.

V

Если не считать расхлябанной детской кроватки, у самого окна, то за последние восемь месяцев комната Люси никак не изменилась. Сама она сидела пьяная на раздрызганном диване и жаловалась Анабееву:
— Ой, жить не хочется… и еще этот, черт бы его побрал. Куда он мне?
— А чем я — то могу тебе помочь? — с тихой ненавистью спросил Анабеев. — Ну что, денег тебе дать? Так ты их тут же пропьешь.
— Да уйди ты, козел, — визгливо крикнула Люся. — Подавись своими деньгами. Иди отсюда.
Анабеев посмотрел на часы, открыл дверь и на прощанье сказал:
— Во всяком случае, запомни: будешь трепаться — убью!
Анабеев выскочил на улицу, обернулся, на прощанье смачно плюнул в дверь подъезда и безуспешно попытался прикурить сигарету. Ветер не давал спичкам разгореться, и он вошел в подъезд соседнего дома. У самой двери он посмотрел назад и увидел, как что-то вроде светлой собаки мелькнуло в соседних кустах. Анабеев вздрогнул, щелчком отправил прикуренную сигарету в подъезд и быстро зашагал домой.
1987 

© А.Саломатов, 1987.

Андрей Столяров
Все в красном

Крысы неслись через двор, повизгивая от возбуждения. Ближняя, с жесткими, как зубная щетка, усами сходу перемахнула низенькую ограду газона, зацепилась, по-видимому, о выгнутую трубу, шлепнулась брюхом в траву и обиженно заверещала. Две другие — цап-цап-цап коготками — промчались по шерстистому телу.
Двигались они на задних лапках, но удивительно быстро. В глазах — сладкий блеск, на влажных ощеренных зубках — нитки слюны.
— Туда!.. — придерживая дверь парадной, сказал я обомлевшей Эльвире. — Налево под лестницу, потом — дуй отсюда!..
— А ты как же?
— Давай-давай!..
Она лишь пискнула что-то в ответ. Хлопнула задняя дверь, и от потока воздуха качнулась лампочка, свисающая на перекрученных жилах. Уродливая горбатая тень вздела руки по направлению к улице. У тени была вытянутая звериная морда, груши ноздрей, а позади головы — шипастый гребень, защищающий шею. Уже не руки, а лапы скребли тусклый воздух. Я не сразу догадался, что тень эта — от меня. Вот, значит, как я сейчас выгляжу. Хотя понять было можно. Похрустывая, распрямлялись в спине могучие позвонки, мышцы в предвкушении боя мелко подергивали конечности, свет в парадной приобрел тревожно красноватый оттенок. Главное же, как набат, ударили запахи: кислый кошачий, раздражающий тем, что забивал остальные, человеческий душный, десятилетиями отстаивавшийся в лестничной клетке, запах подгорающей где-то наверху изоляции, запах пролитого мазута, запах ржавчины, выстарившийся мертвый запах краски от стен.
Ноздри мои затрепетали. Я был в отчаянии. Только-только договорились с Эльвирой, что она у меня сегодня останется. Целых три месяца спорили из-за этого. То есть спорил и горячился, разумеется, я; Эля пожимала плечами и отвечала с оскорбительным недоумением: “Зачем мне это нужно?..”. Наконец сегодня после кафе сказала: “Поздно что-то, не хочется тащиться через весь город” — и уверенно, будто не в первый раз, взяла меня под руку.
И вот — крысы.
Я даже страха почти не испытывал. Хотя крысы, по-моему, гораздо опасней гиен — тех, что бродят по лестничным клеткам и принюхиваются к квартирам. Гиенам что нужно? Деньги, ценности. Человека они не тронут. Если, разумеется, сам человек не начнет им препятствовать. Это такая договоренность: берем свое и уходим. А с крысами, особенно уличными, договориться нельзя. Крысы разорвут жертву просто для удовольствия.
И все-таки страха у меня почти не было. А если и был, то совсем иной страх — перед самим собой. Неслучайно скребла лапами воздух горбатая звериная тень, и неслучайно сумасшедшие запахи раздирали мне ноздри. Я распрямлялся, преодолевая человеческую сутулость. И одновременно — человеческую слабость, нерешительность, робость перед манящим дыханием смерти. Собственно, ничего человеческого во мне, вероятно, уже не было. Звенела синеватая кровь в жилах, гулко, страшно и радостно бухало под ребрами сердце, легкий зуд обжигал кончики пальцев, где ногти сворачивались, образуя клювы когтей.
Я, наверное, тоже повизгивал от возбуждения. И когда первая крыса, рванув дверь и влетев в сумрак парадной, прыгнула — оскаленная, еще толком не разглядев, кто именно перед ней стоит, — я без особого усилия отклонился, чиркнув кинжальчиком когтя по горлу, и она, вмиг захлебнувшись, врезалась мордой в перила. Загудело железо, и, судя по звуку, встрепенулась змеей пластмассовая окантовка. Вторая же крыса, почувствовавшая, вероятно, что-то не то, успела схватиться за дверь и немного затормозить на пороге, однако инерцией ее все-таки вынесло ко мне в опасную близость. Лапа, твердая, как чугун, ударила по позвоночнику. Сухо щелкнуло, и короткошерстное тело обмякло. А вот третью, последнюю крысу я пока не видел и даже не чуял по запаху, но дрожащий, писклявый мальчишеский голос неожиданно произнес из тени, отбрасываемой створкой:
— Ты что, дядя, ты что?.. Мы к тебе по-человечески, а ты — во-на как… Ну пошутили, ну все, дядя, не надо…
Напрасно он мне это сказал. Лучше бы ему было без лишних слов рвануть на улицу. Наверное, я не стал бы его преследовать. Подумаешь, взмокший и обделавшийся с перепугу крысенок. Очень мне нужно тратить на него силы. А так — ужас, прошепелявивший в голосе, породил мгновенный ответ. Та же лапа, что срубила предыдущего грызуна, метнулась вперед, и костистые пальцы прошли сквозь ребра, воткнувшись в сердце. Вытянутое по стене мохнатое тело судорожно затанцевало, заелозило по штукатурке и вдруг свесилось.
Нижние сухонькие конечности не доставали до пола. Я шумно выдохнул.
— Милиция тебя навещала? — будничным скучноватым тоном спросил Валерик.
— Навещала, — ответил я. — Как ей и положено. Минут сорок назад.
— Ну и что?
— Ничего. Был дома, спал, ни о чем таком слыхом не слыхивал.
— Поверили?
— А с чего им не верить? Какие у них основания, чтобы не верить?
— По-всякому, знаешь, бывает… Могли привязаться. У тебя ведь этот случай не первый?
Я из осторожности промолчал.
— Давай-давай, — нетерпеливо сказал Валерик — Что я тебе — милиция или фэ-эс-бэ? Я тебя в ментовку закладывать не побегу. — Он сильно сморщился, просунул ладонь под рубашку, быстро и громко, как обезьяна, почесал левую сторону живота, сморщился еще больше, вытащил руку и пополировал ногти о джинсы. — Мне исповеди твои без разницы. Я по делу интересуюсь…
— Ну, была еще пара случаев, — неохотно сознался я. — Один раз двое каких-то хмырей прицепились. Ну, я их того… оприходовал… сам не знаю, как получилось… А другой раз вообще смешная история. Подваливает у магазина мужик и говорит, что я ему пятьдесят рублей должен. Такой — трясется, алкаш, весь синий, будто припадочный…
— Где?
— Что “где”?
— Где магазин находился? — спросил Валерик.
— Магазин? Магазин был на Васильевском острове. Тринадцатая линия, кажется. Я туда, слушай, попал-то, честно говоря, по глупости. Сказали, что “Букинист” в эти места переехал…
— А хмыри?
— Какие хмыри?
— Которые привязались, — объяснил Валерик с бесконечным терпением. — Хмыри были в каком районе?
— Это на Благодатной улице, — сказал я. — Ничего себе “Благодатная”. Я, слушай, нес работу в издательство. Иду, никого не трогаю; вдруг выкатываются откуда-то такие двое…
— Повезло, значит. Во всех случаях три разных района. Я к тому, что вычислить тебя — ой-ей-ей…
— Кому вычислить?
— Ну кто у нас вычисляет?
Он откинулся в кресле и внимательным цепким взглядом обвел книжные полки, задержался на стопках томов, загромождающих тумбочку, потянулся, снял сверху одну книгу, затем другую.
Брови у него сильно разъехались. Боэций “Утешение философией”, Ганс Георг Гадамер “Семантика и герменевтика”, Вальтер Бенджамин “Иллюминации”. Сборник “Самосознание европейской культуры XX века”. Увесистый темно-зеленый том с золотистым тиснением.
— Читаешь, значит, в свободное время?
— Стараюсь…
— И что, помогает?
Я нехотя пожал плечами:
— Разве это можно установить? Когда были написаны “Божественная комедия”, “Путешествия Гулливера”, “Гаргантюа и Пантагрюэль”?.. Сколько столетий прошло? Что изменилось в мире?.. С другой стороны, как бы мы сейчас жили, если бы не написаны были “Божественная комедия”, “Путешествия Гулливера”, “Гаргантюа и Пантагрюэль”… Помнишь, что ответил Ганс Архивариус из “Старого города”, когда Ретцингер упрекнул его в том, что тот слишком закопался в архивах? “Я не живу, чтобы читать. Я читаю, чтобы жить”…
— “Зажги зеленую лампу”, — дополнил Валерик странно высоким голосом.
— А это откуда?
— Так, один человек говорил. Теперь его уже нет. — Он аккуратно, точно боясь уронить, положил томик “Самосознания” на верх книжной стопки. Сказал тем же странно высоким голосом, который, казалось, вот-вот лопнет: — Если бы за это еще и платили…
У меня слабо кольнуло в груди.
— Я как раз сегодня собираюсь идти в издательство. Слушай, я им скажу, я им устрою варфоломеевскую вечеринку… В конце концов, у меня официальный договор на руках. Должны же они в конце концов заплатить! Сколько я тебе сейчас должен? Полторы тысячи? Ну, я отдам…
— Что ты для них перевел?
— Джой Маккефри “Блистающий меч Ориона”. Четвертая книга из сериала о “Воинах Ночи”. Двадцать два печатных листа, по пятьдесят долларов… Правда, я аванс у них брал, но все равно сумма приличная.
— Отдашь мне мое — на пару месяцев хватит, — подытожил Валерик.
Считать он умел.
— Ну что — два месяца? Два месяца — это громадный срок За два месяца я еще два романа переведу. С издательством я уже в принципе договорился. Вот и вот!..
Я бросил на стол почти невесомые, но пухлые книги в карманном формате. На одной был изображен бронзовотелый, перевитый мышцами воин, как шампуром, нанизывающий мечом ящера с игольчатой пастью, а на другой — тот же воин, держащий за руку блондинку с почти обнаженной грудью и взирающий вместе с ней на цветущую среди гор долину. На лицах обоих — восторженность, переходящая в идиотизм.
Валерик поколупал ногтем болотную краску на ящере. Лоб его сморщился, а из-под жестких волос выскочила струйка пота.
— Долго ты не продержишься, — сказал он. — Это ведь как? Сорвешься около дома — мигом вычислят. Знаешь, что такое “облава на крупного зверя”? Красные флажки, загонщики в спину тебе орут. Ты через голову от страха когда-нибудь кувыркался?..
— Я “зажгу лампу”, — сказал я сквозь зубы.
— На “охоту” все равно выходить придется. Точить когти, клыки. Мясо пробовать. Иначе кровь задушит…
— Работу мне хочешь предложить? — спросил я.
— Хочу.
— С криминалом?
— Другой работы сейчас не бывает…
— А если я откажусь?
Пальцы Валерика поднялись, вонзились в пружинистые черные завитки шевелюры и с неприятным звуком поскребли у макушки. Точно пытались содрать с головы скальп.
— Ну, тогда все будет “в красном”, — предупредил он. Ласково так предупредил, почти нежно. Я вздрогнул. И тоже, как запаршивевшая макака, почесался сразу двумя руками. Мне было не по себе.
— Кто ты, Валера?..
Валерик выдернул пальцы из шевелюры, изогнулся, потягиваясь, будто належавшийся в норе зверь. Даже под рубашкой почувствовалось, как напряглись мускулы, оплетающие все тело. В глазах высветилась хищная желтизна.
Кожистые веки чуть дрогнули.
— Тебе лучше не знать этого, — сказал он.
“Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни. Она в этот день встала в восемь часов утра и целый день находилась в лихорадочной тревоге и деятельности. Все силы ее с самого утра были устремлены на то, чтоб они все: она, мама, Соня — были одеты как нельзя лучше. Соня и графиня поручились ей вполне. На графине должно было быть бархатное платье, на них двух — белые дымковые платья на розовых шелковых чехлах, с розанами в корсаже. Волосы должны были быть причесаны а 1а grecque.
Все существенное уже было сделано. Соня кончала одеваться, графиня тоже; но Наташа, хлопотавшая за всех, отстала. Она еще сидела перед зеркалом в накинутом на худенькие плечи пеньюаре. Соня стояла посреди комнаты и, нажимая до боли маленьким пальцем, прикалывала последнюю визжавшую под булавкой ленту.
— Не так, не так, Соня! — сказала Наташа, поворачивая голову от прически и хватаясь руками за волоса, которые не поспела отпустить державшая их горничная. — Не так бант, поди сюда.
Соня села, чуть не дрожа от страху, и робко взглянула на обеих дам. Видно было, что она и сама не понимала, как могла сесть с ними рядом.
— Я… я… зашла на одну минуту, простите, что вас обеспокоила, — проговорила она, запинаясь. — Я от Катерины Ивановны, а ей послать было некого… А Катерина Ивановна приказала вас очень просить быть завтра на отпевании, утром… за обедней… на Митрофаниевском, а потом у нас… у ней… откушать… Честь ей сделать… Она велела просить.
Соня запнулась и замолчала.
Бледное лицо Раскольникова вспыхнуло; его как будто всего передернуло; глаза загорелись… Более всего на свете он ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать его с рассвета. Ему казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая струя. О, боги, боги, за что вы наказываете меня? И вновь он услышал голос:
— Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет.
Тут прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом его бритом лице выразился ужас.
— Ну вот, все и кончилось…”
Я захлопнул “Войну и мир”, с треском, как будто уже навсегда, закрыл “Преступление и наказание” в темном дерматиновом переплете, захлопнул “Век просвещения”, “Смерть Вазир-Мухтара”, потрепанных “Комедиантов”. И еще пять–шесть книг, читаемых то из середины, то с конца, то, наоборот, ближе к началу. Голова у меня гудела, и тексты разных романов сплетались в причудливом хаосе. Три часа непрерывного чтения подействовали как зарядка с гантелями. Я зверски устал. Хорошо еще, что я не пошел в писатели, как когда-то намеревался. Все время держать в сознании уйму сталкивающихся персонажей, чувствовать отношения между ними, помнить внешность, особенности характера, привычки, манеру себя вести. С ума можно сойти. К счастью, переводчику это необязательно. Переводчик не придумывает людей, он лишь грамотно перетолковывает придуманное другими. Это гораздо легче. Правда, и платят переводчику соответственно. Жалкий полтинник за двадцать четыре машинописных страницы. Чтобы как-то прожить, надо делать по полторы сотни страниц в месяц. Полторы сотни страниц — это вам не хухры-мухры. Единственное, что при переводе с английского ощутимо увеличивается объем. Десять страниц английского текста — примерно тринадцать по-русски. Да от себя еще немного добавишь. Совсем чуть-чуть. Только засчет этого и выкручиваемся.
Кажется, я начинал приходить в себя. “Зеленая лампа” зажглась, и я снова чувствовал себя человеком. В самом прямом смысле этого слова. Теперь можно было не опасаться, что меня где-нибудь скрутит. Заряда, полученного от чтения, хватало на весь день. Жаль, конечно, что не на всю жизнь, но тут уж ничего не поделаешь. И тем не менее перед выходом из квартиры я набрал в легкие воздуха, точно готовясь нырнуть в темный омут, а когда увидел покореженные перила первого этажа — смятые от чудовищного удара, со вставшей, как кобра, пластмассовой отслоившейся окантовкой — сердце у меня на миг замерло, а потом застучало, подстегиваемое тревогой. Все-таки я вчера малость перестарался. Так нельзя, эту звериную силу надо держать под неусыпным контролем. Переламывать ее, душить без всякой пощады. Только как задушить, если она сама рвется наружу?
И еще меня поразило, что край перил был обмотан широкой багровой тряпкой. Цвет матерчатого огня полыхнул прямо в глаза. Лампочка под потолком была тусклой, но виделось хорошо. Я, оглушенный на миг, даже по-идиотски затряс головой. Тело сразу же зачесалось, и мне стоило громадных трудов не разодрать на себе одежду ногтями. Случайность или ловушка? Повесил дворник, чтобы жильцы не поранили руки о страшные заусеницы? Или “флажок” выставлен специально, стараниями соответствующих служб, и теперь они откуда-то наблюдают, кто из граждан и как отреагирует на него? В таком случае я уже на заметке. Хотя, возможно, и нет. Секундная пауза у разбитых перил выглядела естественно. Могу я удивиться беспорядку? Могу! Теперь главное — не задерживаться. Я толкнул наружную дверь. Августовский пылающий свет хлынул в парадную. Пыхнул сквозняк, голова у меня кружилась, первые два-три мгновения я ничего не мог различить. Пальцы подергивались, и, чтобы перейти через двор, мне опять потребовалось сделать несколько глубоких вдохов.
В издательстве я сразу же поднялся на третий этаж. Кричали со стен плакаты, рекламирующие очередной сериал, и зазывным глянцем блестели на стеллажах книги, выпущенные за последние месяцы. Драконы, мускулистые ребята с мечами, зловещие мужики — в плащах, в шляпах, с длинноствольными пистолетами. Здесь было и несколько моих переводов.
Я старался на них не смотреть.
— Привет, — сказал я.
Эля мигнула и не торопясь опустила на стол какую-то устрашающую бумагу. Легли поверх пальцы, украшенные маникюром. Она была здесь не Элей, а Эльвирой Сергеевной.
Вишневые губы наконец шевельнулись.
— Привет.
— Ты мне вчера даже не позвонила…
Эля вместо ответа выгнула бровь, и сейчас же Буравчик, скорченный над клавиатурой в противоположном углу, вскочил на ноги, торопливо похлопал себя по карманам, как будто что-то искал, сказал, демонстрируя независимость: “Пойти покурить, что ли?” — и немедленно испарился, прикрыв за собой дверь.
Тогда Эля откинулась на вертящемся стуле и, проехав коленками туда-сюда, посмотрела на меня снизу вверх.
— Зачем? — спросила она.
— А вдруг со мной что-то случилось?
— Что это за мужчина, если с ним вечно что-то случается?
— Милицию ты тоже вызвать не догадалась? Эля моргнула.
— Как раз подошел автобус, и я поехала…
В этом была она вся. Свет “зеленой лампы” в моем сознании начал тускнеть. Я протянул руку к луковице волос, каковую сегодня образовывала ее прическа. Однако Эля дернула головой и неприветливо отстранилась.
— Не здесь, — сказала она.
— А где? И когда?
Она пожала плечами:
— Где-нибудь, наверное. И когда-нибудь… — Не вставая, сухо, по-секретарски поинтересовалась: — Ты, собственно, куда направляешься?
— Туда. — Я указал на дверь кабинета.
— У него сейчас человек.
— Я тоже пока человек. Во всяком случае, в данное время и в данном месте…
И прежде чем Эля — пардон, Эльвира Сергеевна — успела что-нибудь возразить, я проник в узкий пенал с окном в коленчатый переулок, не спросясь, не поздоровавшись даже, выдвинул стул из стыка приткнутых друг к другу канцелярских столов и уселся напротив Никиты, посапывающего, как всегда, в две дырочки.
Он мне кивнул, нисколько не удивившись. И я тоже кивнул, с ненавистью обозревая его рыхлые щеки. Выглядел Никита по обыкновению сильно не выспавшимся.
— Ну нет сейчас денег, — объяснял он, меланхолично кивая после каждого слова. — Книга поступила в продажу, но оптовики расчеты задерживают. Они заплатят нам, мы — тебе. Придут деньги, конечно, сразу же выдадим. Ну, звони, телефон издательства у тебя есть…
А сидящий в таком же точно стыке Комар нервно сплетал и расплетал пальцы.
— Уже три месяца, — не слушая, бубнил он. — Ведь уже на целых три месяца мне задерживаете. Я вам работу сделал? Сделал. Претензий нет? Нет. Мне жить надо? Опять же, если брать у вас новый заказ…
— Ну не бери, — с тоской отвечал Никита. — Ну что, Костя, делать, если так получается? Ну Кулаковой тогда отдадим твоего Джордана. Леночка Кулакова английский знает?
— Английский Леночка знает, у нее с русским трудности…
— Ничего, редактора к ней пристегнем…
— Вы договоры свои выполняете?
— Мы свои договоры выполняем всегда, но, Костя, сейчас в издательстве денег нет.
— Вот, — обращаясь ко мне, пожаловался Комар. — Еще в мае сдал им шестьсот страниц Джордана. Ничего не получил, кроме аванса. Книга, между прочим, лежит на всех лотках…
Ответа от меня он, кажется, и не ждал, выкарабкался из-за стола, мешая себе непропорционально членистыми конечностями, сгорбившись, волоча за ремень сумку, побрел к выходу из кабинета.
Никита сдержал зевок Глаза, полные отвращения, обратились уже в мою сторону.
— Ну нет сейчас денег, — объяснил он, снова кивая после каждого слова. — Книга поступила в продажу, но оптовики расчеты задерживают. Они заплатят нам, мы — тебе. Придут деньги, конечно, сразу же выдадим. Ну, звони, телефон издательства у тебя есть…
Он, видимо, не отчетливо понимал, с кем разговаривает. “Зеленая лампа” у меня в голове совсем потускнела. Пальцы правой руки чуть подергивались, и кончик среднего тяжелел, будто наливаясь металлом.
— Вы договоры свои выполняете?
— Мы договоры выполняем всегда, но, Игорь, сейчас в издательстве денег нет…
По-моему, он просто-напросто засыпал. Блеклые, из одних ободков зрачки уплывали под веки.
Тогда я неторопливо вытащил из-под столешницы отяжелевшую руку, воткнул кривоватый, отросший уже звериный коготь в ореховую полировку и без особых усилий провел им со скрежетом по диагонали.
Во все стороны брызнул вспоротый лак. Страшноватая белая борозда перечеркнула поверхность. Ободочки зрачков у Никиты вернулись в прежнее положение.
— Ну так бы и говорил, — произнес он нисколько не громче обычного. Поднял с телефона трубку, ткнул толстым коротким пальцем в какую-то клавишу. — Эля, выпиши, пожалуйста, гонорар товарищу переводчику. Да-да, согласно исполнения договора… — Послушал, что ему говорят, вздев брови, вероятно, чтобы не слипались глаза. — Ну вот, завтра можешь получить свои деньги. Сразу бы объяснил мне по-человечески…
— Я и объяснил.
— А стол у меня зачем было портить?
Чувствовалось, что он опять засыпает. Замигал лихорадочный огонек на сером многокнопочном аппарате. Никита послушал трубку, которую так и не положил, и вдруг я впервые узрел на оплывшем лице его нечто вроде недоумения. У него даже глаза округлились. Ободочки расширились и потемнели, как у зрячего человека.
Он оторвал трубку от уха. Сглотнул так, что горло втянулось, а мягкие щеки, наоборот, выперли. Напряженно подумал о чем-то, а потом сглотнул еще раз.
И наконец протянул трубку вперед.
— Это тебя, — несколько удивленно сказал он.
— Ты только не нервничай, — быстро предупредил Валерик. — Не нервничай, просто сиди и смотри, твой номер шестнадцатый. Скорее всего, ничего не будет. Они потолкуют между собой и потом разойдутся. Сейчас не прежние времена. Разборки никому не нужны…
Он говорил слишком много. Так безудержно и торопливо говорит человек, если смертельно боится. Молоток, сидящий рядом с местом водителя, шевельнулся и малость наклонил продолговатую голову:
— Кончай базар!
— А что? — страстно спросил Валерик.
— Засохни! — сказал Молоток
Валерик увял. А Молоток, все так же с бычьей напряженностью вглядываясь сквозь затененное ветровое стекло, взялся за боковую дверцу — нажал там что-то, потянул вверх, словно собираясь снимать с петель, и в итоге чуть-чуть приоткрыл, наверное, совершенно незаметно для постороннего. Дверца даже не щелкнула. Вероятно, была заранее подготовлена. А потом, опять-таки не сводя глаз с переднего отрезка дороги, вытащил откуда-то из-под ног автомат с очень коротким дулом и беззвучно, будто на вату, положил его к себе на колени.
Валерик увял окончательно. И у меня тоже твердо, как ледяное, стукнуло сердце. В груди был холод, проступающий через кожу испариной. Плечи неприятно ослабли. Ничего подобного я, конечно, не ждал. Когда Валерик часа два назад предлагал мне принять участие в том, что осторожно названо было термином “деловые переговоры”, он особо подчеркивал, что никакой вооруженной разборки там не предвидится, поедут на обычных машинах: шофер, двое охранников, что, собственно, и произошло, причем каждая тачка будет предварительно обыскана “инспектором” с другой стороны. Количество участников ограничено. Непонятно, как Молоток умудрился протащить сюда автомат. И непонятно, что он теперь собирается с ним делать.
Кажется, я попал как кур в ощип. Разве можно верить Валерику, если речь заходит о деньгах? Нельзя верить Валерику, если речь заходит о деньгах. За деньги Валерик продаст не только меня — друзей, себя самого, весь мир впридачу. Душа у него не дрогнет. В общем, сейчас меня, кажется, зарежут, выпотрошат и сварят. Даже имени моего никто не спросит… Кисловатая звериная вонь заполняла салон машины. Вонь нечищеных клеток, вонь смерти, вонь склизких отбросов. По телу расползалась мелкая дрожь. Правда, я надеялся, что со стороны она не слишком заметна. И вместе с тем этот ужасный запах что-то во мне менял. Именно кисловатая вонь, как ни странно, придавала мне силы: мускулы разворачивались и наливались упругостью, сердце уже не стукало в груди мертвой ледышкой, а лупило гулко и часто, как язык колокола. “Зеленая лампа” в мозгу совершенно погасла, и обостренным чутьем, которому этот предупреждающий свет только мешал, я видел участок проселка, выделенный двумя поворотами, песчаную почву, камешки, чахоточные кусты, опутанные сохлыми травами, сбитое в кочки болотистое пространство слева, деревеньку на горизонте, как будто приподнятую землей к тусклому небу, хрустальный воздух, пламенные листья одинокой осины и — двух очень похожих друг на друга мужчин, сближающихся, как отражения в невидимом зеркале.
Оба они были в серых элегантных костюмах, оба причесаны волос к волосу, как будто только что из парикмахерской, оба с массивными, как говорили раньше, “партийными” лицами. Тот, который из нашего “жигуля”, сжимал в правой руке кожаный “дипломат”. Более никаких различий между ними не наблюдалось. Сходились они, точно притягиваемые незримым канатом, против воли и вместе с тем удручающе неотвратимо. Вот осталось пятнадцать метров песчаной дороги… вот — десять метров… вот — только пять…
Шея у меня нещадно чесалась, и одновременно, будто трескалась кожа, чесались обе лопатки.
Что это предвещает, я знал.
— Сейчас, — сказал Молоток, поднимая с колен автомат и тыча дулом к ветровому стеклу. — Приготовились. Оба. Выскакиваете по моему сигналу.
У Валерика, кажется, даже шевелюра взмокла. Он сжался в комок, ощеренные, как у мартышки, зубы стукнули друг о друга.
— Так не договаривались!.. Я никуда не пойду!..
— Пойдешь, — не оборачиваясь, пообещал Молоток — Еще как пойдешь — помчишься на цырлах. А не помчишься — кишки собственные жрать будешь. У нас это не задержится… Ну, по отсчету: пять… четыре… три… два… один…
Локти, похожие на окорока, растопырились. Молоток всем грузным телом подался вперед, на приборную доску. Смотрел он исключительно на мужчин в серых костюмах и потому, вероятно, не видел, как спутанные травой кусты на обочине зашевелились, как они, точно вытолкнутые из земли, разошлись на два сорных пучка и как из-под них, будто из ада, выросли две фигуры, обтянутые чем-то пятнистым. Локти у них тоже были разведены, а в руках — по-моему, такие же короткие автоматы. Красное вечернее солнце касалось голов, украшенных болотными кочками.
— Ноль!.. — хрипловато и как-то задавленно произнес Молоток Или он только собирался это произнести? Я не понял. Я, наверное, зря смотрел в сторону надрывного солнца. До сего момента я как-то сдерживался, несмотря на чесотку и на знакомое уже подергивание суставов. Но тут цвет тревоги и крови хлынул мне прямо в мозг. Я, по-видимому, на секунду ослеп, поглощенный внезапно распахнувшимся мраком. А когда я, действительно не более чем через секунду, вдохнул этот мрак и пришел в себя, все уже было кончено.
Опрокинутый на руль Молоток терзал ногтями рубаху. Из-под дымящейся ткани выбулькивалось и текло на живот что-то малиновое. Глаза у него закатывались, он дико хрипел вздутым горлом. Скорчившийся еще больше Валерик тоже конвульсивно дрожал. Ноги он поджимал к подбородку, как эмбрион в тесной утробе. Уже не зверинцем, а сладковатой смертью пахло в машине, и от раздражающего этого запаха у меня трепетали ноздри. Плечо саднило, точно по нему хватили кувалдой, ручей расплавленной боли стекал по груди, чуть не прожигая ее насквозь. На зеленоватых пластинках панциря желтел ряд нашлепок. Это расплющились о кость пули. Я шевельнулся, и они со звоном отскочили в разные стороны.
— Смотри, а ведь жив, кажется… — весело сказал кто-то из багрового сумрака.
Наверное, он говорил про меня.
— Ну, контрольный выстрел, — брюзгливо напомнил второй. — Знаешь ведь, что положено, зачем тянешь? — Видимо, их было двое.
— Давай, Зюба, давай!..
Я выставил наружу одну ногу, потом другую. Кроссовки, вспученные мозолями, разодрались по швам. Уплощенные когти воткнулись в землю, утверждаясь на ней.
Затем я выпрямился.
— Ну точно, живой. Ништяк, сейчас я его успокою… — Они, вероятно, еще ничего не поняли. Я, не глядя, обеими лапами толкнул машину назад, и она завалилась, вывернув облепленное сырой грязью днище. Лопнули боковые стекла, проскрежетала жесть дверцы, вмятая камнем.
— Ого!..
Это сказал кто-то у меня за спиной. А те двое, орангутанги в пятнистых комбинезонах, остановились и, кажется, даже попятились. То есть всего их было не двое, а трое.
— Ого!..
— Ребята…
— Ништяк!..
Впрочем, никакого значения это уже не имело…
Заголовок на второй странице газеты гласил: “Кровавая междуусобица продолжается”. В заметке, подписанной инициалами, сообщалось, что вчера на одном из проселков, примыкающих к Выборгскому шоссе, была обнаружена перевернутая машина отечественного производства и тела шестерых людей, принадлежащих, по сведениям МВД, двум противоборствующим криминальным группам. Видимо, произошла очередная разборка между “своими”. Возбуждено уголовное дело. В интересах расследования подробности прессе не сообщались.
Автор заметки сетовал, что в цивилизованных странах даже бандиты умеют договариваться между собой, а у нас до сих пор устраиваются вот такие побоища. Все-таки низка еще культура преступного мира. Духовности не хватает, образования, веры в общечеловеческие идеалы…
Газету я аккуратно сложил и бросил на подоконник Шестеро пострадавших — это два “шефа”, Молоток и Валерик. И еще, вероятно, те трое, что ничтоже сумняшеся пытались меня остановить. Идиоты, разве можно остановить голодного динозавра! Всего, значит, должно было быть семь человек Семь, а не шесть! Кажется, я начал догадываться. Аи да Валерик, аи да хитроумная бестия! Макака — она и есть макака. Всех обманул, выскользнул из кровавого месива.
Меня, впрочем, это не слишком интересовало. Я принес “дипломат”, брошенный вчера в прихожей на полку для обуви, щелкнул замочками, которые, несмотря на цифровые колесики, оказались незапертыми, и довольно-таки равнодушно обозрел пачки долларов, заполнивших кожаное нутро. Нечто подобное я и ожидал там увидеть. Не зря же предпринимались перед “свиданием” такие меры предосторожности. Пересчитывать их я, конечно, не стал — пару упаковочек вынул, а остальное небрежно задвинул ногой между стеной и шкафом. Пусть пока полежат.
И тут на меня накатило. Наглая ли заметка в газете послужила тому виной, или сыграл свою роль специфический, по-типографски пронзительный запах денег — ничто так страстно не пахнет, как новенькие купюры, — но только я вдруг, как на широком экране, увидел изрыгающий бесконечную очередь, прижатый к животу автомат, ощутил очень резкие, тупо-болезненные шлепки пуль, расплющивающихся о панцирь, узрел тело, летящее в воздухе и шмякающееся на дорогу, другое тело, все как бы в красном, корчащееся у меня под лапами, мятое, растерянное, неожиданно юношеское лицо того, третьего, который был у меня за спиной, услышал его испуганный возглас: “Что это, елы-палы?!” — и его жутковатый храп, когда когти ножами вошли в слабое горло…
Меня чуть не вытошнило прямо на сероватый паркет. Воздуха не хватало, и в работающих с механическим свистом легких пылала разреженная пустота. Разодралась обшивка кресла, когда я неловко поменял позу. Ощущение было — выброшенного из воды осьминога. Еще миг, и начнутся непроизвольные звериные судороги. Спокойно, сказал я себе. Спокойно, спокойно, прежде всего — спокойно. Это были не люди, это были взбесившиеся орангутанги. Фиолетовые морды, клыки в слюнной пене, узловатые руки, покрытые завшивевшей шерстью. Доктор Джекил и мистер Хайд, с тоской подумал я. История повторяется.
“Тотчас я почувствовал мучительную боль, ломоту в костях, тягостную дурноту и такой ужас, какого человеку не дано испытать ни в час рождения, ни в час смерти. Затем эта агония неожиданно прекратилась, и я пришел в себя, словно после тяжелой болезни. Все мои ощущения как-то переменились… Я был моложе, тело мое пронизывала приятная и счастливая легкость… узы долга распались и более не стесняли меня, душа обрела неведомую прежде свободу… Я простер руки вперед, наслаждаясь непривычностью ощущений…”
Правда, здесь были и весьма существенные отличия. Мистеру Хайду, дьяволу в образе человека, нравилось творить зло. Он им жил, он получал от него истинное наслаждение. Мне же, кем бы я сейчас ни был, вовсе не нравилось убивать. Зверь, выходящий из мрака, был отвратителен и порождал только отчаяние. Я отнюдь не стремился украдкой, как доктор Джекил, вкушать омерзительные плоды. Напротив, я бы с радостью обошелся без них. Но как быть, если сама жизнь заставляет человека стать диким зверем? Если зверь — это образ могущества, рожденный временем и людьми. Если только зверь, жестокий и сильный, может выжить в том мире, который мы называем своим.
Хотя, вру, мне это именно нравилось. Несмотря на кисловатый запах зверинца и несмотря на десятки книг, прочитанных мною за последние дни. Что, в конце концов, могут книги? Мертвая бумага, столбцы тухлых букв от края до края. Книги не удержат того, кто выступает из тени, отбрасываемой жизнью в небытие. Быть сильнее других — это так привлекательно! Удивительная, ничем не ограниченная свобода восхищала меня. Я нетерпеливо дрожал, раздумывая, как можно было бы воспользоваться ею прямо сейчас. И когда раздался нерешительный короткий звонок в квартиру, я, еще прежде чем он отзвучал, уже понял звериным чутьем, кто перетаптывается перед дверью, — сердце у меня зашлось гулкой радостью, больно подпрыгнуло и ударило так, что я, вскакивая, чуть было не опрокинул тяжелое кресло.
Я, наверное, был уже совсем другим человеком. И, скорее всего, Эля как секретарша со стажем это тоже почувствовала, потому что, очутившись в прихожей, где на стене затеплились два рожка, она вдруг, вместо того чтобы поздороваться, нервно кашлянула, и обычное ее отчуждение сменилось растерянностью и даже некоторым испугом.
Она торопливо расстегнула закинутую на плечо сумочку.
— Вот твои деньги. Чем ты его достал? Не было еще случая, чтобы Никита кому-нибудь присылал гонорары на дом. А тут прямо с утра распорядился, чтобы я отвезла немедленно. Погнал, не захотел даже сперва позвонить…
Я взял узкий конверт и бросил его на тумбочку. Тоже пусть полежат; деньги меня в данную минуту не волновали. Скорбные четыреста или пятьсот долларов, когда за шкафом валяется, вероятно, около сотни тысяч.
Меня сейчас интересовало другое.
Я глядел на Элю как бы со стороны, и в ответ Эля, будто завороженная, также подняла глаза, подведенные тушью.
Прозрачно-светлые, влажные от беспомощности.
— Распишись, пожалуйста, в ведомости. Вот здесь, цифра прописью…
Губы шевельнулись, однако слова были еле слышны. Я взял ее за лопатки и уверенно привлек к себе.
— Ой, мамочка!.. — слабо пискнула Эля. От нее исходил легкий жар.
— Ты что?.. Не надо!..
Она выгнулась, как наколотая бабочка, но даже не попыталась освободиться.
Плату при входе с меня, разумеется, не спросили. Двое ребят в камуфляже, похожие, кстати, на тех, что всего сутки назад, как болотные духи, выросли из придорожных кустов, тоже длиннорукие, тоже с фиолетовыми мордами орангутангов, осторожно глянули в мою сторону и скромно опустили глаза. Я прошел, едва не задев их плечами.
И другие в невероятной толкучке, что, будто каша, пофыркивала и колыхалась, также чувствовали, вероятно, — вот человек, которого лучше не трогать. Мне уже не приходилось протискиваться изо всех сил, как раньше. Дорогу освобождали мгновенно, руководствуясь, скорее всего, животным инстинктом. Собственно, здесь и были одни звериные физиономии. — хитрые умильные лисы, туповатые, оплывающие, как груши, суслики, пронырливые хорьки, предупредительно обнажающие оскал мелких зубов, два-три важных бобра в окружении прогибающихся шакалов. Кто бы тут мог серьезно заступить мне дорогу? Это была мелюзга, и она поспешно отвиливала при виде настоящего хищника. Такой дивной уверенности в себе я еще никогда не испытывал. Даже Ниппеля в этот раз мне разыскивать не пришлось; он возник сам, унюхав, по-видимому, мое присутствие, — низенький, крепенький, с головой, которую так и хотелось, как колпачок, свинтить с шеи. Буркнул что-то вроде приветствия и извлек из портфеля толстенную книгу, явно переплетенную заново.
— Вот твоя “Сумма Метаморфоза”. Получи, старик, можешь радоваться. И учти, второй экземпляр имеется только в Публичной библиотеке…
— Неужели до сих пор не шлепнули ее тиражом тысяч в восемьдесят?
— Кому это нужно?
С желтоватых, начала века, страниц смотрел на меня человек с мохнатыми, как у тигра, щеками. Подпись под рисунком была готическая, немецкая, сразу не разобрать.
— Сколько? — спросил я.
— Двести баксов, — предупредил Ниппель. — Экземпляр редкий, пришлось прокопать чуть ли не половину города. Только для тебя, старик, учитывая давнюю дружбу…
Он честно дважды, как ребенок, моргнул.
Я, покопавшись в кармане, вытащил стодолларовую купюру и, зажав в пальцах, повернул ее так, чтобы Ниппель мог видеть портрет.
— На, держи…
И вот что значит подлинная уверенность: Ниппель, против обыкновения, даже спорить со мной не стал, не стал жаловаться, канючить, рассказывать, какие подвиги он совершил ради меня. Он только подшмыгнул носом и, как фокусник, накрыв купюру ладонью, растворил ее в подкожном жирке.
— Такие все нынче крутые стали, работать противно. Крутишься, крутишься, каждый норовит кинуть…
Он все-таки был обижен.
— Слушай, Ниппель, — сказал я ему в утешение. — Ты доллары у меня не купишь?
— Какие доллары?
— Обыкновенные.
— Фальшивые?
— По-моему, настоящие, — сказал я.
— Настоящие можно и в кассу сдать.
— Светится не хочется.
— Ага, “черные”, значит. Сколько?
— Червонец.
— Ну… — Ниппель выпятил губы с некоторым уважением. — Вообще-то баксы — это не моя специальность. Ладно, я тебе подведу сейчас одного человека. Моя доля, сразу имей в виду, двести портретов…
— Сто, — сказал я, зная Ниппеля.
— Ладно, сто. Серьезным человеком становишься, Игореха. Червонец в кармане таскаешь. Тарифы, как деловой, сечешь. Молодец, не боишься. Не зря за тобой Репей ходит…
— Кто?
— Ты не верти, не верти головой. Вон тот, ощипанный, видишь, как будто монетами старыми интересуется. Говорят, на очень солидных людей работает. А ты, значит, и не подозревал? — Круглые глаза Ниппеля будто остекленели. Он бесчувственно скользнул веками — сверху вниз, потом снова скользнул. — Ладно, я, пожалуй, пойду…
— А доллары? — спросил я.
— Как-нибудь в другой раз… Теперь, значит, так Если кто спросит, зачем, мол, к Ниппелю подходил, ответишь — за книгой. И “Метаморфозу” эту обязательно покажи. Говорю, не потеряй книгу. Ни о каких баксах у нас речи не было…
— А кто спросит?
— Ну, я не знаю. По твоим нынешним заморочкам могут поинтересоваться. Ну, значит, береги книгу, не потеряй!..
И Ниппель исчез.
Лишь толпа ворохнулась в том месте, куда он, как головастик, нырнул. Ворохнулась и снова с тысяченогим упорством сомкнулась, топчась по булыжнику.
Я неторопливо двинулся к выходу. Клочковатый, действительно с головой как облысевший репейник мужик оторвался от бархатного полотнища, где рядами были нашиты монеты, поглядел вправо-влево, будто человек, которому нечем заняться, и лениво, шаг в шаг, потек за мной в некотором отдалении. И еще двое, кого я ранее в толкучке не различил, так же нехотя встрепенулись и двинулись с обеих сторон, точно привязанные. Меня держали в “мешке”, и затянуться он был готов в любую минуту.
Меня это, впрочем, не слишком обеспокоило. Прорвать их дерюгу я тоже мог в любую минуту. Один хороший удар, и материя затрещит. Они просто не представляют, какая добыча угодила им в руки. Рассчитывают на кролика — хватай его за уши и в кастрюлю. И вдруг — оскаленная драконья пасть, это забавно. Я даже подумал: а не свернуть ли им всем троим головы? Просто так, ни слова не говоря, крутануть, чтобы хрустнули позвонки. Будет у меня своего рода визитная карточка.
Правда, мне было лень делать это. Мне сейчас вообще было лень что-нибудь делать. Вспархивали из-под ног воробьи, дымное солнце августа прожаривало толкучку, втиснутую в четырехугольник двора, вместо воздуха распространялся над суетой липкий гомон. Я был рад, когда выскользнул меж киосков в асфальтовую тишину переулка. Скопление мелких животных меня отвращало. После часа, проведенного с Элей, я пребывал в состоянии приятной расслабленности. Шуршала в ушах ленивая кровь, звуки и краски просачивались как сквозь опиумное забвение. Так, наверное, чувствуешь себя после удачной охоты. Город распахивался передо мной пустотой жарких улиц. Я был в нем хозяином, кто мог бы оспорить это мое законное право? Я даже повеселел от нелепости такого предположения. Каменное безлюдье пьянило, ослепительно ясные мысли омывали мне мозг. Каким нелепым и смешным человечком я, следует признать, был в еще совсем недавнее время. Таскал какие-то переводы в издательство, кланялся, робко осведомлялся, когда мне соизволят отдать заработанные копейки, мучился из-за того, что Эля мною так явно пренебрегает. А мучиться, оказывается, было не надо. Надо было взять ее за лопатки, чтобы выгнулась и затрепетала, как бабочка. Все в жизни, как выясняется, чрезвычайно просто. Зверь сильней человека, и потому мир принадлежит зверю. Мы — животные, сколько бы нам ни твердили о разуме и гуманизме. Разум — это намордник, а гуманизм — другое название слабости. Мы — из крови, ночного страха и податливой плоти. И тот, кто первый поймет, что плоть эта беззащитна перед свирепым напором, тот, кто сбросит намордник и обретет подлинную свободу, тот и станет единственным зрячим в стране слепых. Голод волка не утолить, сердце тигра лишь воспаляется от верещания жертвы. Смешно полагать, что вздорные легкомысленные истории, сочинительство — то, что по традиции называют “литературой”, — в состоянии погасить этот могучий инстинкт, сохранить человеческое в человеке, удержать хищника от убийственного азарта. Бесплодная это затея. Жизнь есть жизнь. Кровь требует именно крови. Марево фантазий развеется, обнажив проволочный каркас. Зажгутся мертвенные глаза, щелкнет жутковатая пасть, скрипнут костяные пластины панциря. Зверь, вывернувшийся из человека, зарысит по обморочным переулкам.
И все же благодушие не притупило во мне чуткость и бдительность. Видимо, бодрствующая часть сознания инстинктивно отслеживала обстановку вокруг. Потому что, когда из парадной, мимо которой я проходил, тихо почмокали, я мгновенно догадался, что это — меня, что зовут неслучайно и что теперь, вероятно, начнется самое интересное.
Валерик, прятавшийся в полумраке, схватил меня за запястье:
— Пошли!
— Куда?
— Пошли-пошли! Поговорить надо…
Глаза у него были безумные. Впрочем, он сразу же их опустил, едва мы миновали лестничную кишку и очутились перед открытой дверью во двор.
Здесь света было достаточно.
— Игореха, где баксы?
— Какие баксы? — спросил я, чтобы выиграть время.
— Не прикидывайся дураком! Ты чемоданчик взял? Взял!.. Это — не твое. Верни, если не хочешь иметь чудовищные неприятности…
Глядеть на меня он, по-видимому, опасался. Вдруг не выдержал — яростно почесал ногтями пружинистую шевелюру. Содрогнулся, точно от внезапного холода.
— Спасся, значит, — насмешливо сказал я. — Между прочим, неплохая идея была — взять меня на “свидание”. Идея разумная. А тебе, значит, не помогло?
Валерик, как чесоточный, поскреб шею.
— До тебя не доходит. Это же такие люди… — сказал он с надрывной тоской. — Такие люди, ты, наверное, таких никогда и не видел. Они с тобой сделают то, что тебе в голову не придет…
Лицо у него истерично дернулось всей поверхностью. Видать, здорово напугали.
— А как же “зеленая лампа”? — с иронией спросил я.
— Что-что-что?
— Книги, которые якобы возвращают зверю человеческий облик. — У меня тоже невыносимо чесались корни волос.
— Не советую, — быстро и неразборчиво сказал Валерик. — “Лампа” — это для тех, кто еще не пробовал вкуса крови. Для Никиты твоего, например, для Элечки, для драного твоего Ниппеля…
— Они что, тоже?..
— Тоже, тоже. Все тоже. А ты как думаешь? Не включай больше “лампу”, это опасно…
Он отступил на шаг и загородил выход во двор. Света в попахивающей парадной стало значительно меньше. Однако мне лично никакой свет и не требовался. Я и так уже знал, что те трое, которые держали меня в “мешке”, осторожно проникли в парадную вслед за нами, — именно они сейчас подкрадываются ко мне со спины, и через секунду-другую их гнилостное дыхание коснется затылка.
У меня начинали зудеть и подергиваться кончики пальцев.
Валерик лихорадочно почесал грудь.
— Есть еще один вариант, — сдавленным голосом произнес он. Незаметно взялся за ручку двери, готовясь ее захлопнуть. — Ты работаешь определенное время на определенных людей, выполняешь то, что тебе поручат, потом — свободен.
— А твои бесценные баксы?
— В этом случае деньги можешь оставить себе.
— То есть я пока буду на привязи? Так-так-так…
— А разве у тебя есть выбор?..
Выбор-то у меня как раз был. И Валерик, наверное, понял это по моему лицу. Он стремительно отшатнулся, но лапа, ухватившая его за рубаху, оказалась проворнее. Затрещала материя, и мартышечья, с выступами бровей мордочка побагровела. Я даже видел в глазах лопнувшие от страха мелкие кровяные сосудики.
— Пусти!.. Идиот!.. Тебе самому будет хуже!..
Кричал он, вероятно, для тех, что были у меня за спиной. Кстати, совершенно напрасно, они бы все равно не успели. Волна яркой радости уже сполоснула мне сердце, и из красного мрака вылезло возбуждающее похрапывание.
Я шевельнул шипастым гребнем на шее.
— А… а… а… Игореха… За что?.. Больно…
Щеки у Валерика расползлись коричневыми ошметками. Брызнула темная кровь. Обезьянье взвизгивание захлебнулось.
Теперь оставались лишь те, что были у меня за спиной.
Они все трое присели, а у Репья блеснула между ладонями тонкая металлическая цепочка.
Тоже, между прочим, дешевка.
Дешевка, дешевка.
Оглядываться я не стал.
“Наташа с утра этого дня не имела минуты свободы и ни разу не успела подумать о том, что ей предстоит. Она поняла все то, что ее ожидает, только тогда, когда, пройдя по красному сукну подъезда, она вошла в сени, сняла шубу и пошла рядом с Соней впереди матери между цветами по освещенной лестнице. Только тогда она вспомнила, как ей надо было себя держать на бале, и постаралась принять ту величественную манеру, которую она считала необходимой для девушки. Но, к счастью ее, она почувствовала, что глаза ее разбегались: она ничего не видела ясно, пульс ее забил сто раз в минуту, и кровь стала стучать у ее сердца. Она не могла принять той манеры, которая бы сделала ее смешной, и шла, замирая от волнения и стараясь всеми силами только скрыть его. И это-то была та самая манера, которая более всего шла к ней Зеркала по лестнице отражали дам в белых, голубых, розовых платьях, с бриллиантами и жемчугами на открытых руках и шеях.
— Позвольте вас познакомить с моей дочерью, — сказала графиня.
— Я имею удовольствие быть знакомым, ежели графиня помнит меня, — сказал князь Андрей.
Он предложил ей тур вальса. То замирающее выражение лица Наташи, готовое на отчаяние и восторг, вдруг осветилось счастливой, благодарной, детской улыбкой.
“Давно я ждала тебя”, — как будто сказала эта испуганная и счастливая девочка, поднимая свою руку на плечо князя Андрея.
И едва он обнял этот тонкий, подвижный, трепещущий стан и она зашевелилась так близко от него и улыбнулась так близко от него, вино ее прелести ударило ему в голову: он почувствовал себя ожившим и помолодевшим, когда, переводя дыхание и оставив ее, остановился и стал глядеть на танцующих.
“Ежели она подойдет прежде к своей кузине, а потом к другой даме, то она будет моей женой”.
Она подошла прежде к кузине.
“Какой вздор иногда приходит в голову!” — подумал князь Андрей… Страх охватывал его все больше и больше. Ему хотелось поскорее убежать отсюда. И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а может быть, и злодейств еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы все и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а от одного только ужаса и отвращения к тому, что он сделал. Отвращение особенно поднималось и росло в нем с каждой минутою. Руки его были в крови и липли.
Он кинулся к дверям и наложил запор.
— Но нет, опять не то! Надо идти, идти…
Он уже ступил было на лестницу, как вдруг опять послышались чьи-то шаги.
Эти шаги послышались очень далеко, еще в самом начале лестницы, но он очень хорошо и отчетливо помнил, что с первого же звука, тогда же стал подозревать почему-то, что это непременно сюда.
Звуки, что ли, были такие особенные, знаменательные. Шаги были тяжелые, ровные, неспешные. Вот уж он прошел первый этаж, вот поднялся еще. Послышалась тяжелая одышка входившего. Вот уж и третий этаж начался… Сюда! И вдруг показалось ему, что он точно окостенел, что это точно во сне, когда снится, что догоняют, близко, убить хотят, а сам точно прирос к месту, и руками пошевелить нельзя.
Тут в мозгу его кто-то отчаянно крикнул: “Неужели?..”. Еще раз, и в последний раз мелькнула луна, но уже разваливаясь на куски, и затем стало темно.
Трамвай накрыл его, и под решетку Патриаршей аллеи выбросило на булыжный откос круглый темный предмет. Скатившись с откоса, он запрыгал по булыжникам Бронной.
Это была отрезанная голова Берлиоза…”
А еще я видел юнца с мелкой крысиной мордочкой, подергивающегося на грязноватом полу парадной. Сухие лапки, выгнутые над грудью, сотрясались, точно его били в спину. Двое других лежали с неестественно вывернутыми головами, и один из них, тот, что ближе, уставился на меня слизистым пустым рыбьим глазом.
Тусклый багровый свет исходил от лампочки, свисающей на перекрученном проводе. Меня точно погрузили в вишневый сироп. И я знал, что небо над городом такого же багрово-тусклого цвета и багрова, как короста, луна, вспухшая над горбатыми крышами, и багровы от загустелой крови кривые стены домов. Все было в красном — пульсируя и расплываясь оттенками смерти. Сладковатая сукровица вылизывала облицовку канала, и нарывные, гнилушечно-зеленые фонари проваливались в бездну проспекта. Там был мрак, откуда доносилось смрадное дыхание зверя. Сонмы обезумевших тварей сновали во дворах и в тесноте переулков. Кровяное затмение было для них привычной средой обитания. Слышался прерывистый хрип, почмокивание, царапанье быстрых коготков по асфальту. Хотелось тоже разинуть пасть и испустить низкий рев, который бы обозначил здесь мое присутствие. Чтобы волна ужаса перевернула копошащуюся по закуткам мелюзгу, чтобы прыснула она во все стороны, как тараканы при свете, и чтобы, забившись в щели, притихла, чувствуя голод и нетерпение подлинного хозяина ночи. Я едва сдерживался, чтобы не зарычать, меня снова крепко подташнивало, и желудок, взбесившись, выталкивал к горлу желчную пену.
Вот почему, как отвратительную касторку, почти десять лет запихивают в нас скучноватую школьную классику. Лопай Толстого, принимай столовыми ложками Лермонтова и Пушкина, жри Тургенева, глотай Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Достоевского. Это, может быть, и невкусное, но единственное лекарство от бестии, которая живет в каждом. Человек состоит из света и тьмы, добра и зла, Бога и дьявола; в любом из нас непременно существует “оно”, и его привлекает лишь красная сладость, струящаяся в артериях. Будить это “оно” опасно. Раз проснувшись, бестия уже не выпускает добычу из цепких когтей. Возвращение к человеческому существованию невозможно. Память — это расплата. Предупреждал же Валерик, чтобы я ни в коем случае не включал “зеленую лампу”.
И вместе с тем я опять чувствовал удивительное освобождение. Точно распахнулась дверь тесной камеры и засинел вокруг невообразимый прежде простор. Тошнота прошла, желчная пена осела, как будто ее и не было; испарения крови рождали теперь не муторность, а наоборот — прилив свежих сил. Хотелось двигаться, принюхиваться, идти по кисловатому следу. Хотелось снова слышать визг жертвы и рвать когтями живое теплое мясо. Доктор Джекил сейчас уже не казался мне таким отвратительным. Подумаешь, слабый маленький человечек, удовлетворяющий свои нехитрые страсти. Запуганный обществом, вынужденный все время скрываться от суровой длани закона. Как он прятался и юлил, как он старался, чтобы никто не проник в его позорную тайну. Сколько мучений он принял, и как он в конце концов был все же настигнут неумолимой судьбой. Я даже испытывал к нему жалостливую симпатию. У меня самого ситуация была совершенно иная. Доктор Джекил, преображаясь в мистера Хайда, неизбежно становился изгоем; я же, став хищником, напротив, буду примером для подражания. Наподобие Аль Капоне, Джека Потрошителя или знаменитого Диллингера. Эпоха со времен Р.Л.Стивенсона изменилась. Легенды теперь слагаются вовсе не о героях, а о преступниках. О них пишут романы, где они жестоки и романтичны, о них ставят фильмы, где они метко стреляют и любят красивых женщин, их показывает телевидение во время пышных и длительных церемоний. Я никуда не исчезну, я просто стану одним из них.
Кажется, я уже совсем успокоился, если не сказать больше; дышал я ровно, и единственное, чего я пока решительно не хотел, — это увидеть в зеркале свое истинное отражение. Я, наверное, не был еще готов к этому. А потому, отворачиваясь и старательно опуская глаза, не рискуя даже случайно заглянуть в темную амальгаму, я подкрался к трехстворчатому трюмо в углу комнаты и закрыл его центральную часть боковыми створками.
Мореная фанера изнанки скрыла меня от меня самого.
Я облегченно вздохнул.
А затем собрал раскрытые книги и, не соблюдая порядок, сунул их обратно на полку.
Больше я их оттуда никогда не сниму.
Выбора у меня действительно не было. Потому что свой выбор я уже давно сделал.
— Секундочку, — сказала Эля. Соскользнула с тахты и, изогнувшись, подхватила разбросанную на кресле одежду.
— Не смотри на меня сейчас, — попросила она.
Меня всегда поражало, как женщины меняются при одевании. Вот только что — беззащитность, доверчивость, детская, чуть ли не до слез, растерянность перед силой. И сразу же — отстраненность, сдержанность, не позволяющая даже напоминать о том, что было; высокомерие той, кого просят, к тому, кто по статусу своему должен просить. Платье облекает их, как непробиваемая броня.
Эля не составляла тут исключения. Она вжикнула молнией, одернула платье и, как по мановению пальца, стала совершенно иной — недоступной, будто впервые оказалась наедине с незнакомым мужчиной. Лишь помаргивание, более частое, чем всегда, выдавало смятение.
Я, впрочем, тоже успел натянуть футболку и джинсы. Хотя для меня одежда значения не имела.
— Повтори, пожалуйста, что тебе велели сказать…
— Они… в общем, они предлагают сдаться. Выйти из квартиры… в человеческом облике… сесть к ним в машину. Машина — я, кстати, видела — уже ждет. Тебе гарантируют жизнь, квалифицированную медицинскую помощь и, как сказано было, относительную свободу. Они велели особенно подчеркнуть, что ни сейчас, ни в будущем тебе ничто не грозит. Они рассчитывают на сотрудничество.
— Сколько их?
— Я говорила с двоими. Но их там, вероятно, гораздо больше. Они также велели тебе сказать, что скрыться все равно не удастся. Дом оцеплен, на крыше — они предупредили — специальное подразделение. Приказ — остановить тебя любой ценой…
Эля нервно щелкнула замочком на сумочке.
— Ну все, я пошла…
— Сядь, — негромко, но внятно сказал я. У нее подогнулись колени, и она плюхнулась в кресло, скрипнувшее сиденьем.
— Если ты оставишь меня как заложницу, они все равно будут стрелять. Это они тоже специально предупредили…
— Откуда они, как ты думаешь?
— Я не знаю… Но они сказали, что существует особая правительственная программа для таких, как ты. Работает уже не первый год, все будет законно…
— Да?
— Ну… они так сказали.
— Значит, других у меня вариантов нет?
Эля еле заметно пожала плечами.
— Сколько они еще будут ждать?
— Минут пятнадцать…
Будильник, приткнутый в углу полки, отстукивал электрические секунды. Минутная стрелка дрогнула и накрыла собой часовую. Я почему-то не мог этого видеть. Пыльцы сжались сами собой. Пластмассовый корпус лопнул, и, как песок, просыпались из кулака мелкие шестеренки. Стукнула о паркет батарейка, взвизгнул штифт, проехавший концом по упору.
Эля пронзительно вскрикнула.
— Молчи, — сказал я. — Молчи, если хочешь отсюда выбраться. Боишься меня?
— У тебя краснота в глазах…
— Не бойся. Сейчас ты меня не интересуешь.
Я тряхнул лапой, и осколки, врезавшиеся в чешую, брызнули во все стороны. Когти быстро втянулись и снова, как пять ножичков, вышли наружу. Я неудержимо, потрескивая хребтом, распрямлялся. Вот разорвались тапочки, не вмещающие широкие плюсны костей, вот, точно пуля, вжикнула отскочившая с джинсов пуговица, вот с пыльным треском вспоролись раздираемые грудным панцирем швы рубахи. Обвисли лоскуты рукавов, задрался воротничок, проткнутый костяным гребнем с шеи. Зазвенела кровь по всему телу, нерастраченной животной энергией заныли бугры мускулов. Кого они хотят задержать? Меня? Меня — кому не страшны ни пламя, ни вода, ни кованое железо?..
Грозный рык ночи перекатился в горле.
Мне было смешно.
— Мамочка моя… — с дрожью тянула Эля, скрючившись в кресле. Глаза крепко зажмурены, судорожные кулачки перекрещены на груди.
Она меня сейчас действительно не интересовала.
Четверть часа до конца ультиматума еще полностью не истекли, а я уже слышал крадущиеся торопливые шаги на лестнице. Человек десять-двенадцать на цыпочках перескакивали через ступеньки.
Ну что ж, тем лучше.
Я подождал, пока все они соберутся на моем этаже, а потом, не утруждая себя снятием запоров и открыванием, просто толкнул лапой дверь, и она с щепастым надрывом грохнулась на лестничную площадку.
Рев был страшен. Он взлетел по пролетам, заставив, вероятно, задребезжать рыхлое железо на крыше, ударил в двери квартир, загудел в пустотных трубах и батареях, а потом, рванувшись во двор и отразившись от стен, выдавил из асфальтового колодца весь воздух.
Под аркой, куда вечернее солнце не попадало, пророкотала звуковая волна. Было сумеречно, и все равно можно было заметить, как вздрогнули и чуть наклонились вперед двое людей сбоку от пулеметной турели.
— Кажется, первое отделение — йок, — сказал тот, что ближе. — Жаль. Хорошие были ребята. Значит, не договорились.
А второй потряс головой, будто после купания вытряхивал из ушей воду.
— Какой в этом смысл? Все равно у них потом сознание не выдерживает; либо полное сумасшествие, либо метаморфоза. Крутимся понапрасну…
— Но исключения все-таки есть, — сказал первый.
— Кто? Этот отвратительный тип из военного ведомства? “Доктор Лектор”, который каждый день требует стакан свежей крови? Ну, знаешь…
— А что?
— Одних зверей убиваем, других прикармливаем…
— Такова жизнь. — Первый пожал плечами. — Хочешь работать с хищниками — привыкни к сырому мясу. Кстати, ты прочел наконец “Хазарский словарь”?
— Прочел.
— Ну и как?
— Нормально.
— Не люблю этого слова, — неприязненно сказал первый. — Что значит “нормально”? Мне требуется четкий и обоснованный вывод. Можно ли рекомендовать данный роман для включения в “Список”?
— Я бы рекомендовал, — сказал второй.
— Вот так и докладывай…
Человек, который был с краю, скривил губы.
— “Обязательное чтение”, — с презрением сказал он. — Ты что, не помнишь, как относился в школе к урокам литературы? Культуру невозможно запихать в личность насильно. Насилие вызывает протест. Происходит бессознательное отторжение…
— Опять лекции?
— Ну если до тебя не доходит самое элементарное…
— Нашел время. — Первый человек еще немного подался вперед и, не поворачивая головы, спросил: — Как, ты готов, Бахыт?
— Готов-готов, — сказал третий, обнимающий расставленными руками насадку турели. Лицо его было вклеено в вырез бинокуляра. — Я давно готов, командир. Вы, главное, меня не трогайте…
Звериный рев повторился. Но теперь несколько тише и как бы с удовлетворением.
— Спускается… — напряженно сказал первый.
И тут створки парадной, выходящей во двор, вспучились изнутри, доски поплыли по воздуху, с коротким визгом, опережая их, метнулась сорванная пружина, грохнуло об асфальт выпавшее стекло, и из темного лестничного проема возник ящер — зеленоватый и одновременно багровый в лучах заката.
Он был невысок, всего на голову, вероятно, возвышаясь над притолокой, но с когтями на птичьих лапах, с ощеренной, вытянутой, как у жеребца, мордой. Шею его окружал шипастый гребень, а короткий и мощный хвост со скрежетом подметал мостовую. Шакал в пятнистом комбинезоне, вцепившийся в бок, сорвался, перекатился по асфальту и замер.
Ящер плотоядно облизывался.
— Пошел резерв, — спокойно распорядился по рации тот человек, что ближе.
Двор словно ожил. Только что он представлял собой тронутое ясными сумерками тихое пустое пространство, и вдруг, будто из-под земли, выросли скорченные фигуры.
Шакалья стая растянулась от дома до дома.
Выучка у них была отменная. Вожак коротко взвыл, и остромордые тени бросились на противника. Ящер, впрочем, оказался проворнее их. Ввязываться в схватку с шакалами он благоразумно не стал — тело его взвилось в невероятном прыжке, дворик дрогнул, точно где-то неподалеку рухнула многотонная балка, сотряслись перекрытия, и растопыренный силуэт запечатал выход из подворотни.
Оба человека отпрянули.
— Свет!.. — резким, вывернутым в фальцет голосом закричал первый.
За спиной его бешеными очами вспыхнули два прожектора. Однако не белые, а до безумия красные, предостерегающие. Свечение вулканической магмы наполнило подворотню. Ящер на мгновение замер. Глаза в щелях вертикальных зрачков ослепленно моргнули — один раз, другой.
Этого промедления оказалось достаточно. Что-то вжикнуло, раздался свист туго сжатого воздуха. Бахыт, согнутый над турелью, победно выдохнул: “Есть!..” — оторвал от прицела голову, смешно стянутую розовой купальной шапочкой. Багровеющая туша ящера содрогнулась, он взмахнул лапами, по-видимому, пытаясь найти опору, покачался туда-сюда, будто гипсовый, и вдруг рухнул вперед, зацепив все же когтями тарелку турели.
Брызнули стекла из бинокуляра. Бахыт, как козел, подпрыгнул, спасая ноги от костоломного прокрута станины.
— Свет!.. — тем же вывернутым в фальцет голосом закричал первый.
Красноту, точно пробку, вышибло из подворотни. Под аркой полыхнуло сиянием электрических дуг. И в беспощадном, обжигающем их неистовстве стало видно, что ящер лежит на боку и конвульсивно подергивается, что глаза его покрываются молочными пленочками, что творожистая густая пена стекает из пасти и что между костными пластинами на его груди плотно сидит стрела с металлическим оперением.
Вздулся гигантским шаром и опал зеленоватый живот. Шумный выдох прорвался откуда-то из хрящей гортани.
Белые пленочки на глазах застыли.
— Молодец, Бахыт. Прямо в сердце. Какой выстрел!.. — сказал первый человек.
— Стараемся, командир. И все же запасную пневматику ставить надо. Хотя б и стрела из кости удавленника, хотя б и вымочили ее, как положено, в паучьем студне, хотя б и заговаривали в полночь на Три Звезды, а вот, не дай бог, рука дрогнет — пройдет мимо…
Бахыт стащил круглую шапочку. Развалились по плечам космы, прежде стянутые резиной. Второй человек оторвал от уха изогнутую трубочку телефона:
— Девушка, оказывается, жива, — удивленно сообщил он.
— Жива? Да ну? С чего бы это? — сказал первый.
— Повезло. Наверное, не очень голодный был. Или торопился сюда. Что будем с ней делать?
Первый человек немного подумал:
— Что делать, что делать? А ничего не делать. Зачем она нам?
— Болтать будет.
— Это вряд ли…
Второй человек внимательно посмотрел на него, пожал плечами, как бы говоря: ну что ж, ты тут у нас главный, — присел на корточки возле неподвижного ящера и вдруг, как Бахыт, взвился козлом, даже не успев разогнуться.
— Черт дохлый!..
Страшная панцирная лапа метнулась за ним и, промахнувшись, вцепилась в трубчатую стойку турели. Громадные когти сомкнулись, железо проскрипело и разломилось, зачернев круглым отверстием.
— Однако живой, — сказал Бахыт довольно спокойно.
— Ничего себе…
— Да…
Лапа мертво упала.
Тогда второй человек подскочил и яростно ударил по ней ногой. Один раз, другой, третий… Зазвенел обломок трубы, покатившийся по асфальту.
— Хватит! — брезгливо приказал первый.
— А что?
— А то, что я сказал: хватит!
Второй человек яростно обернулся. Нижняя губа закушена, с мякоти ладони отваливаются капли крови. Он поднес рану прямо к лицу первого.
— Вот!.. А ты — “договориться”, — тяжело дыша, сказал он.
Эля выскочила из трамвая и, перебежав через улицу, заставила себя замедлить шаги.
Никто ее не преследовал.
Сердце тем не менее колотилось, и вечерний воздух, казалось, был лишен кислорода.
Она дышала и никак не могла надышаться.
— Забудьте обо всем, — сказал человек, который вывел ее за милицейский кордон. — Забудьте все, что здесь видели, и мы тогда вас тоже забудем. Живите так, словно ничего не происходило… — Левая рука у него была забинтована, сквозь рыхлую марлю, стянутую узлом, проступали свежие кровяные пятна. — Забудьте. Если хотите, это приказ…
Приказывать, конечно, легко. А вот как забыть, когда плотненькие, похожие на бобров санитары поднимают носилки, продавленные нечеловеческой тушей, и из-под взгорбленной простыни свешивается кончик хвоста, наподобие крокодильего.
Элю передернуло от воспоминаний. Разумеется, она уже давно знала, что в каждом человеке, каким бы приятным он внешне ни выглядел, живет некий зверь. В Никите, например, ленивый бобер, в Буравчике — суслик, в ней самой — расчетливая молодая пантера. Большей частью зверь этот дремлет, смиренный мороком жизни, но бывает, что просыпается и просится на свободу.
Так, видимо, было и здесь.
Правда, одно дело знать, и другое — видеть собственными глазами. Какая у него была мерзкая морда: бугристая, изъязвленная мокрыми бородавками.
А какие безжалостные зрачки…
Эля невольно остановилась. Лампочки на лестнице, как всегда, были то ли вывинчены, то ли разбиты, коробка пролетов уходила под крышу пугающей чернотой, в сумерках, брезжущих из окна, ступеньки едва угадывались. Но даже такого ничтожного света хватало, чтобы почувствовать: на площадке между двумя этажами кто-то стоит. Вот один осторожно переступил с ноги на ногу, чтобы размяться, вот другой мокровато сглотнул, сдерживая нетерпение. Громовыми шорохами отдавалось в ушах чужое дыхание. И действительно, едва Эля сделала пару шагов вперед, как плоскоголовая тень мгновенно загородила дорогу, а вторая такая же тень стекла за спину, чтобы отрезать путь к бегству.
— Сумочку давай, — потребовал из темноты сдавленный голос.
— Быстро-быстро, тетера!.. — это уже сзади.
От обоих разило чащобным возбуждающим страхом. Щелкнули запоры клетки, глаза пантеры зажглись тусклым янтарным огнем. Эля протянула сумочку тому, кто был впереди, и, не прекращая движения, лапой, полной когтей, дернула его по лицу. Изумительно было вцепиться в живую плоть.
— Ай!.. — Тень скорчилась и заметалась, судорожно ощупывая плоскую усатую мордочку. Вторая же отступила, увидев перед собой ощеренную дикую кошку, и вдруг — бам-бам-бам!.. — посыпалась вниз со ступенек.
— Ой!.. Стерва!.. Глаза мне выдрала!.. Помогите!..
Эля в три мощных прыжка взлетела наверх. У нее самой страха не было, а был звонкий восторг и упоение неслыханной звериной свободой.
В голове клубился великолепный красный туман.
Крысята, подумала она, вставляя ключ в прорезь замка. Трусливые молодые крысята. Ерунда. Больше они сюда не придут. Ее переполняла дикая радость. Ключ повернулся, и она заскочила внутрь. Дверь захлопнулась.
1999 

© А.Столяров, 1999.

Кирилл Бенедиктов
Храм мертвых богов

Болота южнее Вавилона, 244 год до н. э. 
Кедровый шест, казавшийся медным в лучах растекавшегося по краю горизонта огромного солнца, бесшумно пронзал бурую, шевелящуюся шкуру болота. Маленькая круглая лодка, сшитая из дубленых бычьих шкур, натянутых на легкий каркас, скользила по маслянистой жиже, покрывавшей бескрайнюю безжизненную равнину. Кое-где из трясины поднимались заросшие непролазным кустарником островки, земля на которых колыхалась и проседала, дрожа на непрочной подушке из переплетенных корней. Местами встречались черные стены камышовых джунглей — за этими стенами, на пространствах, где можно было спрятать не один великий город, подобный Вавилону, жили только птицы, гнездившиеся там многотысячными колониями. Любой человек, углубившийся в камышовую страну хотя бы на пятьдесят локтей, не мог вернуться оттуда иначе, чем божьим промыслом. Там не было никаких ориентиров; там не было вообще ничего, кроме черно-зеленых шелестящих стеблей и одинаковых узких проток с жирно поблескивающей водой, проток, пересекавшихся и расходившихся чудовищной паутиной, запутавшись в которой, человек быстро умирал от истощения или страха и становился добычей безымянных болотных падальщиков. Это были Топи Лагаша — грандиозный отстойник Месопотамии, южным своим языком лизавший белый прибрежный песок Персидского залива. В самом центре Топей двигалась круглая лодка из шкур — единственный транспорт здешних мест, — управляемая человеком в одежде воина.
Человек этот был высок и худ. Кожаная куртка с нашитыми на нее бронзовыми пластинками плотно облегала широкие костлявые плечи. Руки, сжимавшие шест, были перетянуты узлами мышц. На поясе висел короткий железный меч, испещренный странными полузвериными символами. Кожаные короткие штаны с бахромой вытерлись от бессчетных ночевок на голой земле. Такая одежда могла принадлежать только воину — наемнику из гарнизонов Птолемаиды или Антиохии, да мало ли еще откуда — после невероятных побед Александра Великого, сковавшего мир стальною цепью своих крепостей, воины были повсюду, и повсюду они были примерно одинаковы. Но лицо человека в лодке принадлежало не наемнику.
У наемников не бывает такого крутого лба, переходящего в сферически гладкую поверхность абсолютно голого черепа. Не бывает такого застывшего высокомерного выражения лица, таящего в себе силу превосходства не меча, а разума. Не бывает таких глаз. Это было лицо человека, для которого не существует тайн, лицо человека, неподвластного соблазнам низменных страстей, человека, обособившегося от суеты и прелестей мира. Лицо жреца.
И он был спокоен, абсолютно спокоен и непроницаем для страха. Он знал, что достаточно ошибиться один раз, и он никогда уже не выберется из этих мертвых топей. Но он знал также, что не ошибется.
Он ориентировался по солнцу, а ночью — по звездам. Он внимательно смотрел, куда летят закрывающие небо птичьи стаи, поднимающиеся из глубин камышовой страны. Он не упускал из виду ни медленное течение воды в протоках, ни разницу в оттенках листьев кустарника на редких островках. Но более всего он полагался на слабый, однако вполне различимый зов, который шел к нему из глубины топей, из самого сердца болот.
С каждым днем пути зов становился все сильнее. Можно уже было явственно услышать низкий глухой голос, повторявший одну-единственную растянутую гласную — нечто вроде очень тягучего “а-а-а” — и не умолкавший ни на секунду. Голос этот звучал только у него в голове, и выносить его было тяжело. Порой ему начинало казаться, что вся бурая равнина вокруг издает протяжный и бесконечный стон, и тогда он закрывал глаза. Но все же это был единственный надежный ориентир, и ему приходилось терпеть.
К тому времени, когда солнце окончательно скрылось за плоской, как стол, линией горизонта, круглая лодка уже не первый час скользила вдоль черной камышовой стены. Зов стал почти невыносимым, и ясно было, что источник его находится где-то в глубине камышовых джунглей. Прошло еще полчаса, и стена распахнулась, разрубленная пополам широким клинком протоки, на смолистых водах которой жирно мерцали крупные южные звезды.
Человек в одежде воина отложил свой шест. Лодка послушно замерла у самого разверстого зева камышовой страны. Было очень тихо; размеренно плескались тяжелые черные волны, и покрикивала жалобно вдалеке большая болотная птица.
Человек протянул руку и поднял со дна лодки небольшой кожаный мешок Оттуда он вытащил пару лепешек, завернутых в виноградные листья, и съел их. Затем откупорил затейливой формы глиняный кувшинчик и сделал несколько глотков. Потом принял какое-то снадобье.
Лодка едва заметно покачивалась на дышащем теле болота. Человек сидел и ждал, несмотря на то, что голос в его голове пел не переставая. Потом из-за плеча его заструилось мерцающее серебряное сияние, и он оглянулся.
Там, в небе, которое в низких широтах выглядит черной ямой, провалом в другие миры, тяжелая, как медный шар, висела чудовищная бело-красная луна. Ее свет зажег тусклую воду протоки, и казалось, вся Топь Лагаша, влекомая лунным пожаром, выпятится огромным маслянистым горбом, словно допотопный зверь, разбуженный неосторожным прикосновением. И тогда вновь взлетел шест, казавшийся на этот раз выкованным из серебра, и лодка заскользила по пылающей холодным огнем протоке вглубь камышовой страны.
В самом сердце Топей Лагаша, окруженный бескрайними полями тростника, возвышался конический холм, самый большой остров в этой части болот. Когда-то он был намного выше, и его можно было увидеть издалека. Но за долгие-долгие годы, в течение которых болото надвигалось на процветавшие в древности земли Лагаша, холм ушел глубоко в черную трясину, и теперь на поверхности была только его верхушка. Он имел сотню локтей в диаметре и двадцать локтей в высоту. Почти весь кустарник на нем был вырублен, но на южной оконечности острова стояла сплетенная из ивовых ветвей хижина, перед которой горел маленький костерок. У костра, скрестив тощие коричневые ноги, сидел неопрятный, заросший седым волосом старик в грязной набедренной повязке. Он держал над огнем глиняную чашку с каким-то варевом, время от времени поднося ее к лицу и вдыхая густой пар.
Шуршали заросли тростника. Шипел костер. Тугие волны накатывались с равнодушным упорством на черный песок острова. Поднялась и разгорелась над болотами гигантская недобрая луна. Старик прислушался. Ему показалось, что далеко, за полями одинаковых, тоскливо шелестящих стеблей он различает равномерный плеск — с таким звуком могла бы продвигаться по трясине круглая болотная лодка.
Тогда он выпрямился и плеснул остаток содержимого чашки в костер. Вспыхнуло ярко-синее пламя, мгновенно поднявшееся до неба. Раздался странный свистящий стон, словно из пронзенной груди дракона, а потом сверкающая синяя колонна, вставшая над островом, опала и съежилась до маленьких язычков, пляшущих там, куда попали капли вязкой жидкости. Из хижины за спиной старика появилась легкая гибкая тень и проворно скользнула рядом с ним на землю.
— Что-то случилось, учитель? — спросил мягкий переливчатый голос.
Старик скосил глаза. Это была Эми, вторая и последняя обитательница острова. Двадцать лет назад… а может быть, и тридцать, и сорок — трудно высчитать время, живя между двумя мирами, — он вызвал ее из небытия, приказав исполнять все его повеления. За эти годы она ничуть не изменилась, оставаясь все той же пятнадцатилетней смуглой девчонкой с зелеными глазами и смешно, не по-здешнему, вздернутым носиком.
Почему она выбрала именно такой облик, старик не знал; лично ему всегда больше нравились черноволосые тяжелобедрые шемитки, но Эми явилась такой, и он постепенно привык. С ней можно было разговаривать, она многого не знала, и он учил ее, удивляясь, какое удовольствие получает от этого давно заброшенного занятия. Вообще она была прекрасной рабыней, да к тому же посвященной во все секреты Иштар, и старику приходилось прилагать немалые усилия, чтобы не забывать время от времени обновлять контур пентаграммы — магического знака, сдерживавшего ее демоническую сущность. Эми была демоном, суккубом, одним из существ, обитавших на темной Изнанке Мира. Старик старался помнить об этом, как и о том, что случилось однажды, много лет назад, когда он, выпив сока хаомы и погрузившись в многодневный глубокий сон, пропустил время обновления пентаграммы…
— Случилось, учитель? — нежно прошептала Эми.
— Да, — ответил старик хриплым, каркающим голосом. — Он идет к нам.
— Нирах?
— Да, — сказал старик — Человек из пустыни. Он уже близко.
Они замолчали, вслушиваясь в дыхание ночи. Эми сидела на корточках, и луна играла на блестящей смуглой коже ее круглых коленей. Когда-то старик не мог смотреть на эти колени без вожделения… но с тех пор прошло слишком много лет.
Внезапно тишина, повисшая над камышовой страной, раскололась. С жутким шумом, гортанными криками и хлопаньем крыльев взмыла в неподвижный воздух огромная колония птиц, устроившаяся спать в зарослях неподалеку от острова. Словно плащом гиганта накрыли небо, на минуту погасив даже луну. Стало холодно и тревожно, а когда птицы, собравшись в стаю, изогнутой линией ушли на юг, вновь открыв пылающий лик луны, старик и девушка увидели высокую черную фигуру, скользящую к ним по расплавленной дорожке серебряного света. Круглая плоскодонка зашуршала по песку, и фигура сошла на берег, отбросив в сторону длинный шест. Старик, кряхтя, поднялся навстречу гостю.
— Приветствую тебя, Учитель, — громко сказал прибывший глубоким, полным скрытых оттенков голосом.
Он подошел к костру, и стало видно, что он почти вдвое превосходит старика ростом и шириной плеч. По-прежнему сидевшая на корточках Эми сжалась, когда на нее упала огромная тень гостя. Старик поднял левую руку ладонью вверх.
— И тебя приветствую, Нирах. Давно ты не навещал меня.
— Да, Учитель. Я проходил последний круг посвящения…
Старик прервал его взмахом ладони.
— Позже. Садись к огню. Ты голоден?
Темный взгляд, сверкнувший из-под костлявого лба, уперся в переносицу старика.
— Благодарю, Учитель, я принял пищу.
— Ты устал? — продолжал допытываться старик. — Не поспишь ли с дороги? Может быть, хочешь Эми?
Что-то похожее на улыбку промелькнуло на бесстрастном лице гостя.
— Ты же знаешь, Учитель: Итеру, прошедший все круги посвящения, становится свободным от желаний…
Старик хмыкнул. Подобрал с земли сухую веточку и бросил в костер.
— Ты стал нетерпелив, Нирах, сын мой… Я предлагаю тебе отдохнуть и успокоиться. В твоих глазах явно читается жадное нетерпение, это слабость. А слабым нельзя спускаться в Храм.
Гость опустился на корточки у огня и прикрыл веки. Мышцы на его костлявом лице напряглись.
— Я два месяца добирался сюда из Александрии. Я носил одежду воина и жил как воин… Я спал в солдатских палатках и в шалашах пастухов… Я дрался с наемниками и убивал диких зверей… Я пил соленую воду и ел плесневелый хлеб… Когда я увидел твой сигнал, мне показалось, что сердце выскочит из моей груди… А теперь ты говоришь мне, чтобы я успокоился!
Старик рассмеялся неприятным клокочущим смехом.
— Какой ты, к чертям, Итеру! Хвалишься тем, что не хочешь девку, а с возбуждением своим ничего поделать не можешь! Что с того, что возбуждение это вызвано не бедрами Эми, а лоном Эрешкигаль? Чем девка отличается от богини? Ничем — для воистину мудрого. А ты уподобился тому богачу, что завидует лишней мере золота в закромах у соседа и считает себя выше крестьянина, вздыхающего о миске бобов на столе старосты!
Он протянул руку и неожиданно схватил гостя за ухо.
— Для тебя не должно быть разницы между водой болота и водой океана! Между городской стеной и стеной мира! Между смертью одного и гибелью всех! Ты понял, несчастный?
Нирах терпеливо мотал головой, только узлы мышц на его лице вздувались и опадали. Когда старик закончил свою экзекуцию, он сказал:
— Я понял, Учитель. Я был глуп. Мне действительно следует успокоиться. Но сегодня ночь полнолуния, и я боюсь, что, пропустив ее, я не смогу войти в Храм до следующей полной луны…
— В этом не было бы ничего страшного, — возразил старик сварливо. — Мне не очень-то весело на острове, и ты составил бы мне неплохую компанию… Во всяком случае, было бы кого таскать за уши… Ты что, слышишь Голос?
Нирах молча кивнул и коснулся пальцем сверкающего под луной черепа.
— Голос, — по-прежнему ворчливо говорил старик, шаря узловатыми пальцами в складках набедренной повязки. — Голос… Да неужели Мертвые так хотят видеть тебя, Нирах? Неужели они тоже стали нетерпеливы?
Нирах почувствовал знакомую пульсацию в уголках висков и быстро взглянул на старика. Тот, занятый поисками, ничего не заметил, но Нираху, вошедшему в состояние повышенного восприятия — “хара” на языке Итеру, — оказалось достаточно мгновения, чтобы понять, какие чувства обуревают учителя. Учитель боялся. Он смертельно боялся решиться на то, к чему готовился много лет — готовился сам и готовил его, Нираха. И в то же время старик хотел увидеть, что получится из выношенного ими великого плана.
— Учитель, — начал Нирах, — я не…
Старик вытащил откуда-то из-за пояса каменный флакончик и протянул через костер гостю.
— На, — сказал он. — Выпей.
Длинные подвижные пальцы сомкнулись вокруг флакона. Нирах осторожно откупорил сосуд и понюхал.
— Эфедра, — произнес он задумчиво, — трава Пта… какие-то коренья… что еще?
— Пей! — рявкнул старик Нирах бесстрастно поднес флакон к губам и сделал глоток. Глаза его заблестели.
— Ложись на землю! — приказал учитель. — Эми, сними с него доспехи.
Легкая, как тень, девушка проворно освободила гостя от куртки и штанов. Нирах растянулся на земле, подставив лицо серебряному свету.
Старик отдал Эми несколько коротких распоряжений и встал у Нираха в головах. Девушка принесла из хижины несколько горшочков с краской, поставила рядом с гостем и опустилась на колени. Под монотонные причитания учителя, читавшего древние заклинания, Эми окунула тонкие пальчики в горшок с кроваво-красной субстанцией и принялась осторожно выписывать на закованном в непробиваемую мышечную броню теле Нираха защитные знаки.
Часом позже гость поднялся с земли. Он был полностью обнажен и с ног до головы покрыт узорами и надписями. Старик закончил читать и стоял неподвижно. Луна тяжело висела над самой верхушкой холма. Время остановилось.
— Я готов, Учитель! — торжественно сказал Нирах.
Старик закряхтел и почесал под мышкой.
— Ты по-прежнему слышишь Голос? — со странной интонацией спросил он.
— Голос сильнее, чем когда-либо, Учитель. Мертвые зовут меня.
— Ты помнишь путь, который прошел?
— Я не помню ничего, кроме пути, Учитель.
— Ты готов принести жертву?
— Я сам и есть моя жертва, Учитель.
Старик закрыл глаза. Он отчетливо вспомнил тот далекий день много лет назад, когда изможденный, худой, как палка, юнец полуживым выполз на черный песок острова. Как выяснилось позже, он две недели плутал в дебрях камышовой страны, пока случайно не наткнулся на убежище старика. Случайно? Теперь старик не был уверен в этом…
Тогда он подошел к чужаку — первому человеку, попавшему на остров после того, как старик поселился здесь, — и занес над его худой шеей ногу, обутую в деревянную сандалию. Старик в те годы был еще крепок и без труда справился бы с похожим на груду костей пришельцем. Но тот открыл огромный черный рот и на последнем дыхании вымолвил: “Погоди, Нингишзида…”. После чего потерял сознание и пребывал между нижним и средним мирами пять дней.
Старик готовил снадобья и заставлял Эми отпаивать незнакомца отваром целебных трав. Он отгонял от юноши мелких, но зловредных духов болот и возжигал священные костры. К исходу пятого дня скелетоподобный юнец открыл глаза и увидел над собою сверкающее лезвие ножа. И услышал вопрос:
— Откуда ты знаешь, кто я?
Нингишзида было тайное имя старика. Оно означало “Прислужник Далекой Земли” и передавалось по наследству в клане жрецов древнего культа мертвых. Но никто во всем мире не мог знать об этом имени. Никто, кроме учителя старика, который отправился в Далекую Землю еще тогда, когда не были зачаты даже родители странного доходяги из болот. Ибо Далекая Земля означает Страну Мертвых, и те, кто уходит туда, обратно не возвращаются. Поэтому старик оставил щенку жизнь. Оставил, чтобы узнать, какой тропкой выбралась в мир людей тайна, принадлежащая Мертвым.
И щенок рассказал. Он торопливо хлебал вкусный бульон из болотных курочек, приправленный пряными кореньями, проливая жирные капли на обтянутую коричневой кожей грудь, рвал зубами испеченные Эми белые лепешки и рассказывал. Сначала старик не поверил ему, как не верил никому в этом мире, но потом, введя выздоравливающего в гипнотический транс, приказал говорить правду — и услышал ту же историю. Тогда он поверил окончательно, тем более что Итеру действительно не умели лгать.
Щенок принадлежал к древнему и могущественному клану Итеру — жрецов-хранителей, осколку одного из тех культов, которые во множестве возникали во дни молодости мира. Сколько их было — не знал никто, но число было невелико. Старик кое-что слышал об Итеру, но, пожалуй, не более того, что они действительно существуют. По словам гостя, в Иуну Городе Столбов, откуда он прибыл, настоящих Итеру было всего девять, из них только двое были Хранителями Пурпурной Ступени, или Бессмертными.
Высшие иерархи Итеру приобщались к бессмертию посредством некоего священного сосуда, укрытого в тщательно охраняемом тайнике. Гость не мог объяснить, что это за сосуд и где его прячут; неясна ему была и процедура обретения вечной жизни. Но он точно знал, что самые старые иерархи помнят времена до возвышения первых фараонов и что дар бессмертия дается только тем, кто проходит Девять Ступеней Посвящения. А таких во все века было мало, очень мало…
Сам он прошел три ступени. Это был всего лишь уровень младшего ученика, едва допущенного к некоторым секретам ордена, но старик быстро понял, что его юный гость владеет приемами, сделавшими бы честь любому хвастливому вавилонскому магу. Кроме того, он жадно впитывал всю информацию, которую только мог получить, не гнушаясь даже обрывками смутных слухов и подслушиванием разговоров. Так он узнал о сосуде бессмертия и о блаженном жребии прошедших все степени посвящения. Узнал и решил, что завоюет этот жребий любой ценой.
Но чем больше он думал об этом, тем слабее становилась его надежда стать единственным Избранным. Ведь в конечном итоге курс должен был закончить один ученик Или, что более вероятно, мог не закончить никто — испытания были тяжелыми, и из нескольких предыдущих поколений воспитанников ни один так и не смог пройти их до конца.
И чем слабее становилась надежда, тем ярче разгоралось в нем желание получить дар бессмертия. Ярче и ярче, как лесной пожар, пылало оно, сжирая защитные барьеры, поставленные наставниками Итеру…
Однажды, роясь в богатой библиотеке Школы в Городе Столбов, Иуну, он наткнулся на полуистлевший папирус, в котором рассказывалось о стоявшем на равнинах Лагаша Храме Мертвых, древнем еще в те времена, когда жил писец, записавший эту легенду, и о его служителях, ведущих свой род от первых шумеров. В книгах Итеру были описаны сотни культов и тысячи богов, но именно рассказ о Храме Мертвых безраздельно завладел умом юноши. Он не мог объяснить почему. Он, стремящийся к бессмертию, засыпал на холодном каменном полу своей кельи и видел во сне громоздящийся над темной равниной зловещий силуэт зиккурата. Видел пылающую луну над ним. Видел туманные лица облаченных в черные одежды жрецов. Слышал странный далекий голос, идущий как бы из-под земли, тянущий нескончаемую унылую песню.
После завершения третьего круга посвящения все ученики должны были, следуя многовековой традиции, уйти из стен Школы в поисках своего Учителя. Да, конечно, в Школе у них были наставники, но законы Итеру требовали еще и личного выбора. Многие возвращались в Школу, обогащенные новым знанием; некоторые становились неспособны к дальнейшему совершенствованию; иные не возвращались вовсе. Но гость старика твердо знал, что вернется; точно так же как знал, где найдет своего Учителя.
В одну из глухих январских ночей он проснулся в своей келье, потому что почувствовал чье-то незримое присутствие. Будто дыхание холодного воздуха обожгло ему щеку, и, проснувшись, он увидел, как сгущается тьма в углу помещения. И увидел тень.
Он не мог рассказать старику, кем была эта тень. В Стране Мертвых лица размыты, а имена стерты. Но тень пела ему, и он внимал, не смея шевельнуть пальцем. И он услышал, что приходят последние дни Храма в Топях Лагаша, потому что хранитель его, Нингишзида, стар, а ученика у него нет. И еще услышал он, что путь к дару Вечной Жизни может быть указан ему там, в Храме Мертвых Богов.
Пришел рассвет и застал его в полуразрушенном склепе посреди заброшенного кладбища на далекой окраине Иуну. В руке он сжимал шею дохлой собаки, а перед ним лежал желтый оскалившийся череп. Он не помнил, как пришел туда, не помнил, как убил собаку и ее кровью измазал себе лицо. Но это было неважно. Он узнал путь. И еще он узнал тайное имя Нингишзиды.
Он не знал только, что за тысячелетия, прошедшие с тех пор, как был написан папирус, зиккурат, затопленный болотами Лагаша почти по самую верхушку, затерялся среди бескрайних полей камышовой страны. Но он искал и искал, пробиваясь сквозь топи, и в конце концов был вознагражден. Теперь он лежал в хижине старика, беспомощный, как дитя, а Нингишзида размышлял, заколоть ли его ножом или отдать на растерзание Эми.
— Зачем ты хотел видеть меня? — спросил он, так ничего и не решив. Гость удивился.
— Значит, вы так ничего и не поняли? Я хочу стать вашим учеником. Я знаю, род служителей Храма прервался. Ваш учитель отыскал вас где-то на востоке, в Эламе, а у вас, похоже, не так уж много народу под рукой… Я буду учиться у вас. Я хочу стать человеком Мертвых Богов.
— Зачем тебе это? — еще раз спросил старик. — Мертвые Боги мертвы. Давным-давно они были побеждены и заключены в страшные тюрьмы нижнего мира. Они ничего не могут здесь, на поверхности. Они способны только копить свою злобу и ненависть, и когда-нибудь они захлебнутся в ней… Я служу им много лет и успел возненавидеть их так же, как ненавидят они сами все живое. Да ты даже в святилище к ним не войдешь, раздавленный их темной волей… Зачем тебе это?
— Они нужны мне, чтобы обрести бессмертие, — ответил пришелец. — Итеру, мои наставники, не почитают богов. Они агностики, и их боги не сущности, а символы. Я же хочу опереться на пусть скованную, но силу, пусть темную, но власть. Мертвые Боги помогут мне пройти все испытания и стать единственным Итеру, владеющим мощью верхнего и нижнего миров А я, я нужен им, потому что я — единственный человек, который может освободить их.
Нингишзида ударил его ладонью по лицу. Голова на худой шее откинулась назад, но почерневшие губы разошлись в улыбке.
— Это сделка, просто сделка… Ты научишь меня секретам своей черной магии. Я получу оружие, которое позволит мне легко одолеть всех моих соперников на пути к бессмертию. А когда я получу бессмертие, я уничтожу остальных Итеру и освобожу Мертвых Богов.
— Как? — каркнул старик Пальцы его плотно сомкнулись вокруг костяной рукояти ножа.
— Знай же, о Нингишзида, Хранитель Врат, что Мертвые Боги были некогда лишены силы и заключены в подземные узилища посредством трех магических предметов. Не спрашивай, что это за предметы и в чем состоит их волшебство. Я не знаю этого, как не знает никто из тех, кто не дошел до высшей ступени Посвящения. Но я знаю, что предметами этими владеют Итеру и потаенное хранение их является главной задачей нашего ордена. Они хорошо укрыты… они надежно спрятаны от глаз непосвященных… но когда я стану Бессмертным… когда я стану единственным Бессмертным, я завладею этими талисманами и верну Мертвым Богам их славу. Это честная сделка, и я не вижу, почему бы тебе, Нингишзида, не присоединиться к столь выгодному предприятию.
Гость выговорился и обессиленно упал на тростниковую циновку. Он лежал неподвижно, сомкнув тяжелые веки, и худая шея его была совершенно беззащитна. Старик еще раз посмотрел на нож в своей руке… на острый кадык пришельца… перевел взгляд на темный провал ворот Храма… и разжал пальцы.
Он принял предложение.
Он назвал гостя Нирахом. По древним заветам, все Хранители Врат получали имена демонов нижнего мира. Нирах был богом-гадюкой, скользящим меж камней. Старое свое имя пришелец сообщить отказался, а Нингишзида и не настаивал.
Нирах провел на острове три года. Старик учил его забытой шумерской магии, составлению пентаграмм и защитных заклинаний. Он называл ему имена стражей Подземной Страны и рассказывал об уловках, которые позволяют беспрепятственно проходить сквозь их заслоны. Он показал ему наводящие ужас приемы запрещенного искусства оживления мертвых тел посредством электролитовых батарей или атмосферных разрядов — Факелов Аннунаков. Но более всего он обучал Нираха искусству лжи.
Итеру не могли лгать. Воспитание, которое они получали с самого раннего возраста, усиленное гипнотическим воздействием их наставников, делало их неспособными к любому искажению реальности. Они могли не отвечать на вопросы — и молчать даже под чудовищными пытками, — но не лгать. А Нираху для выполнения его честолюбивого плана было просто необходимо научиться этому. Сначала для того, чтобы скрыть правду о своем обучении — любого Итеру, уличенного в контактах с адептами черной магии, тут же выгоняли из ордена, предварительно лишив памяти, — а затем для того, чтобы приготовиться к захвату трех талисманов. И старик учил его лжи. Он бился, прикладывая страшные усилия, ломая защиту, поставленную в мозгу Нираха, выискивая изощренные лазейки для зажатого в жестких рамках сознания юноши. Наконец ему удалось это, и когда однажды Нирах, проведя ночь с Эми, сообщил старику, что разбирал клинописные таблички в западном приделе Храма, Нингишзида, хоть и избил его до полусмерти плетеной тростниковой палкой, в душе вознес хвалу Мертвым Богам. Ему удалось почти невозможное — из совершенной этической машины, какой был Нирах, Нингишзида с успехом лепил демона. Временами он чувствовал себя Творцом и посылал насмешливые проклятья далеким наставникам юноши. Но иногда, просыпаясь ночью, чуял исходящую из-под земли черную волю тех, кто тысячелетиями ждал своего часа, и понимал, что не его, Нингишзиды, ничтожными усилиями, а этой черной волей и лепится новый облик Нираха. Тогда он не мог заснуть уже до зари, ворочаясь с боку на бок и тревожно размышляя, какую жертву потребуют Мертвые за столь дерзкую сделку. За эти три года он привязался к юноше как к родному сыну, и не хотел, чтобы следы его навеки затерялись в пыли и прахе Далекой Земли. Но время шло, и однажды Нирах покинул камышовую страну, чтобы вернуться уже настоящим Итеру. Прошло почти двадцать лет, и этот день настал.
Теперь он стоял перед стариком, закованный в двойную броню светлых и темных сил, удивительное существо, воспитанное одновременно Раем и Адом, сочетавшее непреклонное мужество и ледяное спокойствие Итеру с неукротимым злым пламенем служителя подземных богов, и луна играла на его испещренном заклинаниями могучем теле. “Он подобен Гильгамешу, — с трепетом подумал Нингишзида, — Гильгамешу, также искавшему дар бессмертия за Водами Смерти… Да будут благосклонны к нему подземные боги…” — и тут же одернул себя. Нельзя ожидать благосклонности от Мертвых Богов. Можно лишь надеяться, что они найдут для Нираха подходящее место в паутине своих ядовитых замыслов. Место, которое по крайней мере сохранит ему жизнь.
— Иди, — сказал старик, кивая на поросший бурой остролистой травой бугор Храма. — Иди, и да сопутствует тебе твоя звезда. Не забывай о Ждущих за Порогом; и Спрашивающих во Тьме не забудь также. Помни, что узок мост над Бездной Судеб и не каждый пройдет по нему, приближаясь к лику Эрешкигаль… Не страшись Гадюки и Скорпиона — первый бог хранит тебя, второй — меня. Но в Кровавой Тьме у Черного Престола Нергала могут гнездиться чудовища, о которых даже я ничего не знаю; и их ты должен избегнуть, потому что у тебя нет заклинаний против них. И если Мертвые отпустят тебя, не выходи из Храма, не омыв тело водой из железного сосуда, что стоит в восточном приделе и накрыт узорным покровом; иначе прах Далекой Земли будет жечь твое тело под солнечными лучами… Иди, о Нирах. Я молюсь за тебя Мертвым.
Нингишзида и Эми не дыша смотрели, как высокая фигура Нираха приближается к полуобвалившемуся порталу Храма, как Нирах наклоняет бритую голову и исчезает в проеме… Внезапно лунный свет ярко заиграл на стершейся резьбе портала, и им показалось, будто Врата занавешены блистающей серебряной кольчугой. Но мгновенье прошло, и провал Врат вновь стал таким, каким был всегда — черным беззубым отверстием огромного рта.
— Он вернется, учитель? — робко спросила Эми. Нингишзида недовольно посмотрел на нее. Для суккуба, пусть даже прирученного и обезвреженного пентаграммой, она была чересчур нежна и привязчива. Старик подозревал, что после той ночи, окончившейся жестокой поркой для Нираха, Эми испытывает к Итеру нечто большее, чем просто привязанность, но никак не мог понять, нравится это ему или нет. В конце концов, если к Нираху он относился как к сыну, то об Эми все чаще и чаще стал думать как о дочери. Иногда вспоминалось ему или виделось во сне, как много лет назад в далекой-далекой стране он играл со своею дочуркой, которую ему так и не довелось увидеть дожившей до возраста Эми. Унес ли ее черный ветер приползшего с востока мора или убили пришедшие с севера бородатые воины, он не помнил. Но когда он смотрел, как Эми играет в прибрежном песке или плетет фигурки из тростника, ему начинало казаться, что это и есть та самая маленькая девочка, которую он некогда забыл, вступив на тропу Прислужника Далекой Земли.
— Если будет на то воля Мертвых Богов, — сказал он неожиданно сухо. Эми испуганно посмотрела на него, но больше спрашивать не решилась. Вдвоем они вернулись в хижину, и там девушка растерла Нингишзиду отваром, возвращающим суставам гибкость и подвижность. Когда луна растворилась в начинающем яростно голубеть небе, старик уснул.
Нирах не вышел из Храма ни этим днем, ни следующей ночью, ни в прошедшие после того еще пять дней. К исходу недели Нингишзида, нацепив на себя с десяток защитных амулетов и беспрерывно бормоча заклинания, отправился в недра зиккурата. Он не был там уже несколько лет: необременительные обязанности Прислужника практически исчерпывались уборкой во внешних помещениях Храма да воскурением благовоний на низких черных алтарях. Но теперь старику пришлось, откинув тяжелый полог, сшитый неизвестно чьими руками из неизвестной материи, спуститься по нескончаемой лестнице, стершиеся каменные ступени которой уводили глубоко под землю, туда, где намного ниже уровня топей лежало главное святилище Храма. Он спускался медленно, зажигая масляные лампы, вырубленные в стенах, иногда добавляя в них масло, потому что огни, которые зажег здесь Нирах, давно потухли. Он преодолел тридцать три пролета, зигзагами уходивших все глубже и глубже, и, наконец, ободрав худые бока об обвалившуюся кирпичную кладку, вошел в святилище. Здесь было сыро; сочащаяся из стен и капающая с потолка вода образовала на полу глубокие лужи, а на стенах чудовищными мертвыми цветами цвела селитра. Плесень дышала в углах, и гигантские грибы тянули к кирпичному своду свои бледные тела, но посередине зала был круг диаметром в двадцать локтей, черный и абсолютно сухой; и в этом круге перед алтарем Повелителя Подземной Страны Нергала сидел Нирах. Он был абсолютно неподвижен, и туго натянутая на его ребрах кожа делала его похожим на мумию. Но он все же был жив, потому что временами спина его вздрагивала и по всему телу пробегали судороги.
Нингишзида попытался приблизиться к нему, но, не дойдя нескольких шагов до круга, услышал слабое потрескивание и ощутил, как в кожу его вонзаются миллионы маленьких иголочек Тогда он отступил в страхе и сидел на ступенях лестницы до тех пор, пока не начало коптить и потрескивать пламя в нижних светильниках. Тени удлинились и зазмеились по стенам святилища; и из нор в темных углах показались и поползли к Нингишзиде безымянные твари с огромными белыми глазами, и Нингишзида бежал в страхе, потому что стал стар и боялся гнева владык нижнего мира. И, выбравшись на свет из дверей Храма, он подумал, что Нираха взяли к себе Мертвые Боги и что он никогда уже не выйдет из черного круга.
Но Нирах вышел. Он появился в ночь следующего полнолуния, и когда он встал, покачиваясь, на пороге зиккурата, то показался старику и девушке бесплотной тенью, лунным призраком, летающим над болотами и пугающим людей. Но он был жив, только невероятно исхудал за те дни, что провел в подземелье, и тело его покрывали ужасные шрамы, большей частью зажившие, и левая нога его была изуродована чьими-то огромными челюстями. Он прошел мимо старика и вошел в посеребренную луной воду у кромки песка; и вода стекала по его худому телу, но то была вода из железного кувшина под узорным покровом, которой он очистился от дыхания Подземной Страны. А потом он погрузился в воду по горло и стал жадно пить; и он пил, как слон в засуху. Бока его ходили ходуном, он заглатывал вместе с водой мелких жучков и мальков рыбы и неоднократно извергал выпитое. Наконец он напился и вышел на берег, припадая на левую ногу; и старик и девушка впервые увидели, что он хром. Он упал на песок и проспал двое суток подряд, а когда проснулся, то отшвырнул приготовленные Эми снадобья, потому что они не были нужны ему больше.
— Я уже не тот юнец, что умирал некогда в твоей хижине, Нингишзида, — промолвил он, и это были первые слова, которые старик услышал от него после его возвращения. — Я не нуждаюсь в лекарствах. Подземный огонь выжег мне внутренности, Нингишзида, и я не человек больше. Я еще не испил из Сосуда Бессмертия, а перемены, произошедшие со мной, уже чудеснее, чем ты можешь себе вообразить, старик. Ибо я сошел в нижний мир и говорил с его властителями, и вернулся живым.
Нингишзида со страхом смотрел на своего преображенного ученика. Тот сидел на своей циновке и говорил, не меняя интонаций своего голоса; но голос этот не был голосом прежнего Нираха. Гром подземных барабанов слышался в нем и вой флейт, сделанных из костей мертвецов, и хохот ужасных демонов. Но Нирах говорил, и Нингишзида не смел прервать его.
— Я спустился по лестницам зиккурата, что некогда воздвигли твои предки, о Нингишзида, зиккурата, что ушел глубоко в лоно земли и укрыт бездонной топью от лучей небесных богов. Я воссел перед алтарем Нергала и закрыл глаза, и отправил своего двойника Ка в путешествие в Страну Без Возврата. Ибо щель, в которую может проникнуть двойник, находится там, у самого алтаря.
И я прошел Черными Вратами и не испугался Ждущих у Порога, потому что был защищен. И шестеро Спрашивающих во Тьме напрасно тянули ко мне свои щупальца, ибо я знал ответы на их вопросы. Это ты научил меня, как отвечать им, Нингишзида, и я благодарен тебе, но теперь моя мудрость больше твоей. И, миновав Стражей, я прошел по тонкому, как волос Эми, мосту над Бездной Судеб и ни разу не обернулся назад. И демоны, живущие в бездне, напрасно разевали свои жадные пасти, потому что я перешел мост и припал к ногам Эрешкигаль. И я принес ей дары, как ты и учил меня, о Нингишзида. И Эрешкигаль в память о зле, причиненном ей некогда Нергалом, Повелителем Подземной Страны, дала мне три ключа от трех ворот, за которыми на Черном Троне восседает Нергал. И я открыл врата и победил тех, кто стережет проход, но в Кровавой Мгле перед троном Нергала был схвачен неведомыми чудовищами и принесен пред лицо Властителя Мертвых, и брошен ниц. И услышал я голос, что звал меня из-под земли все эти годы, и голос был страшен и невыразимо печален. И я говорил с ним.
— Говорил с Нергалом? — ахнул старик. Нирах поднял лицо, и Нингишзида отпрянул в испуге — не лицо это было, а каменная маска, и казалось, что маска эта сдерживает бушующий под ней адский пламень. Словно не мозг находился за огромным высоким лбом Нираха, а гнездо шевелящихся змей.
— С Нергалом? — передразнил он. — Да твой Нергал не больше чем пыль с сандалий тех, кто спит в глубине мрачной бездны нижнего мира. Ибо после того, как я говорил с Нергалом и не убоялся его, я был пропущен дальше. И я шел по пустынным полям подземной страны, и долог был мой путь. И увидел я Энмешарру, господина всех законов, правящих миром, который в незапамятные времена установил их, а затем отдал младшим богам. И он спит, огромный и бесформенный, как туча, а проснется лишь перед концом времен. И видел я иных, не похожих ни на одно обитающее в нашем мире существо, и говорил с ними. И было открыто мне, о Нингишзида, что три талисмана Итеру есть Чаша, или Сосуд Бессмертия, Камень, вставленный в корону, и Череп, посылающий смерть. И они есть ключи трех миров: Чаша — верхнего, Камень — от нашего и Череп — от страны Мертвых. А еще мне было открыто, что, собранные вместе, талисманы эти могут осуществлять любые желания человека, но в действительности они были созданы для того, чтобы сломать замки и стены узилища, в котором заключена Ночь. Ибо, когда я достиг пределов Дальней Земли, я увидел стену, за которой лежит Обиталище Ночи.
Нингишзида сделал знак, отгоняющий демонов. Лицо его посерело. Он все больше убеждался, что не Нирах говорит с ним сейчас, а некто, заключенный в его оболочку.
— Не бойся, старик! — увидев его трепет, сказал Нирах и рассмеялся. — Я все тот же ученик, которого ты так часто таскал за уши и бил палкой. Моя человеческая сущность изменилась, но я не утратил память. Больше того, я приобрел то, чем не владеет ни один человек, рожденный под солнцем. Ведь я видел Ночь, Нингишзида, я видел ее со стены в Стране Мертвых!
Лицо его вдруг неуловимо переменилось — уже не каменной маской было оно, а живым человеческим ликом, замершим в скорбной гримасе. В глазах Нираха Нингишзида заметил смертельную тоску и муку, и это испугало его больше, чем все превращения, произошедшие с учеником до того.
— Ночь, — почти простонал Нирах. — Ночь, она прекрасна, она совершенна. Понимаешь, Нингишзида, она совершенна! В ней есть все, и все в ней начато и закончено, и нет в ней никакого движения. Знаешь ли ты, Нингишзида, как мерзко устроено царство богов света? Есть жизнь, но есть и страна Мертвых, и мы всю жизнь тщимся избегнуть ее врат, помышляя о бессмертии, и тем горше конечное страдание, потому что, кроме Итеру, владеющих Даром Ночи, никто не может остановиться перед последним порогом. А Ночь сама — бессмертие, ибо в ней нет жизни и нет пределов. Не объяснить словами великолепие Ночи, не описать строгую форму кристаллов, излучающих черный свет… И я узнал, Нингишзида, что некогда Ночь была заперта в самом дальнем и мрачном узилище подземного мира, и вместе с ней были скованы Мертвые Боги, которые есть не более чем ничтожные слуги ее. И мне было сказано, что тот, кто соберет вместе три талисмана Итеру, откроет двери ее тюрьмы и выпустит Ночь на волю. И даже Мертвые Боги преклонятся перед ним, и он навеки станет Королем Ночи и будет править бесконечно, потому что в Ночи нет времени. И я поклялся, что соберу талисманы и стану Королем Ночи, и я стоял на стене, а Ночь всколыхнулась в своем Обиталище и поднялась, и коснулась меня.
Он вздрогнул, как будто ожегшись раскаленным железом. И Нингишзида вздрогнул вместе с ним и смотрел на него, не в силах оторвать взгляд от чудовищных шрамов.
— И я вернулся, и моя дорога была тяжела. И Нергал, Повелитель Мертвых, пропустил меня через свои владения в мир людей, потому что на мне было благословение Ночи. Но он потребовал от меня жертву за то, что я, единственный из смертных, прошел обратным путем. И из Кровавой Мглы у подножия его трона выскочила огромная собака Эбих и перекусила мне ногу так легко, как если бы то была кость болотной птицы. Но я поднял ее над головой и швырнул о землю, и одолел ее. И Эрешкигаль, что не любит Нергала, силой отобравшего у нее скипетр нижнего мира, наложила на мои раны исцеляющий бальзам, и нога срослась, но я остался хром, ибо это есть моя жертва Повелителю Мертвых. А собака Эбих, по решению Мертвых Богов, будет дана мне в услужение, лишь только я завладею Ключом Рассвета. С тем я покинул Дальние Земли и пришел в себя на полу в глухом подземелье зиккурата. Я вернулся из Страны Без Возврата, Нингишзида! Я ли не достоин носить имя Короля Ночи?
В ужасе смотрел на него Нингишзида. Каждой клеткой своей высушенной жестоким месопотамским солнцем кожи он ощущал рядом с собой присутствие чего-то невыразимо страшного, чуждого и враждебного всему раскинувшемуся вокруг островка огромному миру. Сам служитель черного культа, он увидел тьму, еще более ужасную, чем та, которой он поклонялся всю свою жизнь. Но Нирах не смотрел на него. Он глядел на темный силуэт Храма и повисшую над ним кровавую луну. Потом встал и бесшумно, как огромная камышовая кошка, устремился обратно в святилище.
Нингишзида понял, что произошло непоправимое. Равновесие, тщательно сберегаемое сотни лет, нарушилось. Тьма исторгла из себя чудовищное порождение, грозящее уничтожить мировой порядок И он, Нингишзида, своими руками подготовил это появление, он, он, ничтожный жрец забытого культа, стал повивальной бабкой, принявшей жуткие роды!
Пересохшими от страха губами он забормотал Заклинание. Эти сокровенные слова передавались от учителя к ученику на протяжении поколений, но за тысячелетия, что существовал культ, никто так и не воспользовался ими. Заклинание разрешалось произносить только в минуты наивысшей опасности, ибо то была просьба к Мертвым Богам забрать к себе то, что они послали на землю. И просьба такая могла быть произнесена лишь раз.
Каждый, кто хотел стать человеком Мертвых Богов, годами тренировался для того, чтобы без запинки повторить сложные формулы в несколько секунд. Нингишзида произнес Заклинание вполголоса, не меняя выражения лица. Со стороны могло показаться, что заинтересованный слушатель повторяет про себя наиболее полюбившиеся ему моменты рассказа, чтобы лучше их запомнить. Но он еще не успел закончить, когда на него упала искаженная огромной луной черная тень Нираха.
И Нирах рассмеялся, и ужасен был его смех. Но Нингишзида не дрогнул. Он поднял глаза и спокойно договорил Заклинание, глядя в нечеловеческие глаза того, кто некогда был его учеником.
— Зачем тебе это, старик? — спокойным, монотонным голосом спросил Нирах, внезапно оборвав смех. — Не в твоих силах бросить вызов Ночи, а Мертвые Боги, которых ты призываешь, не более как ничтожные слуги Ее. Ты хорошо начал, Нингишзида, но испугался и отступил перед самым важным испытанием. Тебе никогда не войти в царство Ночи, старик, в мое царство!
Он поднял руку, и лунный свет заструился по ней, облекая в подобие тонкого сверкающего доспеха.
— Ты учил меня, и ты старался быть добрым ко мне. Я не трону тебя, старик. Но я не оставляю свидетелей. Поэтому данной мне властью я стер сейчас пентаграмму, которую ты хранил в течение многих лет в тайном убежище Храма. Ты уйдешь к Нергалу, старик, но провожатый в Дальние Земли будет у тебя не из худших.
— Эми! — громовым голосом воскликнул он, и гибкая маленькая фигурка, повинуясь его зову, немедленно возникла из мрака. Нингишзида отпрянул в ужасе. Да, это была Эми, его любимая Эми, но что с ней стало, боги, какое страшное перевоплощение произошло с нежной пятнадцатилетней девочкой! В глазах играли кровавые отблески зависшей над островом луны, мелкие острые зубы жадно блестели за призывно полуоткрытыми губами. Маленькие острые груди напряглись, как в момент наибольшего возбуждения, скрюченные пальцы с длинными красными ногтями беспокойно хватали воздух. Эми медленно приближалась к старику, но что-то все еще мешало ей разорвать последние путы и броситься на него, подобно бешеному волку, мертвой хваткой вцепиться в горло и пить горячую пьянящую кровь… И вновь рассмеялся Нирах.
— Эми! Я отдаю его тебе властью Ночи! Он твой, твой до последней капли крови. В следующее полнолуние собака Эбих покинет Храм, и тогда ты свободна. Свободна навсегда!
— Нет, Эми, — прошептал старик, но шепот его утонул в хохоте Нираха.
Дикий, нечеловеческий крик, как в вате, увяз в мягком сумраке болот. Не обернувшись, Нирах направился к тому месту, где его ждала лодка. Полным честолюбивых планов ступил он на эту землю. Ступил еще человеком. Теперь же это было остро заточенное орудие, направленное в грудь Высших Итеру.
2001 

© К.Бенедиктов, 2001.

Напиток из чаши Птолемеев (заключение)

Страх — самое древнее и сильное из человеческих чувств, 
а самый древний и самый сильный страх — страх неведомого. 
Г.Ф.Лавкрафт  
Литература ужасов. Область, перед исследованием которой пасуют даже многие искушенные литературоведы. Слишком уж все здесь зыбко и неопределенно… Непонятен до конца даже предмет этой литературы. Что же, собственно говоря, называть книгой ужасов?
В своем исследовании мистической литературы “Пляска смерти” (Danse Macabre,  1981) знаменитый американский писатель Стивен Кинг отмечал, что есть несколько уровней пугающего и, соответственно, несколько уровней, на которых может существовать жанр “хоррора” (от англ.  horror — “ужас”, “отвращение”). Писатель так распределяет степени страшного: “На высшем уровне — чистый ужас, под ним страх и ниже всего — тошнота отвращения… Я считаю ужас наиболее утонченной эмоцией, поэтому и стараюсь пробудить ее у читателей. Но если окажется, что привести читателя в ужас не удается, я попытаюсь его напугать; а если пойму, что и это не получается, могу сделать ему неприятно. Я человек не гордый”.
К сожалению, не слишком гордятся и остальные авторы “хоррора”. Может быть, поэтому в литературе ужасов больше произведений низкого качества, чем в других направлениях фантастики. Хотя, скорее всего, такое впечатление создается потому, что довольно легко создавать произведения “третьего уровня”. Этим и пользуются разного рода бездари, клепая романы о маньяках, разрезающих людей бензопилой по конвейерному методу.
Однако это не настоящий “хоррор”. Поэтому и в данном обзоре “за кадром” останутся как всевозможные поделки, так и некоторые достойные произведения уровня два и три. Разговор пойдет о произведениях собственно “ужасающих”, о тех, что стремятся вызвать у читателя глубокое сомнение в разумном и осмысленном устройстве существующей Вселенной. Ведь именно это ощущение стремились отразить авторы лучших произведений “хоррора”. Создатели книг, про которые можно сказать, что они вошли в золотой фонд фантастической литературы.
Насколько не определено понятие “ужасающего”, настолько же неясны и литературные границы жанра “хоррор”. Это какая-то смутная область, столь же неуловимая, насколько неуловимы черты привидений или фигура вампира, скрывающегося в тени кладбищенских крестов. Царство “хоррора” — это мрачный регион на пересечении границ символической литературы, детектива, фэнтези и собственно научной фантастики.
Еще Г.Ф.Лавкрафт в знаменитом эссе “Сверхъестественный ужас в литературе” отмечал интерес к литературе тайн и ужасов, загадок и мистики Сэмюэла Кольриджа и Роберта Браунинга, Чарльза Диккенса и Генри Джеймса, Редьярда Киплинга и Оскара Уайльда. К этому списку можно было бы добавить Джона Байрона, автора “Вампира” (1819), Вальтера Скотта, создателя “Комнаты с гобеленами” (1821), Артура Конан Дойла, написавшего “Ужас расщелины Голубого Джона” (1892) и “Номер 249” (1892), Гилберта Кита Честертона с его таинственными рассказами из цикла о патере Брауне. Влияние литературы ужасов прослеживается и в творчестве Герберта Уэллса. Под влиянием эстетики “хоррора” созданы самые впечатляющие эпизоды его известных романов “Машина времени” (1895) и “Остров доктора Моро” (1896). На континенте дань литературе ужасов отдали Гете и Гофман, Мериме и Мопассан. Даже в России при общей нелюбви наших писателей и общественного мнения ХIХ в. к “суеверным текстам” тем не менее тоже были созданы известные произведения в этом жанре. Достаточно вспомнить “страшные истории” из “Вечеров на хуторе близ Диканьки” Н.В.Гоголя или знаменитые рассказы А.К.Толстого о вампирах.
Одни и те же книги оказываются классикой как научной фантастики, так и литературы ужасов (например, “Уменьшившийся человек” (The Schrinking Man,  1956) Р.Матесона). А куда отнести “Собаку Баскервилей” (1902) Артура Конан Дойла? К детективу или все же к “истории с элементами ужасного”? Или некоторые рассказы Хорхе Луиса Борхеса, классика латиноамериканской литературы. Они, несомненно, могут быть отнесены к “хоррору” (например, “There are more things” (1975), со специальным посвящением “памяти Лавкрафта”). А “Превращение” (1916) Франца Кафки? Чем не рассказ ужасов?
Столкнувшись с такой неопределенностью границ, понимаешь: читатели и критики скорее чувствуют, что перед ними книга ужасов или нечто другое, нежели могут дать точное определение. И еще один “знак вопроса” — непонятно даже, когда именно возникла литература “хоррора”. Поэтому не будем заниматься бессмысленной игрой в точность определений, а просто присмотримся к самым выдающимся книгам ужасов.
Литературоведы находят аналоги сочинений об ужасах в пугающих текстах о демонах, записанных на глиняных табличках в Древней Месопотамии. Отдельные эпизоды в Библии, вроде истории с Аэндорской волшебницей (Первая книга Царств, 28:7 — 20), некоторые критики тоже готовы записать в предшественники мистической литературы. И, разумеется, в качестве предтеч “хоррора” называются сочинения античных авторов. Вроде пугающих рассказов Апулея из “Золотого осла” или истории Петрония об оборотне, вошедшей в “Сатирикон”. Сюда же попадает и история о ламии (духе-людоеде), побежденной мудрецом Аполлонием Тианским, которую рассказал римский писатель Филострат Флавий. Равно как и история о невесте-мертвеце из книги Адриана Флегона “Об удивительных событиях”, по мотивам которой Гете создал “Коринфскую невесту”. Ужасающие сцены можно обнаружить в англосаксонском эпосе “Беовульф” и скандинавских сагах. Пугающие средневековые рассказы о демонах, ведьмах и одержимых также можно считать предтечами литературы ужасов. Но, пожалуй, только предтечами. Ведь те, кто читал тексты, подобные средневековой “Истории о бесноватой Соломонии”, повествовавшей об одержимости бесами, не сомневались, что знакомятся не с развлекательной литературой, а с правдоподобным отчетом о реальных событиях.
Зарождение собственно литературы ужасов критики связывают с наследием скептичного и вольнодумного XVIII в. Как ни парадоксально, первой версией мистической литературы оказались книги, в которых постоянно происходили “сеансы разоблачения черной магии”. Первыми произведениями “хоррора”, которыми зачитывалась образованная публика Европы, оказались готические романы. Специфической чертой этого жанра литературы, созданного Хорасом Уолполом, было нагнетание все более и более сгущающейся атмосферы таинственности и ужаса. Странные события, происходящие в заброшенных замках, громко хлопающие двери в пустынных комнатах, смутные тени, возникающие при неверном свете свечей, таинственные фигуры призраков, появляющиеся в качестве предвестников надвигающихся несчастий… Весь этот так хорошо знакомый читателям ужасов антураж впервые был создан именно в готических романах. Однако в этих же произведениях все таинственные события и происшествия неизменно получали вполне земное, рациональное, хоть нередко и натянутое объяснение. Призраками оказывались переодетые разбойники, а зловещие вопли предвестника смерти имитировал племянник владельца замка, решивший таким образом довести дядюшку до самоубийства. Сочетая мистический антураж и рациональное объяснение произошедших событий, готический роман стал предшественником сразу двух потоков современной литературы — литературы ужасов и детектива.
Истинным основателем литературы об ужасном в той форме, в какой мы привыкли воспринимать ее в наше время, стал американский писатель-романтик Эдгар Аллан По. Он сумел словно бы наизнанку вывернуть ситуацию, разработанную создателями готического романа. В его произведениях в крайне рационализированном виде, четко и ясно, тоном спокойного очевидца герой рассказывает о невероятных событиях. Типичный герой готического романа, сталкиваясь с необъяснимым, сразу же готов поверить, что перед ним нечто сверхъестественное. Герой Эдгара По действует наоборот — до самого последнего момента он ищет разумное объяснение совершившемуся.
Но чаще герои американского писателя до последнего момента отказываются видеть в происходящем нечто сверхъестественное. До тех пор пока наконец не сталкиваются с этим невозможным нос к носу. Так происходит с героем рассказа “Рукопись, найденная в бутылке” (1833), который долго не может поверить, что оказался на борту настоящего “Летучего голландца”, стремящегося к ритуальной гибели в морской пучине. Другой текст Э.По — “Повесть о приключениях Артура Гордона Пима” (1837) внешне начинается как обычный роман о морских путешествиях. Однако произведение развивается в таком ключе только до тех пор, пока герои не достигают Южного полюса и не сталкиваются с невообразимыми ужасами, сокрытыми там от людей.
Э.По сумел заложить основу для высшего уровня современного “хоррора” — столкновение героя с непереносимым, иррациональным ужасом, с чем-то, “что хуже самой смерти”. В его рассказах персонажи приближаются не просто к своей смерти. С этим бы они еще могли смириться. На глазах читателя происходит крушение всей картины мироздания. Привычной не только для героя, но и для читателя. Обычный мир распадается, и за его пределами обнаруживается Нечто… Что-то чудовищное… Неописуемое… Невообразимое…
В своем творчестве По установил высшую планку художественности, дотянуться до которой будут стараться все авторы литературы ужасов, творившие после него. Но за всю историю литературы только еще одному автору удалось в течение всей своей жизни удержаться на столь же совершенном уровне описания ужасающего — гениальному Г.Ф.Лавкрафту.
В ХIХ в. набеги английских авторов в область литературы ужасов были непродолжительными, но плодотворными. И если По заложил основы самого написания рассказов “хоррора”, то у трех других известных авторов впервые ярко прозвучала тема запретных знаний, областей реальности, изначально закрытых для человека. Речь идет, конечно же, о Мэри Шелли, Роберте Льюисе Стивенсоне и Брэме Стокере.
Знаменитый роман М.Шелли “Франкенштейн, или Современный Прометей” (Frankenstein, or The Modern Prometheus,  1818–1831) стал не только первым текстом об искусственном человеке. Роман оказался еще и первой книгой ужаса, в которой с такой откровенностью была использована тема запретного знания. М.Шелли словно предостерегала читателей: да, есть области реальности, от которых человеку надо держаться подальше. Ученые могут открыть ящик Пандоры и выпустить в мир ужасы, которые мы даже не можем вообразить. И с которыми точно не сможем справиться. Ее герой Виктор Франкенштейн, создатель Чудовища — искусственного человека, до дна испил чашу жестокой расплаты за неудержимое стремление к познанию Вселенной. Сотворенный им монстр сначала погубил всех его родных, а затем уничтожил и своего создателя среди холодных вод Северного Ледовитого океана.
Теме запретного знания посвящена и “Странная история доктора Джекила и мистера Хайда” (1886) Стивенсона. Здесь ученый тоже совершает открытие, с которым не может справиться. И опять герой оказывается наказан за попытку вырваться за границы познания, установленные природой или Богом. Однако в тексте Стивенсона граница между областью доступного и миром запретного проходит не вовне, а внутри человеческого сознания. Погружение в глубины души, в неконтролируемые области подсознания — вот в чем видел Стивенсон главную опасность для своих героев. Никто до конца не знает самого себя. И человек может не справиться со своей сущностью, с тем ужасным, звериным, потаенным, что может проявиться в душе каждого из нас. Многочисленные тексты о маньяках, о неконтролируемой одержимости, о странных желаниях, овладевающих душой человека, слишком долго “игравшего” с психотропными или наркотическими средствами, — эти расхожие сюжеты романов XX в. восходят к небольшой повести Стивенсона.
Третью область недозволенного открыл Брэм Стокер, написавший третий образцовый текст литературы ужасов, произведение, которому будут подражать десятилетиями, — “Дракулу” (Dracula,  1897). Ирландский автор создал бессмертный образ графа Дракулы, повелителя вампиров. Он сотворил персонаж, который будет появляться на страницах сотен книг и фильмов-продолжений. Однако не только благодаря образу Дракулы роман Стокера остался в памяти читателей. В этой книге также с огромной силой прозвучала идея запретного знания, идея границы между миром, где возможно существование людей, и местом, пребывание в котором превращается в пытку для человека (замком Дракулы). В “Дракуле” Стокер начал разрабатывать тему “ужасного наследия”, некоего духовного наследства предшествующих веков, часто нарочито забытого и похороненного знания, но неожиданно обнаруженного современным героем. В романе Стокера юрист Джонатан Харкер посещает трансильванский замок великого вампира и тем провоцирует его на выход из диких гор в цивилизованную Англию. Харкер тоже касается запретного мира, но это не мир природы, как у Шелли или Стивенсона. Это мир истории. Кошмарной, нечеловеческой истории, о которой лучше не знать и которую лучше забыть. Иначе она вновь возродится, чтобы обрушить на неосторожных весь ужас своего существования.
И позже известные авторы “хоррора” конца XIX–начала XX в. предпочитали писать о тех, кто безрассудно перешагнул запретную границу природного мира. Про тех героев, что решились ступить за зачарованную ограду замка ужасов. О таких персонажах, например, писал в своих ироничных, изящных и исполненных черного юмора рассказах лорд Дансени. Его герои забирались туда, куда не следовало бы проникать разумному человеку. И заканчивалось это для них весьма плачевно. Как, например, случилось с рыцарем Алдериком из рассказа “Сокровища гиббелинов” (1910). Потому что в итоге таинственные гиббелины с рыцарем беспощадно расправились: “И не промолвив ни слова, даже не улыбнувшись, они ловко вздернули его на крепостной стене”. Рассказы лорда Дансени талантливо продолжали традицию, заложенную Э.По, — атмосфера напряженного ожидания ужасных событий в них намного важнее развития сюжета. История Слита, увидевшего особый огонь на краю земли и поэтому в страхе спрыгнувшего с этого края, или путешествие бедняги Билла по архипелагу омерзительных островков своей недоговоренностью пугают гораздо сильнее, чем если бы читателям напрямую показали — что же именно ужаснуло героев.
Теме ужасающего посвятил многие из своих произведений классик валлийской литературы Артур Мейкен. Именно ему принадлежит самый, пожалуй, пугающий рассказ о том, насколько опасен переход за границу, отделяющую наш мир от мира потустороннего. Это “Великий бог Пан” (The Great God Pan,  1894), недаром названный Стивеном Кингом “одной из самых замечательных книг ужасов столетия”. Необдуманный эксперимент, проведенный английскими учеными, привел к тому, что в нашем мире появилось существо-оборотень. Элен Воган, чудовище, внешне походящее на женщину, ведущее себя как человек, но более чуждое нашему миру, чем самый страшный из вампиров. Рассказывая историю Воган, Мейкен упорно подводит читателей к мысли чуждой и непонятной рационалистам-читателям XIX в., упоенным верой в науку: за гранью нашего мира существует нечто чудовищное. И лучше эту грань не переступать. Тогда, в самоуверенном XIX в., гордившимся победами над Природой, эта мысль казалась настолько абсурдной, что последующие произведения Мейкена прошли почти незамеченными. Больший успех имели его психологические тексты, нежели откровенные книги ужасов.
Мейкен активно использовал в своих сочинениях и общекельтские предания о таинственных народах, обитающих в подземных пещерах под холмами Англии, Шотландии и Уэльса. Впервые эта тема, хоть и преподнесенная в виде изощренной мистификации, возникает в романе “Три самозванца” (The Three Impostors,  1895) (глава “Повесть о черной печати”). Впоследствии А. Мейкен опубликует эту главу в виде отдельного сочинения, подчеркивая серьезность и якобы достоверность случившегося. История профессора Уильяма Грегга, долго изучавшего предания о таинственном “малом народе” и наконец попытавшегося разрешить загадку его существования, заканчивается трагически. Герои другого, возможно, даже еще более известного рассказа Мейкена на эту тему — “Огненная пирамида” (1923), — писатель Дайсон и его друг Воган сохранили свои жизни только потому, что добровольно отказались от попыток дальше исследовать чудовищные тайны “малого народца”, живущего в “сокрытых под холмами обиталищах”.
В книгах Элджернона Блэквуда зло выглядит скорее причудливой тенью, нежели выступает во всей красе. В “Вендиго” (1910), лучшей и наиболее пугающей из повестей этого английского автора, события разворачиваются в отдаленных областях Канады. Герои Блэквуда, охотники и путешественники, сталкиваются с Вендиго — загадочным духом-людоедом, героем страшных индейских преданий. Но автор не показывает нам этого монстра. Блэквуд предпочитает нагнетать атмосферу страха постепенно.
Он доводит рассказ до кульминации ужаса при столкновении героев с Вендиго почти лицом к лицу. Но только почти. Прямого явления чудовища все же не происходит, и оттого рассказ производит еще более пугающее впечатление. Нечто подобное происходит, и с героями другого известного рассказа Блэквуда — “Ивы” (1907). Два путешественника, заночевавшие на заброшенном островке посреди Дуная, подвергаются нападению таинственных существ и спасаются только чудом. При этом герои не могут рассмотреть угрожающих монстров. А различают лишь тени, двигающиеся среди ив, растущих на берегах реки.
В Соединенных Штатах сходные идеи, хотя, может быть, и менее четко, высказывал Амброз Бирс. Герой самого лучшего его рассказа “Проклятая тварь” (1893) сталкивается в Аппалачских горах с воплощением невозможного — невидимым злобным существом. Он погибает, пытаясь одолеть это порождение неведомого мира. При чтении рассказа заметно, что симпатии Бирса на стороне шерифа, расследующего дело об убийстве, и фермеров-присяжных. Они добровольно отказываются дальше изучать это дело, сознавая, что есть области, запретные для человека. Скептик Бирс и в целом ряде других своих рассказов (“Подходящие обстоятельства” (1891), “Смерть Гальпина Фрэзера” (1893), “Дом с привидениями” (1893)) будто бы подчеркивает — есть области запретного знания, милостиво закрытые Провидением от человека. Познание их не приведет ни к чему хорошему. Более того, из рассказов Бирса следует, что исследование этих областей иной реальности вообще невозможно. Человек просто не сможет сохранить разум, столкнувшись с кошмарами, существующими в потустороннем мире.
О запретном ужасающем знании, о бесплодных попытках его постичь и нераскрываемости тайн беспредельного в конце XIX–начале XX в. писали Мэтью Шил и Джон Бьюкен, Шарлотта Гилмен и Роберт Чемберс, Уильям Ходжсон и Монтегю Джеймс.
Теме сокровенных преданий о дочеловеческой истории посвятил многие страницы своих лучших книг самый выдающийся автор литературы ужасов первой половины XX в. Говард Филлипс Лавкрафт. История в его произведениях — это всегда кошмар, скрытый под успокаивающей вуалью мифов.
Если же герой Лавкрафта, движимый праздным любопытством или корыстью, пытается приподнять покров тайны, то ему остается пенять на себя. “Отшельник из Провиденса” был беспощаден к таким персонажам. Так, в его рассказе “Крысы в стенах” (1923) главный герой, слишком уж заинтересовавшийся историей своего рода, в ужасе узнает, что он является потомком членов сообщества людоедов. А в рассказе “Артур Джермин” (1920) ученый-антрополог выясняет, что является внуком обезьяноподобного чудовища и в отчаянии кончает жизнь самоубийством. В “Показаниях Рэндольфа Картера” (1919) подталкиваемый научным любопытством исследователь проникает в подземелье под старым кладбищем и гибнет, не в силах перенести открывшиеся перед ним ужасы.
Однако не только литературной виртуозностью в разработке темы запретного знания прославился Лавкрафт. Его имя обессмертило создание мифа Ктулху. Мифа, оказавшего колоссальное влияние на всю литературу ужасов первой половины XX в. И оказывающего свое воздействие по сей день.
Вкратце этот миф, впервые изложенный Лавкрафтом в рассказе “Зов Ктулху”, сводится к следующему: человечество возникло на Земле совершенно случайно и не является ее настоящим хозяином. Истинные владельцы нашей планеты — Великие Древние — гигантские разумные существа, обладающие сверхъестественным могуществом и глубоко чуждые людям. Среди них выделяются осьминогоподобный Ктулху, Ньярлатхотеп, принимающий дьявольский облик “Черного человека”, невообразимые Йогг-Сотот, Азатот и Шуб-Ниггурат… Эти существа некогда вели войну с другими разумными существами — Богами Седой Древности. Война была Великими Древними проиграна, и они должны были укрыться от гнева победителей в отдаленных звездных областях, в пещерах, в глубоких подводных каньонах. А Землю захватили люди. Самозванцы, не имеющие на это никакого права. Рано или поздно Древние очнутся, уничтожат большую часть человечества (за исключением небольшой части поклоняющихся им сектантов) и вновь воцарятся на Земле.
Миф Ктулху Лавкрафт дополнял и развивал на протяжении всей своей жизни. К различным его аспектам он обращался в рассказах “Шепчущий во тьме” (1930), “Локон медузы” (1930), “Сны в ведьмином доме” (1932), “Ужас в музее” (1932), “Тварь на пороге” (1933), в повестях “Сомнамбулический поиск неведомого Кадата” (1927), “Тень над Инсмутом” (1931), “Хребты безумия” (1931). Под влиянием этого мифа находились современники и друзья Лавкрафта, также отдавшие дань литературе ужасов — Роберт Говард и Кларк Эштон Смит. Младшие друзья Лавкрафта — Август Дерлет и Роберт Блох создали романы и циклы рассказов, напрямую продолжавшие миф Ктулху. Даже современные, причем очень известные авторы “хоррора” используют этот миф. Так, в романе С.Кинга “Необходимые вещи” (Needful Things,  1991) и рассказе “Селение Иерусалим” (1978) упоминается Йогг-Сотот, а в рассказе “Крауч-Энд” (1980) герой напрямую сталкивается с Шуб-Ниггуратом, ужасным “Черным Козерогом с бесчисленным потомством”.
Одного мифа Ктулху, учитывая то влияние, которое он оказал на американскую культуру, уже достаточно, чтобы осознать, насколько творчество Лавкрафта принципиально важно для развития литературы ужасов. Но еще этот американский писатель сумел и наиболее четко выписать в своих книгах тему абсурдизма реальности, ее непредсказуемости, столь важную для эстетики “хоррора” XX в. Ведь даже в произведениях некоторых авторов XIX в. можно было найти отголоски средневекового, христианского взгляда на мир: при всем своем могуществе Зло все же изначально слабее Добра, поскольку дьявол слабее Бога. Более того, зло может коснуться человека, только если он в чем-то виноват, если он нарушил законы, установленные Богом.
Первыми от такой жесткой этической перспективы отказались Мопассан (в знаменитом рассказе “Орля” (1887)), Мейкен (в “Белом порошке” (1895)) и Блэквуд (в “Ивах” и “Вендиго”). С их героями страшные события происходят совершенно случайно, часто даже незаслуженно. Однако именно у Лавкрафта идея беспричинности зла, обрушивающегося на человека, прозвучала с такой остротой и обнаженностью. Четче и грубее эту мысль сформулировал только С.Кинг устами одного из своих героев в рассказе “Палец” (1990): “Почему с хорошими людьми происходят ужасные вещи?.. Потому что они могут произойти”.
Главный герой одного из самых известных рассказов Лавкрафта “Нездешний цвет” (1927) не виноват в том, что именно на его землю упал метеорит с ужасным космическим пришельцем. Так уж случилось. Герой не был виновен, однако случайность выбрала его в жертву. Лавкрафт на протяжении всей своей жизни упорно проповедовал одну мысль — мы движемся по этой реальности как по тонкому льду, который в любой момент может проломиться и отправить нас в мир невообразимых кошмаров. И мы ничего не можем изменить. При этом, правда, не надо нарочно искать то место, где “лед потоньше”. Не стоит практиковать колдовские или магические ритуалы, не стоит будить Ктулху, пока он еще спит.
Рассказы ужасов Роберта Говарда, другого знаменитого автора американской фантастики первой половины XX в., по большей части зависят от мифа Ктулху его хорошего друга Лавкрафта. Однако самый известный среди этих текстов связан с другой линией, развивавшейся в творчестве создателя Конана-варвара. В рассказе “Голуби ада” (1938) Говард использовал предания южных штатов, культурой и историей которых он очень интересовался. От истории запертого в развалинах старинного поместья живого мертвеца — воплощенного проклятия семейства Блессонвилей — веет настоящим, неподдельным ужасом.
К теме ужасающего Говард обращался и в рамках своих мини-циклов, посвященных кельтскому вождю Брану Мак-Морну, пуританину Соломону Кейну или средневековой Франции. Однако, в отличие от рассказа “Голуби ада”, в этих текстах герои, подобно Конану-варвару, выходят победителями из столкновения с силами зла. Бран Мак-Морн побеждает обитателей подземных холмов в рассказе “Черви земли” (1932), а шевалье де Монтур, герой рассказа “В лесу Вильфор” (1925), одолевает покушавшегося на его жизнь оборотня.
После беспросветных текстов Мейкена и Лавкрафта Говард провозгласил оптимистическую перспективу даже в жестком жанре “хоррора”. Он словно заявил: настоящий герой может одолеть даже самое беспощадное, самое откровенное зло.
Следуя героическому взгляду на мир, торжество победителей рисовал в своих романах ужасов и другой известный автор фэнтези первой половины XX в. Абрахам Меррит. В области литературы ужасов он “отметился” известным мистическим детективом “Семь шагов к сатане” (Seven footprints to Satan,  1927) и дилогией “хоррора”, в которой действуют общие положительные герои — доктор Лоуэлл и Джулиан Рикори, “Гори, ведьма, гори!” (Burn, Witch, Burn!,  1932) — “Ползи, тень, ползи!” (Creep, Shadow, Creep!,  1934). В дилогии Меррит обратился к традиционным европейским представлениям о могуществе ведьм, связав их с вудуистскими идеями о магических куклах. В результате он создал одно из наиболее запоминающихся произведений ужасов 30-х гг. XX в.
В конце 30-х гг. XX в. интерес читателей к “хоррору” начал падать, достигнув своего минимума в 50-е гг. Это падение совпало с “Золотым веком” научной фантастики. Эта предельно рационалистичная литература, проникнутая пафосом победы над природой и историей, заметно потеснила произведения ужасов, проповедовавшие глобальный скепсис в отношении возможности такой победы. Заметно упали тиражи даже самого известного журнала “хоррора” в истории фантастики “Уиерд Тейлс”, долгое время служившего основным бастионом для мистических и пугающих сочинений.
Правда, интерес читателей еще продолжали вызывать книги, повествующие о странностях человеческого сознания. Те произведения, которые намекали на существование темных зон в человеческой психике, которых небезопасно касаться. В этой области удалось отличиться Роберту Блоху, младшему товарищу Лавкрафта. Именно этот писатель сумел связать чисто психологический текст об отклонениях в человеческом сознании с темами произведений о потусторонних существах и духах, “таящихся за гранью нашей Реальности”. Он сделал это в 1943 г. в рассказе “Навек ваш — Потрошитель”. История загадочного убийцы, терроризировавшего в 1888 г. Лондон, под пером Роберта Блоха превратилась в историю таинственного существа, представителя загадочной расы, подобно вампирам, живущей тысячелетия. Таким путем история маньяка-убийцы стала более объемной, приобрела загадочность и мистическую таинственность.
Несколько иным путем этот американский фантаст пойдет в самом своем известном романе “Психо” (Psycho,  1959), оказавшем сильнейшее влияние и на последующих авторов как литературы ужасов, так и детективов. Его книга выглядит как история преступления и заканчивается традиционной развязкой, в которой зло побеждено, а справедливость в лице главных героев и полиции торжествует. Однако книга “Психо” — это не просто роман о разоблачении сумасшедшего убийцы. Блох закладывает в детективную ситуацию принципиальную двусмысленность, мешающую до конца поверить в окончательное торжество сил Добра. Американский фантаст будто бы говорит: вы можете включить свет и заставить Тень исчезнуть. Но рано или поздно свет погаснет. И Тень опять тут как тут. Его герой Норман Бейтс заключен в сумасшедший дом, но он — или свившее в нем гнездо Зло — не побеждены. Они ждут возможности для реванша.
Подобного рода тонкости и неопределенная развязка вызвали в 50-е гг. XX в. глухое раздражение у читателей, привыкших к логической четкости рассказов о космических путешествиях или приключениях роботов. Раздражение все больше и больше вызывал даже сам жанр “хоррора”. Поэтому-то в 50-е гг. он и пережил настоящий кризис.
Литературу ужасов покинуло большинство талантливых авторов. Рэй Брэдбери, начинавший как автор “хоррора” сборником рассказов “Темный карнавал”, ушел в научную фантастику. Также поступил и Генри Каттнер, до этого создавший ряд талантливых произведений в жанре ужасов, в том числе и знаменитый рассказ “Кладбищенские крысы” (1936). Сосредоточился на сочинении фэнтези Фриц Лейбер.
Хотя и в фэнтезийных книгах Лейбера все же прослеживается влияние литературы ужасов. Например, несмотря на комедийность приключений главных героев цикла о Фафхрде и Сером Мышелове, общая атмосфера книги скорее лавкрафтианская. Похождения двух воров-авантюристов разыгрываются на фоне заброшенных городов, спящих колдовским сном древних монстров и преданий о чудовищном знании древних, способном погубить непосвященных. Да и маги-советчики главных героев — Нингобль Семиглазый и Шильба Безликий — выглядят настоящими чудовищами из кошмаров. И все же книги Лейбера того времени — это либо фэнтези, либо научная фантастика. Создав в 1953 г. известный мистический роман “Ведьма” (Conjure Wife),  он по-настоящему вернулся в литературу ужасов только в 1977 г., когда вышла в свет его знаменитая книга “Богородица тьмы” (Our Lady of Darkness) .
Те же, кто не хотел расставаться с привычным жанром, темами и полюбившимися героями — вампирами, оборотнями или зомби, — должны были придумывать научное обоснование для своих романов. Именно так пришлось поступить Ричарду Матесону, издавшему в 1954 г. роман “Я — легенда” (I am Legend).  На страницах его книги в вампиров превратилось почти все человечество. Кроме главного героя — Роберта Нэвилла. И произошло это превращение под влиянием особой болезни, распространяемой бациллой, вызывающей болезненную тягу к крови. В конце романа схваченный вампирами Нэвилл понимает, что после смерти превратится в легенду, станет “графом Дракулой наоборот”, которым будут столетиями пугать детей. Сходное псевдонаучное объяснение пришлось придумать для своей книги и Джеку Уильямсону. В его романе “Темнее, чем вы думаете” (Darker Than You Think,  1940) он объяснял феномен оборотничества как проявление своеобразной мутации у отдельных людей. Подобная литературная инерция будет сохраняться десятилетиями.
Интереснейшие произведения ужасов создала в 40–50-е гг. XX в. американская писательница Ширли Джексон. Среди ее книг выделяется потрясающий роман “Призраки Хилл-Хауса” (The Haunting of Hill House,  1959), на долгие годы ставший образцом для современных сочинений о привидениях. Рассказывая историю группы исследователей паранормального, решивших на ночь остаться в заброшенном “Доме на холме”, Джексон избегает нарочитых эффектов, вроде появления пугающих зубастых монстров. Нет, писательница оказывается автором “саспенса”, используя прием сгущения напряженной атмосферы страха и ожидания невероятного. Книга завершается трагически. И хотя ни один призрак в саване не появляется на ее страницах, читатель понимает, кто виновник всего произошедшего. Сам “Хилл-хаус”, таинственный “Дом на холме”, заключивший в своих стенах неведомое зло.
И все же в эти годы происходит явная деградация жанра ужасов. С уровня один эта литература все чаще и чаще нисходит на уровень два, а то и три (особенно в кино). Бездарным сценаристам и режиссерам никак не удавалось ужаснуть зрителя. В лучшем случае напугать, а чаще всего — просто вызвать сильнейшее чувство отвращения. Постепенно по этому же пути наименьшего сопротивления начали идти и авторы книг. Гораздо проще оказалось живописать вывороченные внутренности или расчлененные трупы, нежели выдумывать действительно ужасающие сцены и ситуации.
Положение стало меняться лишь в 60-е гг. XX в. Эта эпоха переоценки ценностей, на которых зиждились надменные пятидесятые, стала эпохой революции в научной фантастике. Движение “Новой Волны”, подвергшее резкой критике наукообразную и рационалистическую фантастику “Золотого века”, обратилось к темам интуитивного и подсознательного. Страх как наиболее иррациональное чувство не мог не заинтересовать лидеров “Новой Волны”. Пугающие картины причудливых пейзажей и описания странных событий создавал духовный лидер “Новой Волны” английский писатель Джеймс Баллард в рассказах “Сторожевые башни” (1962), “И пробуждается море” (1963), “Утонувший великан” (1964), “Садок для рептилий” (1964). Другой авторитетный лидер этого движения, также британский фантаст, Брайан Олдисс написал произведение, вроде бы продолжавшее традиции литературы ужасов 30-х гг. Это “Слюнное дерево” (1965), повесть, за которую Б.Олдисс получил в том же году премию “Небьюла”. История невидимых существ, поселившихся на отдаленной английской ферме и постепенно высасывавших жизнь из ее обитателей, конечно, вызывала у читателей ассоциации со знаменитым рассказом Лавкрафта “Нездешний цвет”. При всей постмодернистской иронии, которой проникнут текст Олдисса, повесть остается одной из предтеч современной литературы ужасов, подъем которой начался в 70-е гг. XX в.
В 60-е же годы к мистической литературе опять начали обращаться авторы, казалось бы, уже крепко-накрепко прописанные по ведомству научной фантастики. Например, в 1962 г. Рэй Брэдбери выпустил свой известный роман “Надвигается беда” (Something Wicked This Way Comes).  Это чистейшей воды литература ужасов, хотя здесь нет потоков крови и никто не пожирает изуродованные тела мертвецов. Однако читатель, следя за противостоянием двух главных героев — мальчиков Вилли Хэллуэя и Джима Найтшейда — и хозяина передвижного цирка мистера Дарка, прекрасно понимает, что мистер Дарк — настоящее воплощение Зла. И дай ему волю — он спокойно зальет кровью весь мир.
Повышению интереса к “хоррору” способствовал феноменальный успех трех фильмов, сделанных в конце 60-х — начале 70-х гг. и основанных на романах ужасов. Это “Ребенок Розмари” (1968) Романа Поланского, “Экзорцист” (1973) Уильяма Фридкина и “Знамение” (1976) Ричарда Доннера. В фильмах и, соответственно, в романах Аиры Левина, Уильяма Блэтти и Дэвида Зельцера произошло неожиданное восстановление почти средневекового взгляда на мир. Главным героям противостояли не абстрактные и непонятные инопланетяне, вроде Великих Древних, не случайные порождения природы, вроде зомби-вируса, занесенного с Венеры, а реальные олицетворения Зла. В этих фильмах и книгах был представлен дьявол и его приспешники, творившие зло и жестокость осознанно и целенаправленно. И если в “Ребенке Розмари” героиня, движимая материнским инстинктом, капитулировала перед сатанистами и готова растить Антихриста, то герои “Экзорциста” и “Знамения” борются до конца. Хотя герой “Знамения” Роберт Торн и погиб, но он все же сумел нанести урон сатане. В “Экзорцисте” же священники вообще смогли одержать победу, изгнав демона из девочки Риган.
Эти произведения заложили фундамент основного направления современной англоязычной литературы ужасов — описания жестокого противостояния носителей Добра и Зла. И главным выразителем такого взгляда на развитие сюжета в книгах “хоррора” стал “Король американской мистики”, самый выдающийся автор ужасов второй половины XX в. Стивен Кинг.
Разумеется, у Кинга есть отдельные произведения, в которых конфликт выражен не столь явно. Некоторые его рассказы, даже самые известные и талантливые, строятся по знакомой нам схеме — “несчастные путники, случайно пересекшие запретную границу”. Это происходит, например, в рассказе “Дети кукурузы” (1978), где герои, заблудившись, оказываются в городе, над которым владычествует демон кукурузных полей — “Тот, кто обходит ряды”. В повести “Туман” (1976) С. Кинг использовал известную со времен “Франкенштейна” сюжетную ситуацию — “ученые, перешедшие в своих изысканиях грань дозволенного”. Военные эксперименты, проводившиеся у озера Лонг-Лейк в рамках “Проекта Стрела”, привели к тому, что на улицы обычного американского городка Брижтон проник странный туман. А под прикрытием этого тумана — невообразимые чудовища, уничтожившие почти всех жителей города.
В своих ранних романах Кинг изначально использовал модные в 70-е гг. XX в. теории паранормальных способностей людей (телекинез в романе “Кэрри” (Carrie,  1974), пирокинез в романе “Воспламеняющая взглядом” (Firestarter,  1980)). Здесь писатель еще не вводит четкой схемы противостояния Добра и Зла, предпочитая использовать псевдонаучные объяснения. Так, в романе “Воспламеняющая взглядом” главная героиня Чарлин Макги приобретает свои сверхъестественные способности после научных экспериментов, проводившихся американскими военными над ее родителями.
Однако почти параллельно в романах “Салимов удел” (Solent’s Lot,  1975) и “Светящийся” (The Shining,  1977) Кинг ясно говорит о сознательных носителях Зла и необходимости активно противостоять им. Отель “Оверлук” в “Светящемся” — это разумное и жестокое существо, только прикидывающееся обычным зданием. И победить его удается только благодаря тому, что отец главного героя Джек Торранс не дает Злу окончательно завладеть его душой и жертвует своей жизнью ради жены и сына. В “Салимовом уделе” ситуация противостояния видна еще четче. В отличие от книги Б.Стокера “Дракула”, заметно повлиявшей на роман С.Кинга, герои не провоцируют Зло на явление в мир. Нет, повелитель вампиров сам приходит в городок Салимов Удел. И главным персонажам приходится напрямую, с осиновыми кольями и крестами в руках бороться с бандами упырей.
В другом известном романе американского фантаста “Оно” (It,  1986) главные герои — группа подростков из городка Дерри — вынуждены вступить в борьбу с чудовищем, обитающим в заброшенных подземных ходах под городом. Этот монстр постоянно меняет обличье — то он предстает в виде злобного клоуна, то в форме рыбоподобного чудовища, то в образе гигантского паука. Это воплощение исконного Зла, и победить его удается с огромным трудом. Победа вызывает катастрофу, уничтожающую почти весь городок Дерри. Катастрофой приходится расплачиваться за победу над дьяволом, скупающим души людей, и обитателям городка Кастл-Рок в романе Кинга “Необходимые вещи”.
Однако наибольшего напряжения борьба между Добром и Злом достигает в фэнтезийном цикле Стивена Кинга “Темная Башня”. Этот цикл, начатый в 1982 г. небольшим романом (скорее повестью) “Стрелок” (The Gunslinger), был  написан Кингом под влиянием поэмы Р.Браунинга “Чайльд Роланд к Темной Башне пришел”. В первой книге американский фантаст изобразил некий параллельный мир, который “сдвинулся” — пережил катастрофу, затронувшую основы реальности. Стало распадаться и разрушаться все, даже время. И вот по этому рушащемуся миру идет странник Роланд Дискейн из Пмэада, последний представитель ордена Стрелков, хранителей Срединного края. Стрелок ищет Темную Башню — центр всей Вселенной. В последующих романах цикла (“Собрать троих” (Drawing of the Three,  1987), “Пустоши” (The Waste Lands,  1991) и особенно “Колдун и кристалл” (Wizard and Glass,  1997)) выясняется, что Роланд занят поисками Темной Башни потому, что еще в юности получил откровение — Башня начала рушиться, и ее падение приведет к торжеству зла в мире. Оказывается, на вершине Темной Башни добрые силы некогда заключили в плен повелителя зла — Кровавого Короля. Сейчас же Король готов вырваться нас свободу и уничтожить все мироздание. Стрелок и его товарищи избраны, чтобы помешать Кровавому Королю.
Эта мифологическая картина мира явно восходит к библейскому “Откровению Иоанна Богослова”: “Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы” (Откр. 20:7). С идеями, использованными в цикле “Темная Башня”, позже окажутся связаны и другие романы Кинга. Сам Кровавый Король появился на страницах романа “Бессонница” (Insomnia,  1995), его помощники действуют в романах “Сердца в Атлантиде” (Hearts in Atlantis,  1999) и “Черный дом” (Black house,  2001).
Невероятный успех книг Стивена Кинга вызвал к началу 80-х гг. XX в. настоящий бум литературы ужасов в США. Теперь уже некоторые фантасты стали уходить из научной фантастики в “хоррор”. Так поступил, например, Дин Кунц, начинавший в конце 60-х гг. как научный фантаст, но сейчас известный именно как автор книг ужасов. Создается впечатление, что даже некоторые известные американские фантасты под влиянием “бума на ужастики” начали создавать произведения в жанре “хоррора”. Но на самом деле это чаще делалось ради эксперимента и стремления проверить собственные силы на чужом литературном поле.
Известнейший американский фантаст Дэн Симмонс, автор знаменитых циклов о далеком будущем “Песни Гипериона” и “Эндимион”, начал свою литературную карьеру с романа ужасов “Песнь Кали” (Song of Kali,  1985), посвященного кровавым культам современной Индии. Позже он еще не раз возвращался к этому направлению в фантастике, написав целый ряд романов, среди которых выделяется книга “Лето ночи” (Summer of Night,  1991). Джордж Мартин в 1982 г. написал роман “Грезы Февра” (Fevre Dream),  заслуженно считающийся одним из лучших романов о вампирах в англоязычной прозе вообще. Роджер Желязны использовал идеи Лавкрафта о заговоре колдунов, готовых впустить Великих Древних в этот мир, создав прекрасный роман “Ночь в тоскливом октябре” (The Night in Lonesome October,  1993). П.Сомтоу, изначально выступивший с ярким научно-фантастическим романом “Звездолет и хокку” (The Starship and The Haiku,  1981), написал два интереснейших романа ужасов — “Вампирский узел” (Vampire Junction,  1984) и “Лунный танец” (Moon Dance,  1989).
К началу же 90-х гг. в английской и американской литературе появился целый “отряд” писателей, работающих исключительно в жанре ужасов. Это Ремсей Кэмпбелл, Клайв Баркер, Питер Страуб, Бентли Литтл, Роберт Мак-Каммон, Джеймс Херберт, Уитли Стрибер, Энн Райс и многие другие.
Отечественная литература почему-то всегда была бедна произведениями ужасов. Кроме упоминавшихся шедевров Гоголя и А.К.Толстого, на всем протяжении XIX в. даже и вспомнить нечего. Большинство писателей, если и вводили элементы ужасного, то предпочитали поступать так, как это сделал И.С.Тургенев в рассказе “Бежин луг”. Якобы жуткая история заканчивается юмористической развязкой, в которой в виде чудовища выступает деревенский парень, надевший на голову горшок. Да и в настоящих мистических произведениях, вроде “Призраков” (1864) или “Рассказ отца Алексея” (1877), Тургенев предпочитал скорее вызывать у читателя чувство переживания необъяснимого, нежели пугать его.
И позже русские писатели чаще предпочитали завороженно следить за контактами с потусторонним миром, нежели ужасать самой возможностью такого контакта. Мир зла у авторов “Серебряного века” выглядит скорее интересным, чем пугающим (например, в романе В.Брюсова “Огненный ангел” (1908)). Еще чаще силы зла вызывают брезгливость, а не страх, как “недотыкомка” у Ф.Сологуба. Дьявола оказывается возможным легко победить, как, например, в рассказе А.Куприна “Звезда Соломона” (1917).
Заметным исключением в русской литературе того времени выглядят романы В.Крыжановской (Рочестер) и книга А.Амфитеатрова “Жар-Цвет” (1895). Произведения Крыжановской, где действуют зловещие маги, представители жестоких исчезнувших цивилизаций, заставляют вспомнить писавшихся чуть позже текстах Лавкрафта и Кларка Эштона Смита. Роман же Амфитеатрова сделал бы честь и какому-нибудь современному автору литературы ужасов. Мистическая история о зловещих жрицах “Великой Оби”, реки мертвых, погубивших одного главного героя и преследовавших другого, держит читателя в напряжении от первой до почти последней страницы. Однако, идя на поводу у скептической части образованного общества, писатель снабдил роман рационалистическим истолкованием произошедших событий.
В советскую эпоху литература ужасов, конечно же, не имела ни малейшего шанса на нормальное развитие. Любые представления об ином, потустороннем мире, об ужасных и необъяснимых событиях могли быть заклеймены как пропаганда суеверий и “поповщины”. А уж это могло бы повлечь за собой вполне реальные неприятности для писателя, вплоть до тюремного заключения. Поэтому даже если советский фантаст и чувствовал подсознательную тягу к написанию пугающих произведений, то ему приходилось идти по пути, проложенному еще авторами готических романов. Все мистические события в книге объяснялись как действия либо природных сил, либо отрицательных персонажей. Так пришлось поступить даже И.А.Ефремову, заметно тяготевшему в своих ранних текстах к “хоррору”. Поэтому и явление призраков в рассказе “Озеро горных духов” (1944) объясняется как результат отравления героев парами ртути. И странные, пугающие шаги неведомого “Хозяина” в рассказе “Голец Подлунный” (1944) оказываются только слуховой галлюцинацией.
Виртуозности в написании именно такой псевдолитературы ужасов достиг Владимир Короткевич. Например, в романе “Черный замок Ольшанский” (1980) появление привидений объясняется просто — это оказывается оптическая иллюзия, вызванная особенностью конструкции старинных часов на башне.
Не слишком изменилась ситуация и в современной фантастической литературе. В начале 90-х гг. некоторые писатели пробовали свои силы в литературе ужасов, но вскоре к ней охладели. Хотя некоторые из них и создали запоминающиеся произведения в жанре “хоррора”. Например, Андрей Саломатов в 1987 г. написал жутковатый рассказ “Кузнечик”. Андрей Столяров еще в начале 80-х гг. XX в. создал мистическую повесть “Ворон”, где сгущена странная и заметно пугающая атмосфера почти потустороннего Санкт-Петербурга, тогда Ленинграда.
Позднее в отечественной фантастике именно Андрей Столяров сохранил интерес к мистической литературе. Он создает произведения, которые можно одновременно отнести и к литературе ужасов, и к чисто символическим текстам, принадлежащим скорее не к фантастике, а к “большой” литературе, так называемому мейн-стриму. В 2000 г. эти тексты были собраны автором в сборник “Наступает мезозой”. Среди них описанием по-настоящему пугающих событий выделяются повесть, давшая название сборнику, и рассказ “Всё в красном”. В рассказе, повествующем об истории современного оборотня, А. Столяров показывает, как современная жизнь превращает человека в уродливого монстра, расковывает в нем худшее, что есть у него в душе. В повести “Наступает мезозой” петербургский фантаст, пожалуй, в первый раз с такой силой в нашей литературе раскрывает тему запретного знания. Главный герой, ученый, одержимый идеей создания искусственной жизни, в итоге выводит в лаборатории настоящего демона. Попытка сравниться с Богом приводит к чудовищной гибели героя.
И все же А.Столяров создает свои произведения в рамках чисто русской литературной традиции описаний “ужасающего”. Автор стремится не столько описывать ужасающее событие, сколько использует его для иллюстрации собственных мистических или этических идей. Задачи напугать читателя, вызвать у него чувство отвращения или заставить пережить метафизический ужас сознательно не ставятся. Если же ощущение метафизического, потустороннего кошмара и возникает, это происходит побочно по отношению к главной цели, которую преследовал литератор.
Те же из современных писателей, что используют инструментарий и приемы западных авторов литературы ужасов, пока еще не создали столь же значительных произведений. “Отечественного Стивена Кинга” у нас пока не появилось. Однако среди фантастов нового поколения, работающих в жанре ужасов, хотелось бы выделить прежде всего Андрея Дашкова и Кирилла Бенедиктова.
Андрей Дашков известен отечественным читателям как чистыми произведениями ужасов, так и текстами фэнтези и научной фантастики. Однако даже в научно-фантастических его текстах (например, в романе “Двери паранойи” (2001)) заметен интерес автора не столько к рациональному обоснованию описываемого, сколько к мистическому взгляду на реальность. Но, как верно отмечает критик Игорь Черный, говоря об одном из романов харьковского автора, “чем больше вчитываешься в книгу Дашкова, тем менее страшно становится. Начинаешь понимать, что все это лишь игра. Порой даже становится весело”. Собственно же произведения ужасов А.Дашкова, составившие сборник “Мечты сбываются” (2001), постоянно колеблются между уровнем два и три — автор то пугает читателя, то словно сознательно провоцирует у него отвращение и рвотный рефлекс.
Интересные произведения в жанре ужасов создал К.Бенедиктов. Среди его текстов выделяются рассказы “Храм мертвых богов” (2001) и “Конкистадор в стране снов” (2003), будто возрождающие на новом этапе развития литературы традиции Кларка Эштона Смита, и недавно опубликованная повесть “Чужая квартира” (2003). В повести представлена еще одна интерпретация вампирского мифа. Только вампир в повести Бенедиктова не пьет кровь, а питается человеческими душами. И, столкнувшись с этим “пожирателем душ”, главная героиня студентка Жанна становится еще одной жертвой в бесконечном ряду тех, кто случайно перешел грань запретного. В своих произведениях К.Бенедиктов подчеркивает, что Зло существует рядом с нами, что его носители обитают не в ином мире, а здесь, буквально в двух шагах.
Иногда произведения в жанре ужасов вызывают возмущение наивных моралистов. Дескать, зачем пугать читателей могуществом зла, зачем пристально вглядываться в то, от чего больше всего хочется отвести взгляд. Один из таких критиков даже привел мне в качестве аргумента цитату из Ницше: “Когда ты смотришь в бездну, то и бездна всматривается в тебя”. Однако вряд ли подобные критики правы. Зло существует в нашем мире, и от этого никуда не денешься. Другой вопрос — как воспринимать это Зло. Быть ли готовым пассивно принимать его, рассматривая как неизбежную и неустранимую часть порядка вещей? Или активно бороться со Злом, как поступают герои лучших произведений современной литературы ужасов? Ведь для книг С.Кинга или, например, Р.Мак-Каммона характерна очень четкая этическая позиция. И даже если герой в них терпит поражение, в любом случае автор на его стороне. А не на стороне временно восторжествовавшего Зла. Чувство же абсурдизма реальности, характерное для книг ужасов первой половины XX в., сейчас отвергается большинством писателей-фантастов.
Сами авторы книг ужасов иронично относятся к попыткам найти оправдание их творчеству. Например, Лавкрафт в конце эссе “Сверхъестественный ужас в литературе” несколько высокомерно заметил: “Это узкая, но важная ветвь человеческого самовыражения, и потому она будет востребована лишь небольшой аудиторией читателей с очень чуткой восприимчивостью. Какой бы универсальный шедевр завтрашнего дня ни появился, рожденный иллюзией или ужасом, его примут благодаря высокому мастерству, а не симпатичной теме. И все же кто скажет, что черная тематика является неодолимым препятствием? Сверкающая красотой чаша Птолемеев была выточена из оникса”. А Бентли Литтл в романе “Университет” (University,  1995) привел явно пародийное, но вполне возможное оправдание занятий “хоррором” в литературе: “В голове у Яна созрела большая статья — или даже серия статей — о том, как чтение литературы ужасов закаляет читателя, незаметно укрепляет его способность противостоять реальному ужасу в жизни: смерти, потере близких, всякого рода несчастьям и катастрофам”. Наиболее же подробно остановился на этом вопросе Стивен Кинг в “Пляске смерти”. Но в конце концов, исписав несколько страниц самыми разными аргументами в защиту литературы ужасов, писатель признался: ему и его коллегам просто нравится писать произведения в жанре “хоррор”. Нравится и все.
Что ж, это, пожалуй, самая честная позиция. И пока писателям будет искренне нравится создавать талантливые произведения ужасов, у них всегда найдутся и заинтересованные читатели.
Те, кто готов испить порождающий странные видения напиток из ониксовой чаши Птолемеев.
Глеб Елисеев 

© Г.Елисеев, 2003.

Коротко об авторах

Бенедиктов Кирилл Станиславович (род. в 1969 г.) —  современный российский писатель-фантаст. Родился в 1969 г. После окончания Московского государственного университета учился в Колледже Европы (Бельгия), затем работал в Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ). В фантастике К Бенедиктов дебютировал еще в 1990 г., когда был опубликован его рассказ “Даргавс, город мертвых”. В конце 90-х гг. XX в. рассказы и повести писателя стали выходить в периодической печати; в 2001 г. был издан его роман “Завещание ночи”. К Бенедиктов — дипломант мастер-класса конгресса фантастов “Роскон-2002”.
Блох Роберт (1917–1994) —  американский писатель-фантаст, известный также как автор детективов и книг ужасов. Родился в Чикаго (США). Первым опубликованным фантастическим произведением Р.Блоха стал рассказ “Лилии”, изданный в 1934 г. Будучи другом Г.Ф.Лавкрафта, в многих своих произведениях писатель развивал идеи старшего коллеги. Например, под влиянием созданного Лавкрафтом мифа Ктулху написаны роман Блоха “Странные зоны” (1978) и сборник рассказов “Тайны червя” (1981). Из триллеров Р.Блоха, сочетающих элементы “чистого ужаса” и детектива, наиболее известна трилогия про безумного убийцу Нормана Бейтса, начатая в 1959 г. романом “Психо”, а также произведения, посвященные Джеку Потрошителю (рассказ “Навек ваш, Потрошитель” (1943) и роман “Ночь Потрошителя” (1984)). В 1975 г. фантасту была присуждена Всемирная премия фэнтези “за общий вклад в развитие жанра”.
Говард Роберт Ирвин (1906–1936) —  выдающийся американский писатель-фантаст, один из основателей жанра фэнтези. Родился в Пистере (США). Первым изданным произведением фантаста был рассказ “Копье и клык” (1925). Говард активно писал в самых разных жанрах — от вестерна до историй о спортивных рекордах. Однако наибольший успех выпал на долю его рассказов о Конане-варваре (1932–1936). Эпопея о непобедимом воине Конане стала образцом для многочисленных подражаний. В рамках собственно литературы ужасов Говард создал роман “Лицо-череп” (1929) и ряд рассказов, среди которых особо выделяются “Голуби ада” (1938) и “Долина червя” (1934). Покончил жизнь самоубийством.
Дансени Эдвард Джон Мортон Драке Планкетт, лорд, восемнадцатый барон Дансени (1878–1957) —  выдающийся ирландский писатель, поэт, драматург, эссеист, один из основателей литературного жанра фэнтези. Для творчества лорда Дансени характерны блестящее мастерство рассказчика, отточенный стиль, использование сложного символизма и собственной мифологии. Среди его произведений выделяются сборники рассказов “Боги Пеганы” (1905), “Время и боги” (1906), “Книга удивительного: хроника небольших приключений на краю света” (1912), “Рассказы об удивительном” (1916), романы “Дочь короля Эльфландии” (1924), “Последняя революция” (1951).
Лавкрафт Говард Филлипс (1890–1937) —  выдающийся американский писатель-фантаст, заложивший основы современной литературы ужасов. Родился в Провиденсе (США), где и прожил большую часть жизни. Несмотря на то, что из-за нервного заболевания Лавкрафт не смог закончить даже среднюю школу, он активно работал как журналист и редактор. Первым его изданным фантастическим произведением стала повесть “Герберт Уэст — воскреситель мертвых” (1921–1922). Помимо высокого художественного уровня рассказов Лавкрафта, для большинства из них характерна четкая связь с разработанной автором концепцией Вселенной (так называемым мифом Ктулху). Впоследствии миф Ктулху развивался многими американскими фантастами, работавшими в жанре ужасов, в том числе Р.Блох, О.Дерлет, Ф.Б.Лонг, С.Кинг, Б.Ламли и др. Среди рассказов и повестей Лавкрафта особенно выделяются “Безымянный город” (1921), “Крысы в стенах” (1923), “Нездешний цвет” (1927), “Зов Ктулху” (1928), “В горах безумия” (1936).
Меррит Абрахам (1884–1943) —  известный американский писатель-фантаст, один из ведущих мастеров научной фантастики и фэнтези США первой половины XX в. Родился в Беверли (США). В научной фантастике дебютировал в 1917 г., когда был опубликован его рассказ “Сквозь драконье стекло”. Можно отметить выдающийся вклад Меррита не только в фэнтези, где бесспорными шедеврами являются романы “Покорители Лунного бассейна” (1919), “Лик в бездне” (1931) и “Обитатели миража” (1932), но и в “чистую” НФ и литературу ужасов. (Среди его книг ужасов выделяются романы “Гори, ведьма, гори” (1932) и “Ползи, тень, ползи” (1934)). Меррит был не только писателем, но и известным редактором, возглавлявшим с 1937 г. журнал “Эмерикен Уикли”. Творчество Меррита оказало заметное влияние на многих известных мастеров американской фантастики, в том числе и на Генри Каттера, Кэтрин Мур, Эдмонда Гамильтона, Джека Уильямсона.
Олдисс Брайан (род. в 1925 г.)  — выдающийся английский писатель-фантаст, один из лидеров движения “Новая Волна” в англоязычной НФ 60-х гг. XX в. Родился в Ист-Дэрхеме (Великобритания). Во время Второй мировой войны Олдисс участвовал в боевых действиях в Бирме. После возвращения из армии работал продавцом в книжном магазине, затем начал заниматься журналистикой, писал критические статьи и рецензии. Первым опубликованным научно-фантастическим произведением Олдисса стал рассказ “Запись на преступника” (1954). Наибольшую известность Б. Олдиссу принесли его экспериментальные романы, вышедшие в конце 60-х гг., “Доклад о вероятности-А” (1968) и “Босоногий в голове: европейская фантазия” (1969), а также трилогия о вымышленной планете Геликония (1982-1985). Олдисс также является заметным критиком-фантастоведом, чьи достижения также отмечены литературными премиями (“Хьюго” в 1974 и 1987 гг., а также премия “Пилигрим”, присваивающаяся ассоциацией “Исследователи научной фантастики”).

Рэй Жан (настоящее имя Жан Раймон де Кремер) (1887–1964) —  известный бельгийский писатель-фантаст. Родился в Генте (Бельгия). Прожил бурную жизнь, много путешествовал, сменил несколько профессий, среди которых и такая экзотическая, как укротитель диких зверей. Публиковать свои первые очерки и рассказы начал еще в 1910 г., под псевдонимами Жан Рэй и Джон Фландерс. Из произведений Ж.Рэя наибольшей известностью пользуется роман “Мальпертуи” (1943), а также цикл о детективе Гарри Диксоне, специалисте по расследованию сверхъестественных преступлений и происшествий.
Саломатов Андрей Васильевич (род. в 1953 г.) —  российский писатель-фантаст. Родился в Москве, закончил Московский геологоразведочный институт, затем учился на факультете станковой живописи художественного училища. После этого А.Саломатов работал фотографом, художником, редактором в издательстве “Армада”. Первыми опубликованными произведениями писателя стали рассказы “Император” и “Праздник зачатия” (оба — 1989). А.Саломатов более всего известен как автор детской фантастики (повесть “Цицерон — гроза тимиуков” (1996) и др.). А.Саломатов — лауреат многочисленных премий, в том числе премии “Алиса” (“за достижения в области детской фантастической литературы”), премии критиков-фантастоведов “Филигрань”, премии Фестиваля анимационных фильмов в Суздале в 2003 г. (за лучший сценарий).
Смит Кларк Эштон (1893–1961) —  американский писатель-фантаст, поэт и скульптор, создатель известных произведений литературы ужасов. Родился в Лонг-Вэлли (США). Рано занялся литературой, сборники стихов К.Э.Смита стали выходить еще в 10-х гг. XX в. Первым фантастическим произведением писателя, появившимся в печати, стал рассказ “Последнее заклинание” (1930). Активно издаваясь в первой половине 30-х гг. XX в. на страницах журналов “Уиерд тейлз” и “Уондер сториз”, позже Смит фактически замолчал, предпочитая переиздавать написанное ранее. Писатель был недостаточно оценен при жизни, но интерес к его творчеству резко возрос в 70-е гг. XX в., когда американский фантаст и литературовед Лин Картер издал несколько тематических сборников рассказов К.Э.Смита — “Зотик” (1970), “Гиперборея” (1971), “Ксикарф” (1972) и “Посейдонис” (1973).
Столяров Андрей Михайлович (род. в 1950 г.) —  известный российский писатель-фантаст. Родился в Ленинграде (ныне — Санкт-Петербург). Закончил биолого-почвенный факультет Ленинградского государственного университета, после чего долгое время работал по специальности. Первым вышедшим в печати произведением А. Столярова стал рассказ “Сурки” (1984). Заметный представитель так называемой четвертой волны в советской фантастике, писатель привлек внимание читателей и критиков повестями “Мечта Пандоры” (1986) и “Третий Вавилон” (1988), рассказами “Некто Бонапарт” (1988) и “Изгнание беса” (1988). В 90-х гг. XX в. он создал целый ряд произведений в рамках литературы ужасов. Один из основателей литературного направления “турбореализм”. А.Столяров — лауреат многочисленных литературных премий, в том числе премии “Лунный меч”, присваивающейся на конгрессе фантастов “Странник”, в номинации “Мистика и хоррор” (2001).
Толстой Алексей Константинович (1817–1875) —  выдающийся русский писатель, оставивший заметный след в исторической литературе, в поэзии, в юмористической литературе. Родился в Москве. После окончания Московского университета находился на дипломатической службе. Некоторые произведения А.К.Толстого можно рассматривать в качестве ранних образцов литературы ужасов. К ним относятся повесть “Упырь” (1841), а также рассказы “Семья вурдалака” (1884) и “Встреча через триста лет” (1913).
Тургенев Иван Сергеевич (1818–1883) —  великий русский писатель, наиболее известный реалистическими произведениями. Родился в селе Спасское-Лутовиново (Орловская губерния), закончил Санкт-Петербургский университет. Известными произведениями русской литературы являются реалистические романы И.С.Тургенева “Рудин” (1856), “Дворянское гнездо” (1859), “Накануне” (I860), “Отцы и дети” (1862), повести “Первая любовь” (I860), “Вешние воды” (1872). Менее известно, что И.С.Тургенев был автором ряда мистических произведений, в которых присутствуют элементы таинственности и ужаса. В число таких сочинений входят повесть “Призраки” (1864), рассказы “Собака” (1866), “Сон” (1877), “Рассказ отца Алексея” (1877), а также некоторые из “Стихотворений в прозе” (“Конец света”, “Насекомое” (1882)).

СОДЕРЖАНИЕ 
А.Столяров 
Обращение к читателю      5
А.Толстой 
Упырь      7
И.Тургенев 
Рассказ отца Алексея      65
Г.Ф.Лавкрафт 
Дагон. Перевод с английского В.Эрлихмана       75
Лорд Дансени 
Бедный старина Билл.
Перевод с английского С.Лихачевой       80
А.Мейкен 
Огненная пирамида.
Перевод с английского А.Мельникова       85
Г.Ф.Лавкрафт 
Крысы в стенах. Перевод с английского В.Эрлихмана       105
Р.Говард 
В лесу Вильфор. Перевод с английского Р.Шидфара       123
Г.Ф.Лавкрафт 
Нездешний цвет. Перевод с английского В.Эрлихмана       128
Г.Ф.Лавкрафт 
Зов Ктулху. Перевод с английского В.Эрлихмана       155
А.Меррит 
Гори, ведьма, гори! Перевод с английского Д.Арсеньева       185
К.Э.Смит 
Вторая тень. Перевод с английского Р.Шидфара       295
Р.Блох 
Навек ваш — Потрошитель.
Перевод с английского Р.Шидфара       307
Ж.Рэй 
Кладбище Марливек.
Перевод с французского А.Григорьева       326
Ш.Джексон 
Лотерея. Перевод с английского В.Эрлихмана       336
Ж.Рэй 
Здравствуйте, мистер Джонс.
Перевод с французского А.Григорьева       344
Р.Блох 
Психо. Перевод с английского Р.Шидфара       348
Б.Олдисс 
Слюнное дерево. Перевод с английского О.Колесникова       466
А.Саломатов 
Кузнечик 518
А.Столяров 
Всё в красном      535
К.Бенедиктов 
Храм мертвых богов      567
Г.Елисеев 
Напиток из чаши Птолемеев (заключение)       586
Коротко об авторах      603

АНТОЛОГИЯ МИРОВОЙ ФАНТАСТИКИ. ТОМ  8
Генеральный директор      Директор по производству 
Г.Храмов      И.Кошелев
Главный редактор издательства      Редактор-корректор 
Е.Хлебалина      Н.Ипатько
Главный художник      Изготовление 
Е.Дукельская      оригинал-макета 
В.Левин, Ю.Никитина
Куратор серии 
А.Чулков      Набор 
О.Шевченко — начальник отдела
Ведущий редактор серии       Ю.Антонова
Д.Володихин      Н.Гольдман
О.Демидова
М.Коробко
Ответственный       Т.Поповская
редактор серии       Ф.Тахирова
Г.Елисеев
Художник 
Помощник       А.Грицай
ответственного 
редактора      Дизайн обложки 
Е.Бычкова      Е.Дукельская

Антология мировой фантастики. Том 8.
Изд. лиц. № 05330 от 09.07.2001. Подписано в печать 01.08.2003. Формат
6090/16. Бумага офсетная. Гарнитура “Гарамон”. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 38. Тираж 10 000 экз. Заказ № 0310170.
ЗАО Детское издательство “Аванта+”. 125047, Москва, Оружейный пер., д. 15,
стр. 1 (помещение ТАРП ЦАО г. Москвы).
Отпечатано на MBS в полном соответствии
с качеством предоставленных диапозитивов
в ОАО “Ярославский полиграфкомбинат”
150049, Ярославль, ул. Свободы, 97

Notes
[
←1
]
Находящийся напротив (фр.) .
[
←2
]
Кошмар (фр.) .
[
←3
]
Гостиница (ит.) .
[
←4
]
Фреска (ит.) .
[
←5
]
Дворец (ит.) .
[
←6
]
О Боже! Бедняжка! Проклятая дорога (ит.) .
[
←7
]
Синьор русский (ит.) .
[
←8
]
Книга большого формата (лат.) .
[
←9
]
Дневник (англ.) .
[
←10
]
Дух места (лат.) .